Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Но Степан отклонил его кандидатуру.

– Лучше съездить в станицу мне самому, – сказал он, немного поразмыслив. – Во-первых, мне нужно повидаться с Тихоном Евсеевичем – он только что вернулся из заключения, а во-вторых, я приглашен туда в гости. Правда, некстати отказался, но теперь... – Степан поднял кверху палец, —поеду с удовольствием.

И вот он едет на казачьей телеге по лесной колдобистой дороге, сидя спина к спине со своим тестем Данелом, к этому симпатичному казаку Кондрату, что сидит в задке телеги и время от времени наливает в чапуру чихирь из кубышки:

– Держи, ма халар.

Данел берет в руки чашку и, прежде чем выпить ее содержимое, произносит тост:

– В лесу бегают звери, в реке плавают рыбы – каждый живет там, где ему лучше всего. Пусть и нам, ма халар Кондрат, будет так же хорошо, как белке на дереве, а рыбке в воде.

Старик Чора тоже сидел на телеге и говорил тосты, но это было еще при въезде в лес. Сейчас он лежит в арбе, которую тянет по дорожной колее Красавец вслед за казачьей телегой.

В лесу прохладно. Солнце только что выбралось из древесной чащи и, видимо, само не успело согреться после ночного сна в терской сырой низине. Терпко пахнет прелой листвой. А может, это наносит от чапуры, которую снова держит в руке раскрасневшийся от выпивки тесть.

– А мы проедем здесь? – спрашивает он у хозяина телеги.

– Попробуем, – отвечает тот. – Чем тащиться через Дурной переезд, лучше лесом. Дорога, правда, не дюже, зато вдвое короче. Нам только музгу ^[20] проскочить. Давай, брат Данила, ишо по одной за то, чтобы в музге, стал быть, не того...

– Давай, – соглашается Данел и заводит очередной тост: – Пусть как рыбка на дереве...

Степан усмехнулся: его тоже хотели заставить произносить тосты, но он наотрез отказался. «Зачем на свете живет?» – пожал плечами тесть. А Кондрат философски заметил: «Нам больше достанется».

Хорошо все–таки в лесу. После городской духоты. После собраний, заседаний, митингов. Степан откинулся спиной на солому, закрыл глаза. Не думать хоть тут? Но как не думать, если в Совдепе последнее время все сильней разгораются нездоровые страсти и некоторые его члены чуть ли не в открытую флиртуют с представителями из, враждебного лагеря. Какая общность интересов может быть, например, у Игната Дубовских с заведующим военным отделом Казаче-крестьянского совета полковником Рымарем? Ведь не так давно последний, выступая в Городской думе, открыто предложил «немедленно разогнать Советы и расправиться с большевиками». Хотя ничего странного нет в поведении меньшевиков и эсеров. Их соглашательская политика вполне устраивает городскую буржуазию и казачьи верхи. Иннокентий говорит, что даже отец Феофил записался в партию эсеров и отныне в своих проповедях призывает прихожан последовать его примеру, утверждая, что Иисус Христос по своей сущности был социалистом-революционером. Смешно? Нет. И то, что вокруг здания Казачьего совета частенько вьются клубком вооруженные всадники, словно пчелы вокруг своей матки, – тоже гораздо серьезней, чем это кажется большинству членов Совдепа.

Надо бы вновь выбраться во Владикавказ к Миронычу, еще раз посоветоваться с ним. Подумал – и тотчас же перед глазами появилось родное улыбающееся лицо с лучиками морщин на висках у глаз, а на экране памяти – не успевшие стушеваться картины той радостной встречи.

Степан пробыл тогда во Владикавказе несколько дней. Вместе с Кировым побывал на собраниях и митингах во многих районах города и за его пределами. Не везде их принимали с распростертыми объятиями. «Это наше собрание, зачем вы пришли?» – можно было услышать иной раз от представителей других партий и группировок, на что Киров с подчеркнутым удивлением разводил руками и, обращаясь к собравшимся, спрашивал: «Что же это такое? Где же свобода слова? А если я говорить хочу!» И собравшиеся кричали президиуму: «Дать Кирову слово!» Мироныч незаметно подмигивал Степану и шел к трибуне. Уж и доставалось тогда представителям других партий и группировок. Не человек – сгусток энергии. Степан едва успевал за ним: везде у него были дела.

