Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

«Вот черт! – возмутился про себя Картюхов, – говорит так, словно он сам революционер». Он взглянул на сидящего рядом с Рымарем есаула Пятирублева: у него на лбу складка между бровями, а в глазах презрение к той части аудитории, где находятся представители рабочего класса, интеллигенций и иногороднего населения. «А ведь прошляпили Военный совет товарищи большевики, отдали власть казачьей верхушке», – перевел Картюхов взгляд на сидящего в президиуме Дорошевича.

– …Провокационная деятельность контрреволюционеров создала национальное движение туземных народов области – чеченцев и ингушей, вызвала кровавый пожар войны с племенами, восставшими против мирного демократического населения края и нагло попирающими все блага свободы и человеческого права, – продолжал ораторствовать Рымарь. – Кровавый вихрь уже пронесся по Сунже, он уничтожил на своем пути целые станицы, села, хутора, он пахнул своим разрушительным дыханием на города: Грозный разгромлен, промыслы, имеющие государственное значение, сожжены, Владикавказ горит, многие станции железной дороги частью сожжены, частью разрушены. Ужас, кровь и огонь царят во всем крае.

– Пора залить этот огонь чеченской кровью! – выкрикнул из зала какой–то казак, и Картюхов узнал в нем Силантия Брехова. – Али мы не казаки, что дозволяем чеченам изгаляться над собой.

Весь зал забубнил, выражая свое отношение к брошенным репликам.

Рымарь поднял руку, как бы призывая присутствующих к порядку.

– Мы собрались сегодня для того, – зазвенел он повышенным от возбуждения голосом, – чтобы организовать вооруженные полки из казаков и послать их на помощь братьям-сунженцам. Кроме казачьих полков, у нас имеется отряд Красной гвардии при Совдепе и мортирный дивизион. Настало время положить конец злодействам наших исконных врагов.

– Красная гвардия участвовать в этой авантюре не будет, – раздался в ответ спокойный голос Степана Журко.

– Правильно! – крикнул из президиума Дорошевич и тронул свой франтоватый ус.

– Почему же правильно? – изогнул черную бровь Рымарь и повернулся к сидящему рядом Бичерахову, словно прося поддержки. – Неужели товарищи из Совдепа считают, что сидеть сложа руки, пока чеченцы придут сюда и начнут нас резать, как баранов, это правильно?

– Зачем же сидеть? – возразил Степан. – Нужно выяснить отношения с чеченцами путем мирных переговоров. Ведь мы их даже не позвали на наше заседание, чтоб узнать их точку зрения на создавшуюся ситуацию.

– Волка за то, что он овцу задрал, стреляют, а не выясняют с ним отношения! – выкрикнул Пятирублев.

– Ну, такую овечку, как терский казак, не так–то легко задрать, – усмехнулся Степан. – Она, однако, позубастее иного волка.

Лучше этого комплимента для сидящих в зале терцев вряд ли можно было придумать в данную минуту. Они заулыбались, округляя груди и оглаживая бороды.

– Ловко, чоп ему в ноздрю! – загомонили между собой. – Как это он... позубастей, говорит, волка, ха-ха-ха! Да мы, бывалоча, под Карсом с турецкой барсы шкуру спущали.

– Что и говорить, терский казак он и есть казак. Ишо неизвестно, кто первым кого подрал: чечен казака или казак чечена.

– Обое хороши, друг дружке не уважат...

Настроение делегатов резко изменилось. Напрасно Пятирублев кричал в свое оправдание, что насчет овцы он выразился фигурально, что не хотел этим сравнением ущемить самолюбие своих земляков – их воинственное настроение спало, как спадает вода в пруду, вытекая череда размытую паводком плотину.

– Предлагаю проголосовать, – попытался перекрыть «промоину» Рымарь – Кто за то, чтобы выступить в поход против чеченцев, прошу поднять руки.

Но Степан не дал ему осуществить свой маневр.

– Какое мы имеем право брать на себя эту позорную и крайне опасную миссию! – поднялся он с места и окинул делегатов горящим взором. – А не останемся ли мы одинокими в этой военной авантюре? Разве мы заручились согласием и поддержкой всех народов Терской области?

– А что вы предлагаете? – прищурился Рымарь. – Созвать съезд всех народов Терека?