Помнится, встретился им на проспекте издатель газеты. «Сергей Миронович! – обратился он к Кирову после обмена приветствиями, – где вас носит нечистая сила? Я уже забыл, когда в последний раз вас видел в редакции». «Но статьи мои вы видите в газете каждый раз?» – рассмеялся сотрудник редакции. «И когда вы их только пишете?» – пожал плечами хозяин редакции. «По ночам, уважаемый мой, патрон, по ночам, – помахал ему на прощанье рукой Мироныч, – такое уж нынче время. Привет сотрудникам!»

Ну вот, хотел не думать, а думы сами лезут в голову, словно мухи в горшок с патокой.

– А как мы с тобой вчера возле цирка, – донесся к Степану шепот с передка телеги, где сидят и правят лошадьми молочные братья. – Вот так номер, чтоб я помер! Бей свой своего, чтоб чужой боялся! Ты гляди, папаке своему не проговорись, а то будет нам дранцырей обоим. Ты где был, когда пожарники из кишки поливали?

– Под телега сидел, – прошелестел в ответ Казбеков голос.

– А я под сапетку залез, гляжу в дыры: ну и представления, почище чем в цирке. Ха-ха-ха! – закатился Трофим.

Мальчишки некоторое время делились воспоминаниями о вчерашней драке, а Степан слушал, удивляясь в душе, с каких пустяков может разыграться порой кровавая драма. Ах, сорванцы! Они не поделили прореху в балагане, а в Моздоке едва не началась война между казаками и чеченцами. Последние и так предельно возбуждены тем обстоятельством, что до сих пор не разрешен земельный вопрос в их пользу.

– Слушай, ма халар, – продолжал шептаться с казачонком Казбек, – тебя зовут Трофим, а почему, когда дрался, тебе кричал твой друг: «Под микитки его, Нестор?»

– Не Нестор, а Нестеров, – поправил Казбека Трофим. – Это меня в станице прозвали за то, что я хочу быть летчиком, как Нестеров. Ты знаешь Нестерова?

– Не...

– Нестеров – самый лучший летчик во всем мире. Он первый сделал на аэроплане «мертвую петлю».

– А ты как узнал? Кто тебе говорил?

– В книжке читал. Мне ее богомаз дал, он недавно из тюрьмы вернулся – он все на свете знает. Ты аэроплан хучь видел?

– Нет, – вздохнул Казбек – у нас в хуторе нет ни у кого, даже у Тимоша Чайгозты.

– В хуторе... – повторил Трофим с презрением в голосе. – Это ж не арба. Аэропланов, брат ты мой, даже в Моздоке нет.

– Они только в Москве да в Петрограде, да еще, на войне. Я, как вырасту, стану летчиком. А ты кем хочешь стать?

– Не знаю. Наверно, чабаном, как дядька Митро.

Казбек рассказал про свою службу у тавричанского помещика.

– Когда я стану летчиком, возьму тебя с собой в кабину, и полетим к твоему Холоду, – пообещал приятелю Трофим. – Я заложу над его хутором вираж, а ты сбросишь на него бомбу.

– Не, не надо, – испугался Казбек.

– Почему не надо? – удивился будущий летчик.

– В хуторе тетка Христина живет. Очень добрая, хорошая, как мать.

Ребята продолжали еще о чем–то говорить, но Степан уже перестал их слушать, он всецело отдался своим мыслям. Незаметно для себя он уснул – сказалось хроническое недосыпание из–за напряженной работы в Совдепе, – а когда проснулся, телеги уже подкатывала к беленьким хаткам под камышовыми крышами, посреди которых, как чабан среди овец, возвышалась зеленым куполом небольшая деревянная церквушка, обнесенная такой же деревянной оградой. «Где–то здесь живет Ольга, – подумал Степан, увидев возле одной из хат девочку-казачку, месившую босыми ногами глину. У нее круглое, курносое лицо, из–под белого платка выглядывает светло-русая косичка.

– Тпру! Приехали, – крикнул Трофим, натягивая вожжи взмыленным дальней дорогой лошадям и соскакивая с телеги на выжженную, солнцем землю. – Эй, казачка! Чегой–то пляшешь «лезгача» без пары? – обратился он к девчонке.