– Я ничего не предлагаю, – не повышая голоса, ответил Степан. – Но коль так остро стоит вопрос о войне и мире с горцами, я – за съезд.

Его поддержали с мест Ионисьян и другие товарищи.

– И если таковой съезд примет решение объявить войну восставшим племенам, вы и ваши друзья подчинитесь этому решению?

– Глас народа – божий глас, – смиренно сложил на груди руки представитель Совдепа.

– Кто хочет высказаться по существу сделанного предложения? – обвел Рымарь взглядом загудевшую пчелиным ульем аудиторию.

Высказаться захотели многие. Высказывались за и против. Однако большинство представителей одобрило идею созыва всенародного съезда, правда со следующей оговоркой: «В работе съезда может участвовать все население Терской области: казаки, крестьяне, воинские части, рабочие и трудовые народы, кроме племен, восставших против мирных граждан».

Степан не стал настаивать на изменении этого параграфа резолюции: и без того сегодня одержана большая победа.

– Вася, – сказал он Картюхову, когда они шли вместе о ним из Военного совета в Совдеп. – Завтра же жмите с Терентием в Пятигорск к Кирову, сообщите ему о предстоящем съезде.

– Да разве Киров не во Владикавказе? – удивился Картюхов.

– Во Владикавказе, брат, сейчас царствует полковник Беликов со своими офицерскими сотнями, а он, к сожалению, не разделяет взглядов большевистских лидеров, – криво усмехнулся Степан.

«Правду, выходит, сказал золотарь», – подумал Картюхов. Сам он еще не разобрался толком в обстановке за столь недолгое свое пребывание в родном городе.

В это же самое время председатель Военно-революционного совета полковник Рымарь тоже давал указания.

– Немедленно, слышите, – говорил он своему помощнику Пятирублеву, нервно шагая взад-вперед по кабинету и рубя ладонью синий от табачного дыма воздух. – Стяните в Моздок все имеющиеся в нашем распоряжении казачьи сотни. Черт вас дернул, есаул, брякнуть на заседании об этой паршивой овце.

* * *

Бац! На оконном стекле появилось снеговое солнышко.

– Кто это хулиганит там? – подошла к окну Олимпиада Васильевна, или как ее называли за глаза ученики, «Лампада Васильевна». Она внимательно осмотрела покрытое мокрым снегом пространство между школой и собором, недоуменно пожала худыми плечами и вернулась к столу.

– Кто бросил снег? – спросил шепотом Казбек у соседки Нюры Федотовой, успевшей посмотреть в окно раньше учительницы.

– Какой–то черноблузник из реального, – шепнула в ответ Нюрка. – За угол спрятался.

Интересно, кто бы это мог быть?

– Он худой и носастый, как наша Лампада? – решил уточнить приметы реалиста Казбек.

– Нет, лицо у него вот такое, – провела Нюрка ладошками по своим румяным щекам, – и нос небольшой.

Ну конечно же, это Трофим Калашников! Кто ж еще, кроме него, припрется к приходской школе в такую дрянную погоду. Даже перемены не дождался, видать, очень важный хабар принес. Что же делать? До конца урока еще ого-го! Не раздумывая долго, Казбек задрал над головой руку.

– Что тебе? – спросила учительница.

– Выйти... – скорчил Казбек на лице страдальческую гримасу, – живот болит.

– Гм... есть надо меньше, – сделала вывод учительница и махнула рукой. – Иди да не задерживайся, я сейчас буду объяснять новый материал.

Казбек выбежал на улицу. На ней сегодня неуютно: под ногами лужи, над головой хмурые тучи, из которых сыплются на раскисшую землю мохнатые снежинки. Они тут же тают и лишь на перилах крыльца да на архитектурных выступах собора скапливаются пышными грудами, напоминая собою горностаевые меха, которые носит на своей шубе мадам Ганжумова.

Шлепая по лужам, Казбек обогнул угол школы, так и есть: за ним стоял его молочный брат Трофим Калашников.

– Ты чего? – спросил без лишних церемоний приходской ученик ученика-реалиста.

Трофим воровато посмотрел по сторонам, затем приблизил круглое лицо к худощавому лицу приятеля и горячо нашептал ему на ухо:

– Казаки сбираются... большевиков кончать.