– Иди, казак, попляшем вместях! – ответно крикнула девчонка и широко улыбнулась, показав приезжим целый рот белых, как сахару зубов.

– Кто это? – шепнул Казбек Трофиму.

– Дорька Невдашова, – ответил так же шепотом Трофим, оглянувшись на Степана. – Невеста моя. А у тебя есть невеста?

– Нет, – признался Казбек.

Трофим посмотрел на него с сожалением.

– Ну ничего, беда невелика. Мы и тебе найдем невесту, в Стодеревах ими хучь пруд пруди, – пообещал он, беря лошадей под уздцы, чтобы, завести их в ворота, которые уже отворила хозяйка-мать, завидя издали спящего на возу мужа в обнимку с «дорогим гостечком».

* * *

Богато живут казаки. В хадзаре чего только нет: и стулья, и кровать, и стеклянный кусдон с красивой посудой – шкафом называется, и стол, покрытый белой скатертью... А уж на столе всякой еды – объесться можно. Так что когда Казбек вылез из–за стола, живот у него заметно выпирал под рубахой, а глаза посоловели, как у деда Чора после пятого тоста.

Взрослые, взбодрив себя чихирем, затянули песню про казака, поехавшего «на добром коне вороном» в чужие края, а мальчишки отправились на баз посоветоваться в отношении того, каким образом убить оставшееся до вечера время.

– Пойдем, я тебе аэроплан покажу, – предложил Трофим.

– А где он? – удивился Казбек.

– Сейчас увидишь.

Они прошли по базу мимо сажа ^[21] с хрюкающим в нем поросенком в огород.

– Вот гляди, – завел Трофим Казбека в буйно разросшийся бурьян у задней стены коровьего хлева. – Никому не показывал – тебе первому. Это «ньюпор», моноплан. Видишь, у него одно крыло?

Казбек взглянул на «ньюпор»: никогда бы не подумал, что корыто может быть аэропланом. До чего же все просто: к дну корыта прибита палка-ось и на нее надеты колеса от прялки (Трофим называет их «шасси»), к стенкам корыта вертикально прибиты еще четыре палки – по две с каждой стороны, – а к ним сверху приколочена гвоздями ржавая печная заслонка. На передней стенке корыта вращается на гвозде доска-пропеллер, на задней красуется «хвостовое оперение» – тоже доски.

– Садись полетаем, – предложил доморощенный авиаконструктор приятелю и первым забрался в кабину, из которой в бытность свою питались свиньи. Казбек примостился за его спиной, взялся за «расчалки».

– Держись! – крикнул Трофим и крутнул рукой пропеллер, другой рукой стиснул ручку управления – продетый в дырку от сучка дубовый дрючок. – Идем на взлет! Ууууу! – завыл он, подражая звуку работающего двигателя, – высота пятьдесят сажен. Что ты видишь внизу?

– Крапиву... – ответил Казбек.

– Лес, а не крапиву, – поправил его летчик. – Идем по кругу. Приготовиться к посадке! – с этими словами он «убрал обороты» и посадил аэроплан на «три точки».

– Вылезай, прилетели, – сообщил он изумленному пассажиру.

Казбек вылез из корыта, ухмыльнулся:

– Я думал, он правда летай.

– Индюк тоже думал, – насупился Трофим. – Видишь, у него мотора нет? Как же он полетит без мотора? Вот если бы втащить его на крышу и пустить вниз, тогда бы он полетел.

– А далеко полетит?

– Трофим пожал плечами:

– Может, до выгона, а может, до самого Терека, трудно сказать. Я давно думаю его испытать, да не с кем было втащить на крышу, он, знаешь, какой тяжелый.

– Ребят можно попросить.

– Ну их, они и так прохода мне не дают, дураки: «Нестеров да Нестеров». Давай завтра пораньше встанем и на вожжах заволокем на крышу.

– Давай, – согласился Казбек и тронул товарища за рукав. – Гляди, вон твой невеста пошел в огород.

Трофим присел в крапиву, потянул за собой Казбека:

– Сядь, а то увидит – смеяться будет: такая вредная ведьма.

– Почему ведьма? – удивился Казбек.

– Потому что с хвостом. У нее мать ведьма и бабка была ведьма – вся невдашовская порода сплошные ведьмаки.

– А где же у нее хвост? Никакой хвост не видно.

– Вот чудак, – усмехнулся Трофим. – Она же не кошка, чтоб хвост до самой земли. У нее хвостик маленький, вот такой, – показал он мизинец.

– Если она ведьма, зачем на нее «невеста» говоришь?

– Красивая она и смелая, – вздохнул Трофим. – Ты бы поглядел, как она в Тереке плавает – ровно чехонь. А знаешь что... пошли на Терек рыбу ловить. Заодно и скупнемся.

Мальчишки тут же, под стеной сарая накопали червей и, сняв с крыши ореховые удочки, отправились на рыбалку. Закинули у байдачной мельницы Евлампия Ежова – не клюет. Перешли на выгон или по-местному – гатку, к самым мосткам, на которых стодеревские бабы полощут белье. Сегодня на мостках никого нет.

– Забрасывай в заводину, – сказал Трофим, – а я пойду чуток дальше.. Тут самое уловистое место. Надысь я такого соменка завалил – страсть.

Казбек забросил удочку в указанное место, стал ждать поклевки. Солнце склонилось к макушкам деревьев на той стороне Терека, но по-прежнему палило немилосердно. Хорошо бы искупаться, сейчас, да одному страшновато. Воткнув удочку в берег, Казбек уселся на выгоревшую от зноя траву и, глядя на поплавок, задумался.

Чьи–то шаги нарушили ход его мыслей. Казбек повернул голову: справа от Крутых Берегов к мосткам приближалась молодая, закутанная белым платком по самые глаза казачка, с тазом, наполненным бельем, в одной руке и вальком – в другой. Не обращая внимания на рыболова, она расположилась на мостках и принялась охаживать тяжелым вальком холщовые подштанники – только брызги во все стороны да эхо на том берегу, как выстрелы из ружья. «Принесла тебя нелегкая, – подумал Казбек, – разогнала всю рыбу. Надо сматываться в другое место». Но именно в этот момент ныряющее в мутных круговоротах гусиное перо легло вначале на воду, а потом стремительно ушло в глубину. Казбек схватил удилище, дернул кверху и почувствовал на конце снасти отрадную сердцу рыболова сопротивляющуюся тяжесть.

– Гляди–ка, какого мурзака словил! – услышал он одобрительный голос казачки, снимая с крючка серебристую рыбку и нанизывая ее на кукан. – А ты, оказывается, счастливый.

Казбек улыбнулся.

– Это ты, тетка, счастливый: он к тебе приплыл, – ответил он с рыцарским великодушием.

– Какое уж у меня счастье, вздохнула казачка. – Сижу, как твой мурзач на кукане: вроде и плаваю, да не уплывешь – привязанная.

– А кто тебя привязал?

– Кто привязал? – задумчиво повторила казачка. – Шут ее знает, должно, доля бабья. При живом муже живу не то вдовой, не то жалмеркой.

– Какой жалмеркой?

– Известно, какой... Э, да что с тобой гутарить, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло.

Опять это проклятое молоко! Казбек провел ладонью по губам: сухие, даже потрескались.

– Ты откель будешь, милок? – поинтересовалась казачка. – У нас вроде, в станице нет таких, чтоб с серьгами.

– С хутора, – удовлетворил ее любопытство юный собеседник. – К дядьке Кондрату в гости приехал с отцом.

– Так ты Данилов сын, выходит?

– Ага, – улыбнулся Казбек, – а как ты знал?

– Да уж знаю, – усмехнулась женщина. – На нее похож как две капли воды: глазищи такие же, только синие, да и все остальное...

– У кого? – спросил мальчик.

– А... это я так, про свое. – казачка склонилась над бельем, ударила вальком так, что брызги попали Казбеку на лицо.

Достирав белье, она сложила его в таз, вынесла на берег, а сама стала раздеваться.

– Отвернись, чего уставился? – прикрикнула на мальчишку, снимая юбку.

Казбек послушно отвернулся.

– Гляди, не зацепись за крючок, – предупредил он, услыхав шумный всплеск под берегом.

– Не боись, за твой не зацеплюсь, – рассмеялась купальщица, погружаясь в прохладную терскую струю. Вынырнув, протерла пальцами глаза, поправила за плечами волосы. Под ними сверкнули голубые камни, вкрапленные в золотые серьги в виде скачущих во весь мах лошадей.