– Каких большевиков? – вытаращился Казбек.

– Которые на съезд приехали. Кирова какого–то и еще одного – чудная фамилия. Степана вашего тоже...

– От кого ты узнал?

– Пятирублев говорил, если Киров с этим самым, что чудная фамилия, пойдут на съезде против казаков, кончать их будем. Я ночью проснулся на печке, а они за столом сидят.

– Кто?

– Пятирублев этот самый. А еще с ним Рымарь да косоротый осетин с луковским атаманом. И кровник твой. Ты только не проболтайся кому, а то Силантий меня, как того барана, подвесит за ноги к перекладине, он, знаешь, какой злой.

– Не бойся, я не проболтай, только Степану надо сказать.

– А где он?

– На съезде. В «Палас» ушел. Я просил, чтоб взял с собой. Не взял. Это, сказал, не кукольный театр, в школу, сказал, иди. Ты вот что, ма халар, подожди меня за оградой вон под тем деревом. Сейчас будет большой перемена... большая перемена, – поправился Казбек, – я незаметно оденусь и ранец возьму. Потом в «Палас» с тобой пойдем. Степану все расскажем. Может, за такой хабар он нас в «Палас» пустит. Там, должно, новую картину ставить будут. Хорж?

– Хорошо, – согласился Трофим.

Ох как долго тянется нынче урок арифметики! Проклятый купец из задачника: набрал где–то ситцу, и теперь ломай за него голову, сколько он заплатил за красный ситец и сколько – за синий. Возле доски стоит, переминаясь с ноги на ногу, Егор Боромяков. Он записывает мелом условия задачи.

– Ты что пишешь, балда? – оглядывается на него учительница: – «куп», «пуп». Какой еще пуп? Пиши полностью, без сокращений. Андиев! Ты о чем так глубокомысленно задумался?

Казбек вскочил с лавки, словно его укололи булавкой.

– А ну скажи нам, философ, сколько купец заплатил за двадцать аршин красного ситцу?

Казбек открыл рот, но ответ, казалось, застрял у него в горле.

– Иди, абалдуй, в «Иерусалим», отбей господу, столько поклонов, сколько аршин в обеих штуках материи.

Казбек подошел к иконе, осенил себя крестным знамением. Христос осуждающе глядел на него пронзительным взглядом. «Крестись не крестись, а я до тебя все равно доберусь», – казалось, говорил он мысленно провинившемуся ученику.

– На большой перемене останешься в классе, будешь решать задачу, – донеслось к нему от учительского стола.

Ну уж дудки, Лампада Васильевна! Там в «Паласе» Степан, которого грозятся убить казаки, а он должен отсиживать в классе за какого–то купца с его паршивым ситцем – не выйдет. Дождавшись, когда учительница, закончив урок, вышла из класса, Казбек схватил свой ранец, на бегу сорвал с вешалки куртку и, напялив на одно ухо шапку, вывалился с ватагой учеников из школьного помещения на свежий воздух. А еще через минуту он уже мчался со своим приятелем по бывшей Алексеевской, а ныне Красной улице к зданию кинотеатра.

Возле него собралось сегодня народу больше даже чем в день постановки оперы «Наталка-Полтавка». Только публика сегодня большей частью военная. Куда ни посмотришь, всюду толпятся казаки, солдаты и офицеры. Последние держатся особняком. Они попыхивают папиросами и многозначительно ухмыляются, провожая презрительными взглядами проходящих мимо штатских делегатов съезда.

У дверей «Паласа» стоит вооруженная охрана: несколько красногвардейцев из совдеповской роты и столько же казаков из пятирублевской сотни. Друг на друга посматривают искоса.

– Вы куды это претесь? – окликнул мальчишек охранник-казак, преграждая им путь к двери прикладом винтовки.

– Нам к Степану Журко надо, пропускай, пожалуйста, – приложил ладонь к груди Казбек.

– Какой еще к черту Журко! Я вам счас покажу такого Журко, что жарко станет! – загремел казак. – А ну, уматывайте отселева, покель я добрый. Тут и без вас всякой шантрапы понабилось – своим станичникам как бы места хватило.

Пришлось отступить. Но тут вмешался охранник-совдеповец.

– На ребятишек налаял, как кобель из подворотни, – усмехнулся он, поправляя на плече винтовку.

– Ну-ну, погутарь у меня, – насупился казак.

– Не нукай, не запрег, – огрызнулся красногвардеец и повернулся к мальчишкам. – Чего вам, огольцы?

Казбек повторил просьбу.

– А зачем тебе Журко? – поинтересовался красногвардеец.

– Очень важное дело есть, – увильнул от прямого ответа Казбек и просительно улыбнулся. – Пусти, пожалуйста.

– Подождите тут, а я пойду пошукаю, там сейчас как раз перерыв, – пообещал красногвардеец в пику охраннику-казаку, скрываясь за тяжелой дверью.

Вскоре он вернулся. Вместе с ним вышел из «Паласа» и Степан.

– Что случилось? Почему, ты здесь, а не в школе? – встревожился он.

– Пойдем скорей в сторону, – схватил его за руку Казбек, – очень важный хабар тебе скажу.

Степан недоуменно пожал плечами, но тем не менее уважил просьбу малолетнего шурина.

– Вот ему спасибо скажи, – показал Казбек пальцем на Трофима и, облокотившись на чугунную ограду Стефановского собора, рассказал Степану все, что услышал от своего дружка...

...Неблагодарные эти люди – взрослые. Их, можно сказать, от смерти спасают, а они вместо того, чтобы пропустить своих благодетелей в кинотеатр, отсылают обратно в школу. Сами будут смотреть кинокартину, а им опять: решай задачки. И почему так в жизни устроено, что хочется всегда туда, куда не пускают?

Что же делать? Не возвращаться же на самом деле в школу, где ждет тебя за самовольный уход «Иерусалим» с поклонами или «Стена плача» со стоянием на коленях позади доски. Хорошо Мишке с Шлемкой: им не надо учить уроки и подставлять ладони под учительскую линейку. Околачиваются сейчас где–нибудь в артдивизионе возле пушек иди сидят дома на печке и режутся в подкидного дурака.

– Может, и мы пойдем к пушкам? – предложил Трофим.

– Пойдем, – без всякой охоты согласился Казбек.

Ребята, опустив головы, побрели по Стефановской улице, сплошь запруженной конями приехавших на съезд делегатов из станиц и сел Терской области. За неимением коновязи они привязаны поводьями уздечек за железную ограду Стефановского собора. Между ними похаживает пожилой казак в шубе и с кнутом в руке.

– Покрутись ты мне тута, покрутись! – грозит он кому–то вишневым кнутовищем. – Аль сроду коней не видал? Вот огрею по спиняке...

– А что мы тебе сделали? – донесся из–за лошадиного крупа детский голос, и ребята сразу узнали в нем голос Мишки Картюхова.

– А то, что надысь один вот такой же мазурик крутился возле коней, крутился да и укрутил стремена с седла.

– Мишка! – крикнул Казбек, пробегая мимо сердитого казака. – И Шлемка здесь! А мы думали, вы возле красногвардейской казармы, мы тоже туда шли.

– А чего там нынче делать, возле казармы? – шмыгнул носом Мишка, маскируя радость от встречи с приятелями. – Пушки в снегу, а в казарму батя не пущает, говорит, тут казарма, а не театр.

– Нас тоже не пустили в «Палас», – пожаловался Казбек.

– А нас пустят, – вызывающе заявил Мишка и цвыкнул сквозь зубы.

– Кто ж вас пустит?

– Знаем кто, трепаться не будем. Кокошвили – киномеханик, понял? Мы ему с Шлемкой «динаму» крутим во время сеанца, а он нам дает за это глядеть в окошечко. И сегодня даст. Пошли, Шлемка.

– Постойте! – взмолился Казбек, хватая Мишку за рукав его драной фуфайки. – А как же мы?

– Почем я знаю? – выдернул рукав Мишка. – Небось, когда вы с Трофимом «Умирающего лебедя» глядели, то про нас не думали. На балконе как господа сидели, а мы с Шлемкой вам, паразитам, фильму крутили.

– Так мы ж по билету, – вздохнул Казбек. – Нам Сона купила.

Мишка еще некоторое время полюбовался несчастным видом «господ», потом снисходительно усмехнулся и обратился к Шлемке:

– Возьмем, что ль?