– Красивая я? – спросила насмешливо.

– Красивая, я еще таких не видал, – снова улыбнулся Казбек.

Женщина рассмеялась:

– Подсыхает молочко–то. А ты чего не купаешься?

– Плавать не умею, – признался Казбек.

– Какой же ты джигит после этого. Раздевайся, я тебя научу.

– Меня Степан научит, давче обещал.

– Какой Степан? – насторожилась казачка.

– Зять наш.

У казачки вдруг побледнело лицо.

– Он, что ли, тоже тут? – спросила изменившимся голосом и закусила верхнюю губу.

– Ага, здесь.

В это время к мосткам подошла запыхавшаяся и потная еще одна казачка. Толстая, старая и совсем некрасивая.

– Ольга! – крикнула она тонким плачущим голосом. – Купаешься, вошь тебя заешь, а твово мужа тем временем на хронт забирают.

– А я при чем? – огрызнулась Ольга. – И чего вы, мамака, блажите на всю станицу! Поспокойней аль не можете?

– Да как же спокойней, – схватилась за голову старая казачка. – Дохтур сказал, что годен наш Кузьма в обоз. Взавтри велено сбираться в Моздок вместе с молодыми казаками.

– Ну, а я что сделаю? Сама, что ли, заместо его в обоз отправлюся? – спросила Ольга, показываясь из воды и выжимая на ходу блестящие, словно золото, волосы.

Какая красивая и стройная эта тетка Ольга! Казбек даже рот раскрыл, заглядевшись на выходящую из воды казачку. Она белая, как фарфоровая чашка, из которой он пил чай у сестры Сона, и такая тонкая в поясе, что ее даже мальчишка сможет охватить одними пальцами.

– К дохтуру сходи, погутарь с ним: так, мол, и так, ваше благородие, – продолжала ныть старая казачка. – Болен наш Кузьма головкой да и телом немощен.

Ольга искривила губы, с трудом натягивая на плечи прилипающую к телу сорочку:

– Ну и сходили бы сами, вам же он сын.

– А тебе – муж, богом данный. Меня он и слушать не стал, я уже ходила. «Отечество говорит, – в опасности, а твой казак дома отсиживается. Его годки давно уже головы на войне положили». Можа, тебя послухает, знакомец все же.

– Да ить знакомец плату стребует! – вскричала Ольга с надрывом в голосе.

– За платой дело не станет, доча. Спроси сколько – мы и заплотим. Рази ж я не понимаю...

– Да ить не тую плату, мамака, – горько усмехнулась молодая казачка и, подхватив под мышку таз с бельем, пошла прочь от берега.

* * *

Хозяин и гости еще сидели за столом, когда с улицы донесся звонкий юношеский голос:

– Господа казаки! Сбирайтесь к правлению на сход! Эй, дядька Кондрат! – в окне показалась веселая курносая рожица с матерчатой шляпой на голове. – Атаман велел всем прийтить незамедлительно.

– Вот же приспичило не ко времю, – поморщился Кондрат, выглядывая в окно. – Кубыть, и вправду народ сбирается. – Он поспешно наполнил вином стаканы. – Ну, давайте, братцы, ишо по одной, да я побег, а то наш станичный не любит опазданьев.

Степан тоже отправился на сход. «Хочу посмотреть», – сказал Кондрату в ответ на его предложение оставаться до его возвращения дома и продолжать застолье. Площадь оказалась недалеко, всего в каких–нибудь ста саженях от Кондратовой хаты. На ней полным-полно народу. Все мужское население станицы, начиная со стариков-бородачей и кончая босоногими мальчишками, высыпало на свободное, вытоптанное людьми и лошадьми пространство между правлением и церковью. Старики важно восседают на деревянных скамьях, поставленных рядами вокруг стола, за которым сидит писарь со своими бумагами. У стариков в сморщенных руках длинные палки-бадики. Казаки помоложе ждут начала схода стоя. Они дымят махоркой и с улыбками на лицах слушают маленького щуплого станичника в белом, изрядно замаранном бешмете.

– Пойдем послухаем, о чем там Ефим Недомерок треплется, – потащил Кондрат своего гостя к толпе смеющихся казаков.