– Конечно, возьмем! – заулыбался Шлемка. – Они же не виноваты, что им тогда билеты купили. А хорошо, должно быть» с балкона картину глядеть...

– Еще как хорошо, – подтвердил Казбек, шагая вместе с друзьями к Католической улице, что пролегала параллельно главной.

Дойдя до перекрестка, мальчишки свернули влево и вскоре очутились во дворе «Паласа», с тыльной его стороны. В нем слышался гул человеческих голосов. В его огромных окнах-дверях желтел ламповый свет. Мальчишки подошли к двери кинобудки.

– Замок не висит, значит, Кокошвили там, – шепнул Мишка, поднимаясь на покрытый снегом порожек со следами галош фабрики «Скороход». Он постучал тихонько в филенку двери. В ответ – ни звука. Тогда он подергал ручку, она была заперта.

– Нет его, ушел, – вздохнул Мишка и вдруг увидел торчащий из нутряного замка ключ. Не веря себе, он повернул его раз-другой, и дверь открылась. Из нее пахнуло лаком, машинным маслом и табаком, а в глаза бросилась табличка «Не курить!», прибитая на стене перед киноаппаратом, стоящим на столе и заглядывающим в зал через верхнее квадратное оконце. Тут же на столе лежал снятый с двери висячий замок.

– Тс-с! – погрозил пальцем Мишка своим друзьям. – Закрывайте дверь и не сломайте впотьмах чего–нибудь. Мы с Шлемкой будем глядеть со стола в верхнюю дырку, а вы – в нижнюю. Только ящик с кином поставьте, а то не дотянетесь.

– А как же в одну дырку двоим глядеть? – спросил Казбек.

– «Как, как», – передразнил недогадливого зрителя предводитель ватаги. – Ты гляди правым глазом, а он пущай глядит левым – вот и все.

«Как в цирке», – вспомнил Казбек прореху в парусине ярмарочного балагана, приникая глазом к смотровому окошку. Вначале он увидел выложенную белыми изразцами печь между выходными дверями зала. На ней, он знает, есть картинка, сделанная из такого же белого камня: голый дядька с дубиной в руке замахивается на гривастого льва. Затем он увидел сцену с длинным красным столом посредине и с трибуной слева. За нею стоял полковник Рымарь в черной черкеске с золотыми газырями во всю грудь и что–то громко говорил, обращаясь то к сидящему за красным столом президиуму, то к переполненному народом залу.

Казбек прислушался.

– ...Терпение наше иссякло, – говорил Рымарь. – Пора дать отпор зарвавшимся племенам, которые своими разбойничьими действиями вносят раскол и вражду между народами нашей области и всей России в целом.

– На волка помолвка, а кобылу заяц задрал, – выкрикнули из президиума. – Не чеченцы повинны в образовавшейся смуте.

– А кто же? – обернулся к столу Рымарь, сжигая взглядом сидящего неподалеку от председателя съезда коренастого, с зачесанными назад волосами делегата в рубашке-косоворотке и простой рабочей куртке.

– Те контрреволюционно настроенные элементы, которые сеют смуту между казаками, чеченцами и другими народностями Кавказа, – ответил делегат полковнику.

– Слишком расплывчатая формулировка! – усмехнулся Рымарь и стал подобно фокуснику вытаскивать из внутреннего кармана черкески телеграфную ленту. – Вот слушайте, что нам сообщают с места кровавых событий, – и он, вытянув ленту перед своими глазами, прочитал телеграмму из Гудермеса с просьбой о срочной помощи осажденным чеченцами казакам под станицей Ермоловской. – Вот где ясная формулировка, не правда ли? – потряс лентой у себя над головой Рымарь. – Военная секция нашего совета мобилизовала и подготовила к походу полки, и уже дан приказ о наступлении их на Чечено-Ингушетию.

– Браво! – гаркнули из средины зала.

– Пособим братьям-сунженцам!

Полковник Рымарь под аплодисменты делегатов торжествующе отошел от трибуны, а к ней направился бледнолицый человек с черной бородкой, которого председательствующий назвал товарищем Буачидзе.

– Вспомнил! – шепнул Казбеку в ухо Трофим.

– Чего? – повернулся к нему Казбек.

– Да этого... большевика, которого казаки кончать хотят, – Буачидзе.

– Грузин, должно...

Ребята вновь приникли к окошку.

– Граждане делегаты! – протянул руку в зал Буачидзе: – Если уж зашел разговор о ясности формулировок, то давайте доведем его до полной ясности (по залу прошелестел смешок). Не помощью грозненцам называется объявленная чеченцам война, а провокацией, рассчитанной на фанатизм и невежество народных масс. Не чеченцам и не казакам понадобилась эта позорная война, она понадобилась тем из них, кому страшно потерять нажитые на чужом поту и крови миллионы и принадлежащие им не по праву земли. Господам Чермоевым, князьям Каплановым, казачьей верхушке понадобилась эта война, чтобы взбаламутить омут межнациональных страстей и под шумок задавить революцию...

Резкий свист раздался в зале, и Казбек увидел как какой–то рослый офицер держит во рту пальцы, точь-в-точь, как это делает Мишка, когда вызывает его из дому на улицу.

– В четыре пальца? – с восхищением проговорил Мишка.

– Долой! – крикнули в зале. – Не желаем слушать!

Буачидзе усмехнулся, снова протянул в зал руку.

– Недаром сказано, что правда глаза колет. Но и то верно: «Веревка хороша длинная, а речь – короткая», – как говорят на моей родине. Уходя с трибуны «долой», я как представитель социалистического блока решительно требую отменить приказ Военно-революционного совета о походе на Чечню. Не к вражде между народами, а к дружбе и братству надо вести трудящиеся массы. Только в союзе...

Но что он сказал дальше, ребятам не удалось дослушать: в кинобудку вдруг ворвался дневной свет, и вместе с ним несколько мужчин, среди которых ребята тотчас узнали киномеханика Кокошвили и слесаря с завода Загребального Терентия Клыпу.

– Это еще что такое? – возмутился Кокошвили, увидев непрошеных гостей. – Как вы сюда попали?

Мальчишки повинно склонили головы.

– Мы пришли «динаму» крутить, думали, картину показывать будете, – стал оправдываться Мишка.

– Накрутить бы вам уши, – проворчал-киномеханик. – Киров еще не выступал с речью?

Мишка пожал плечами:

– Кто-зна... Там Рымарь говорил, а еще этот, с черной бородой.

– Буачидзе?

– Ага, он.

– Так чего ж вы стоите?

– А что?

– Дуйте отсюда, чтоб вашим тут и духом не пахло.

Мальчишки один за другим выкатились за порог кинобудки. И что это за жизнь в десять лет: отовсюду гонят тебя, как какую–нибудь собаку!

...Съезд продолжал свою работу. С трибуны звучали зажигательные речи, и зал отзывался на них то готовностью идти в поход против «восставших племен», то желанием пойти с этими племенами на мировую – в зависимости от настроения того или иного оратора.

Степан сидел в передних рядах партера и с нетерпением ждал, когда же к трибуне выйдет Мироныч, хотя и знал, что социалистический блок съезда поручил ему выступить в прениях последним.

К трибуне подошел еще один оратор, и Степан узнал в нем Силантия Брехова. На нем синяя гвардейская черкеска с медалями на посеребренных газырях, дорогой кинжал на поясе. Он по примеру других выступающих налил себе в стакан воды из графина, понюхал, сморщившись, поставил на место. А в зале засмеялись: «Не чихирь, однако».

– Гражданы и казаки! – сказал он хрипло и ткнул пальцем в президиум, – все вы слыхали, как гутарил тута вот тот грузин. Ну чего он знает о нашей жизни? Им-там, за своими горами, чечены братами кажутся. Их бы на наше место – узнали бы почем фунт лиха. Рази ж нам война нужна? Да ить куды ж от нее денешься, ежли к тебе с ножом к горлу. Он ить, тот самый чечен, не спрашуеть у меня, хочу я воевать а ли как, он бьеть наших в Терской да на Сунже; а мы – терпи.

– Верно! – крикнули из зала.

И Степан узнал в крикнувшем Пятирублева.

– Не думаю, – отозвался на выкрик сидящий в президиуме Киров. – Я разговаривал в поезде с одним чеченцем, он уверял меня, что горцы не хотят войны с казаками.

– Ну да, теперь они не хотят, когда паленым запахло, – ухмыльнулся Силантий. – А чего ж доси думали? Сколько нашего брата-казака пострадало от них.