– Ну, дык вот, – говорил между тем Недомерок. – В Карпатах энто было. Горы там такие же, как и у нас, но не в них дело... Брусилов-генерал вел нас тогда в прорыв. Гнали мы австрияков, аж у них пятки дымились – лихо! Помню, прошлись мы лавой по ихнему пехотному полку – чисто тюрю сделали: известно, казаки, – Недомерок крутнул свой реденький ус. – Налетели неначе вихорь, с визгом, с матом – как положено. Немцы от нас – как баранта от волков. Да куды там... Рази уйдешь от казачьей шашки. «Майн гот!» – кричат, «мой бог», стал быть, по-нашему, а у самих от страха рожи перекосило. Много мы их порубали в тот день... Закончилась атака, наши пронеслись вперед, ну а я маненько задержался возле убитых, дай, думаю, пошаборю: часики, портсигарчики там разные... Слез я с коня – и по карманам, значица, у упокойников. Тут слышу, будто топотит сбоку. Глянул – и обмер: летит на мене сам Ангел Смерти, а за ним все его черное войско. На голове у него черная шапка с черепом и костями накрест, как у «адамовой головы» под распятием в церкви, на груди желтые шнуры. Сам здоровенный, морда краснющая, как у нашего Евлампия, – рассказчик подмигнул в сторону сидящего на скамье одутловатого старика с бадиком в руке, – и усищи вверх закручены – вылитый Вильгельма.

Впорхнул я в стремя, как тая ласточка, и дай бог ноги. А он, проклятый, уж в затылок дышит, чисто бугай. «Хальт, казак! Стой, щерт, дьявол!» – кричит и вот-вот палашом меня достанет. «Матушка-заступница, выручай! Никола-угодник! Сорок свечей поставлю», – шепчу коню в гриву...

– Про шашку аль забыл? – не выдержали в толпе.

– Перебил шашку палашом чертов гусар, будто оглоблей перебил лучинку.

– Из винтовки бы стрелил, – подсказали рассказчику снова.

– А вот про винтовку забыл со страху, – признался Недомерок. – Ну, думаю, хана тебе пришла, Ефим Гаврилыч, счас секанеть усатый дьявол своей оглоблей по башке. И тут слышу сбочь: «Держись, земляк!» Зыркнул я туда, а там несется наперерез сотня «диких». Из «дикой дивизии», стал быть. На что уж наши казаки ловки да устрашливы во время атаки, а энти – чисто дьяволы: вопят так, что от одного вопля помереть можно, рукава засучены, шапки на глаза надвинуты. Впереди всех офицер в белой черкеске. Зубы оскалил, чисто волк. Жвыкнул шашкой и будто не было головы у моего гусара, из шеи только кровь цевкой, как из фонтану в Пятигорском. «Спасибо, – говорю, – братушка, выручил от неминучей смерти». А он смеется в ответ: «Наложил в штаны, ма халар Ефим?» Гляжу, а энто наш бывший писарь Миколай-осетин.

– Да ну! – загудела толпа. – Брешешь, небось?

– Провалиться мне на месте, ежли брешу. Ей-истинный Христос! – перекрестился Недомерок. – На плечах погоны хорунжего, на грудях два «Егория».

У Степана при упоминании его давнишнего врага и соперника сильней забилось сердце.

– Тише, казаки! – пронеслось над площадью. – Атаман идеть с начальством.

Степан вместе со всеми повернул голову навстречу идущим: какой важный казачий атаман! Идет, переваливаясь с боку на бок, как гусак. Черная широкая борода лежит на широкой груди, едва не закрывая серебряные газыри. Под газырями кресты и медали. В руках у атамана палка с серебряным набалдашником.

– Атаманская насека! – шепнул Кондрат Степану с уважением в голосе. – Мой отец тоже в атаманах ходил.

Рядом с казачьим главарем шел полковник Рымарь, черноглазый, черноусый, тонкими чертами своего смуглого лица сильно напоминающий чеченца. Их сопровождали помощники атамана, главный врач моздокского лазарета Быховский, двое штатских, из которых один был член Совдепа Игнат Дубовских.

Степан надвинул на глаза козырек фуражки, прикрылся от последнего Кондратовым плечом. Интересно, зачем приехал на казачий сход заведующий финансовым отделом Совдепа?

Тем временем прибывшие уселись за стол, и атаман, ударив насекой о землю, открыл сход. .

– Господа старики! – обратился он к сидящим вокруг него бородачам. – Мы седни должны выбрать ишо одну власть.

Казачий сход забубнил в ответ недовольными голосами: – Какую ишо власть? Ты и есть у нас власть, Афанасий Егорыч.

Бачиярок постучал насекой по столу.

– Дозвольте сперва досказать... Из отдела пришел ноне приказ: назначить комиссаром в станичный совет, – он поднял кверху указательный палец, – Дубовского Игната Матвеича, из партии социал-дело... демон... тьфу! будь она неладна, сразу не выговоришь. Одним словом, из меньшевиков, – ткнул он пальцем в сидящего рядом моздокского гостя в штатской одежде с чиновничьей фуражкой в руках.

При последних словах атамана меньшевик приподнялся и показал «господам старикам», какой у него на голове ровный пробор.

«Вон оно что, – усмехнулся про себя Степан, вспоминая разговор со стариком в Совдепе, – казачьи полковники приголубливают наших ненадежных союзников. Ловко!»

– Как будем, господа старики? Примем али нет гражданина комиссара? – продолжал атаман.

– Бог с тобой, Афанасий Егорыч, об чем ты гутаришь? – поднялся со скамьи самый старый и почетный дед Лихицков. – На кой ляд нам нужен комиссар, не в обиду ему будь сказано. Чего он смыслит в нашем казачьем деле.

– Минуточку! – над столом приподнялась тощая фигура второго штатского гостя. В руках у него шляпа, на носу большие очки – Граждане казаки! Приказы пишутся для. того, чтобы их выполнять. Тем более, что этот приказ подписан комиссаром Терского казачьего войска, членом Государственной думы Карауловым. Собственно, мы созвали вас не для голосования по поводу этого приказа, а для ознакомления с ним. Для одобрения, так сказать, политики нашего правительства. Назначенный на должность комиссара в вашу станицу Игнат Матвеевич Дубовских, человек глубокой идейной убежденности и кристальной честности, знающий народные нужды и пострадавший за них в свое время от царских сатрапов. Мы надеемся, что...

Но ему не дали договорить.

– Не надо нам иногородних атаманов! – звонче всех крикнул Ефим Недомерок. – Отродясь нами правили свои атаманы, без всяких комиссариев, и зараз пущай правят. А если насчет релюцинера, так мы лучше свово в комиссары выберем – Тихона Богомаза, он ить тоже из тюрьмы приехамши за народные нужды.

Над сходом взвихрился дружный хохот.

– Тихон хучь на кобыле ездить могеть, – продолжал Недомерок, а ваш комиссар, небось, не отличит маштака ^[22] от мерина.

Атаман вновь постучал насекой.

– Будя, братцы, сурьезное дело в шутейность оборачивать. Я знов спращую: согласные вы, чтоб правил у нас в правлении комиссар?

Сход забурлил горным потоком:

– Не, несогласные! Пущай правит у себя в Моздоке!

Из–за стола снова вскочил очкастый.

– Это неподчинение власти! – крикнул он, взмахнув жилистым кулаком. – Вы игнорируете постановление Временного правительства!

– Заткнись ты за ради бога, – сказал кто–то вполголоса из задних рядов. А над сходом вновь прошла волна смеха.

Очкастый опустился на табурет, ненавидяще оглядел ухмыляющиеся бородатые лица, что–то шепнул полковнику. Тот покивал головой, неопределенно ухмыльнулся.

– Ну, ежли такая ваша воля, граждане гласные, – возвысил голос атаман, – то будем считать, что с первым вопросом пошабашили и мы зараз могем перейти к другому вопросу. Об чем пойдет в ем речь, вот он доложит, комиссар из Владикавказа господин... то бишь гражданин Филипповский.

Очкастый комиссар в третий раз поднялся за Столом.

– Граждане казаки, – заговорил он глухим, обиженным голосом, – приближается время созыва Учредительного собрания, главного законодательного органа нашей новой демократической власти. Готовясь к этому важному событию, Временное правительство, вынесло постановление провести в стране референдум...

– А с чем ее едят, энту штуковину? – спросили из толпы.