– А вы сами тоже пострадали? – опросил Киров.

– Еще чего не хватало.. Ить я, почитай, в самом Моздоке живу. Но ежли им поблажку дать, то они к нам доберутся. Вон в Терскую наведывались уже... Да что я вас уговариваю, как дитев, – озлился вдруг оратор. – Аль вы сами не знаете. Еще мой дед говорил, как при Шамиле в Тереку ни воды зачерпнуть, ни коня напоить нельзя было.

– Ты нам, дядя, про царя Гороха расскажи! – крикнули в зале.

– А, пошли вы... – махнул рукой Силантий. – Вам как путевым гутарят, а вы надсмешки строите. Мой сказ один: идти немедля воевать.

Ему зааплодировали. Послышались громкие возгласы: «В добрый час!», «Айда в поход!». В противовес этим воинственным призывам тотчас понеслись ж президиуму и мирные призывы: «Не надо нам войны!», «Заткнись; вояка!».

В зале поднялся невообразимый шум. Председатель неистово тряс колокольчиком, призывая делегатов к порядку, но его звона почти не было слышно.

«Ну чего тянешь? Пора выступить!» – обратился мысленно Степан к Кирову.

За окнами кинопаласа спустились на землю скоротечные зимние сумерки. Киров продолжал сидеть в президиуме, внешне спокойный, словно речь шла на заседании съезда не о разгорающейся на Тереке гражданской войне, а о самых обычных житейских делах. Но Степан видел по заметным одному только ему признакам, как он волнуется. Наконец Киров подошел к трибуне. Привычным взмахом пятерни пригладил прямые, зачесанные назад волосы, окинул притихших при его появлении делегатов мягким, всепонимающим взглядом.

– Товарищи и граждане! – начал он свою речь тихо и просто, – первое слово новой революционной власти было мир. Так неужели мы от имени съезда объявим войну чеченцам и ингушам? Кто будет торжествовать тогда? Только черные силы, которым нужна война, чтобы потопить революцию в крови. Простому трудовому народу война не нужна, ему нужен – мир.

Степан, забыв про духоту, как и прежде, всецело отдался во власть этого грудного, проникающего в самую душу голоса. В нем, этом голосе, ни крикливости, ни каких бы то ни было ораторских эффектов, но не слушать его было нельзя и нельзя было ему не верить. Казалось, никогда еще Мироныч не говорил с такой неотразимой силой убеждения, с такой глубокой любовью к людям, с верой в их добрые начала. Настороженная, как взведенный курок, тишина повисла в насквозь прокуренном зале кинопаласа, тускло освещаемом двумя керосиновыми лампами, стоящими на столе президиума. Слышно было, как взволнованно дышали делегаты.

А Киров, не повышая голоса, говорил... о гражданской войне, уже фактически поделившей Россию на два враждебных лагеря, о первом декрете Советской власти, стержнем которого является слово «мир», о стекающихся со всех сторон на Кавказ силах черной контрреволюции.

– Думаете, с добром пожаловали на Терек графы Шереметьевы и князья Голицыны? – прошелся Киров взглядом по первым рядам делегатов – представителям терского казачества, и Степану бросилось в глаза, как Бичерахов качнулся в сторону, словно намереваясь спрятаться от пытливого взгляда большевистского оратора. «Криворотая лиса, – с неприязнью подумал он о бывшем корниловце, – чует, подлая, чье мясо съела». Невольно пришла на ум встреча с ним в салон-вагоне на станции под Петроградом. Степан перевел взгляд с Бичерахова на сидящего в президиуме по соседству с Буачидзе Рымаря. Нет, не этот, похожий на чеченца казачий полковник, главная фигура в контрреволюционном заговоре. Слишком горяч и прямолинеен. Он вернулся взглядом к Бичерахову. Вот кто ведет игру вместе с укрывшимися от революции в Черноярской князьями. Вот от кого исходит иезуитская мысль покончить из–за угла с большевистскими лидерами. Мироныч ничего не знает о готовящемся покушении. И не узнает до конца съезда. Пусть работает спокойно, насколько это возможно в такой нервозной обстановке. У дверей «Паласа» утроены охрана и патрули, в кинобудке начеку Кокошвили с красногвардейцами.

– Эти стервятники за тысячи верст чуют запах крови, льющейся уже по их вине на берегах Сунжи и Терека, – продолжал Киров. – Они слетаются сюда на свой зловещий пир, который готовят, пытаясь ввергнуть народы Терека в братоубийственную войну.

Делегаты, затаив дыхание, следили за его мыслью. Полковник Рымарь, чувствуя свое поражение, нервно шевелил пальцами. В это время из фойе отворилась дверь, и в зал, шатаясь, ввалился казак в разорванной черкеске и с замотанной окровавленным бинтом головой.

– Братцы! – обвел он участников съезда взглядом безумно вытаращенных глаз. – Сидите, значица, братцы, а нас нехай тама бьют?

Тишина взорвалась, словно курок сорвался с боевого взвода.

– Гля, што сделали зверюги с православным человеком!!! А нас тутока баюкают, неначе грудных дитев.

– Докель нам терпеть такую злодейству!

Председательствующий взмахнул колокольчиком:

– Граждане делегаты, прошу соблюдать порядок! Ты откуда, служба? – обратился он к окровавленному незнакомцу.

– С Воронцовской станицы, – облизал пересохшие губы казак. – Обозом шли к Гудермесу, на нас наскочили – всех порубали вчистую, один я уцелемши...

Зал продолжал гудеть в порыве негодования:

– Довольно разговоров! Айда в поход!

«Поднесла тебя нелегкая, – попенял мысленно пострадавшему казаку Степан и с надеждой взглянул на Кирова: ну, говори что–нибудь, чего молчишь?

И тут сквозь гул воинственных настроений прорвался из задних рядов партера насмешливый голос: – А как ты попал в Воронцовскую, Ефим?

Степан обернулся: да это же стодеревский богомаз Тихон Евсеевич. Поднявшись с места, он глядит на забинтованного вестника и язвительно улыбается.

– Что ж ты молчишь? – продолжал задавать вопросы Тихон Евсеевич. – Или корова язык отжевала или скакал ты сюда не на маштаке, а на мерине?

– Какой еще мерин? – зло крикнул сидящий рядом с Бичераховым офицер. – Что вы тут балясы разводите?

– Он знает, о каком мерине речь идет, – ответил Тихон Евсеевич все так же невозмутимо-насмешливо. – Не ожидал я от тебя, Ефим, таких фокусов. Кто это тебя надоумил так вырядиться?

– Ну чего привязался? – огрызнулся названный Ефимом. – Я тебя знать не знаю и ведать не ведаю.

– Зато я тебя знаю хорошо, – посерьезнел голосом Тихон Евсеевич и обвел делегатов торжествующим взглядом. – Это, граждане, стодеревский житель Ефим Дорожкин. Я его утром в духане Гургена видел.

– Так это он, стало быть, от чихиря шатается? – крикнул кто–то и закатился хохотом. – Ой мать моя! А я думал, он от раны ослабевши...

В зале – оживление, свист.

Тут только и Степан узнал в пришельце Недомерка, так вдохновенно рассказывавшего на сходе в Стодеревской про то, как его избавил от неминучей смерти на германском фронте Микал Хестанов. «Не случайно, значит, я видел их вместе возле Казачьего совета», – подумал Степан и снова посмотрел на Кирова.

– Ну что ж, как говорится, шутка лучше брани, особенно если выходит эта шутка кое-кому боком, – улыбнулся Мироныч и прошелся пальцем между воротником рубашки и шеей, словно ослабил сдавившую горло петлю. А еще говорится: «Один день худого мира лучше одного года хорошей войны». Мне кажется, пора нам переходить от слов к делу. Давайте пошлем делегацию к горцам о приглашением прибыть на наш съезд, чтобы совместными усилиями разрешить все спорные вопросы...

Зал снова умолк, стараясь не пропустить ни словечка из кировской речи. И когда Мироныч закончил ее лозунгом: «Да здравствует демократическая республика рабочих, солдат, крестьян, казаков и горцев!», делегаты некоторое время молчали, словно приходя в себя, и, только увидев, что Киров отходит от трибуны, зааплодировали ему горячо и дружно. У многих из них стояли в глазах слезы. Даже особенно воинствующие казаки притихли, придавленные величием момента. И лишь Рымарь не поддался миролюбивому настроению.