– Референдум – это всенародный опрос, в котором принимают участие все граждане, имеющие избирательные права, – пояснил очкастый – Он производится по особо важным вопросам государственной жизни. Каждый из вас сейчас получит от писаря одиннадцать бюллетеней – по числу политических партий и группировок, выдвигающих своих представителей в состав Учредительного собрания. Из этих одиннадцати бюллетеней нужно одобрить только один и опустить в ящик для голосования. Я как доверенный нашего правительства призываю вас проголосовать за казачью платформу, выдвинутую комиссаром Терской области Михаилом Александровичем Карауловым.

– А какая она, его платформа?

– Отделение Терской области от России, образование самостоятельного казачьего государства на федеративных началах.

– Стал быть, сами по себе: как хотим, так и живем? Энто нам подходит! – загудела толпа. – А за каким нумером твой квиток, господин хороший?

– Наш бюллетень под номером один, голубого цвета, – выжал на землистом лице улыбку посланник областного комиссара. – Прощу подходить к столу.

Степан, возмущенный бесцеремонностью владикавказского комиссара, хотел было уже вмешаться в эту одностороннюю избирательную кампанию, но в это время раздался громкий насмешливый выкрик: «Позвольте!», и к столу направился высокий, одетый в рубаху-косоворотку, подпоясанную солдатским ремнем мужчина, в котором он тотчас узнал Тихона Евсеевича. «Надо было еще до начала схода с ним встретиться», – мелькнула в голове запоздалая мысль.

– Гля, богомаз в президим попер! – засмеялся Недомерок. – Должно, и вправду в атаманы метит. Ты как, Тихон Евсеич, смогешь отличить маштака от мерина?

Толпа поощрительно хихикнула.

– Что ж тут мудреного? – оглянулся богомаз на шутника. – Мерин вон у церковной ограды пасется, а маштак – здесь стоит.

– Игде? – Недомерок крутнулся вокруг своей оси.

– Да ты и есть маштак.

Весь сход потонул в хохоте.

– Вот же анафема, будь он неладен, не в бровь, а в самый глаз заехал... – покрутил головой дед Хархаль.

– Чего? – вытаращил глаза Недомерок. – Это почему ж я маштак?

– А потому, что терских казаков маштаками зовут, как донских – снохачами, – ухмыльнулся богомаз. – Или я не так говорю, граждане терцы? – обвел он смеющимся взглядом казачье собрание.

– Так, трясучку тебе в бок, – подтвердил, вытирая от смеха выступившие на глазах слезы, все тот же стоящий неподалеку от Степана старик в рваной-прерваной рубахе. – Хучь и обидно слухать такую прозвищу, да куды от правды денешься. Ты давай, Тихон Евсееич, по сучеству дела. Чего ты хотел сообщить обчеству?

– Кто это? – спросил шепотом у Кондрата Степан.

– Дед Хархаль, – ответил Кондрат тоже шепотом. – Пустой казачишка.

– С каких это пор иногородние стали иметь голос на казачьем сходе? – проворчал с передней скамьи Евлампий Ежов.

– С февральской революции, гражданин Ежов, – подмигнул местному богачу Тихон Евсеевич. – Или ты не слышал, как говорил представитель нашей республиканской власти: «Референдум – это всенародный опрос»? – он повернулся лицом к очкастому комиссару. – Вот вы, гражданин Филипповский, призываете народ голосовать за первый бюллетень – это ваше право, а я хочу призвать избирателей отдать голоса за бюллетень номер семь – это мое право.

У Филипповского от злости позеленело лицо. Он толкнул локтем своего соседа с ровным пробором на голове, что–то ему сказал. Тот в ответ развел руками. Атаман, поднял было свой жезл, чтобы ударить им по столу, но не ударил, а только нахмурился и качнул седеющей головой: до чего же измельчали казачьи традиции.

– А от какой партии твой плетень? – крикнул Недомерок, нарочно искажая мудреное нерусское слово.

– Мой бюллетень от партии большевиков, – ответил Тихон Евсеевич.

– Какая ж будет ихняя платформа: с хлебом, с салом аль с кизеками? – продолжал балагурить Недомерок.

– Помолчал бы ты, Ефим, – оборвал его дед Хархаль. – Дай послухать, что умные люди гутарят.