Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Следом вошел хозяин дома, подмигнул супруге: готовь, дескать, угощение, сам стал хлопотать вокруг гостя.

– Проходи, дорогой гость, к очагу, да останутся все твои беды за дверью моей сакли. Снимай свою шубу и будь здесь хозяином.

Казбек смотрел на незнакомца во все глаза, даже забыл про пряник: до чего же здоров этот русский дядька! Он на целую голову выше отца, и плечи у него, как у того борца, которого он видел в бродячем цирке, когда был в гостях у Сона в Моздоке. И какая на нем богатая одежда – все кожаное и все блестит! Кожаная куртка подпоясана кожаным поясом, усыпанным блестящими бляхами. На поясе висит кожаный чехол, в котором спрятан большой кривой, как коса, нож с ручкой, обшитой кожей. Штаны тоже из кожи, и на них так же сияют медные бляшки. Они заправлены в сапоги-вытяжки с длинными, смазанными дегтем голенищами. «Наверно, алдар какой–нибудь, – подумал Казбек. – Вот только почему от него так сильно несет карболкой? Точь-в-точь, как от ногайца Гозыма, когда тот купает овец Тимоша Чайгозты в большом деревянном корыте, чтобы у них не заводились в курдюке черви». Догадка, что незнакомец знатный человек, еще больше укрепилась в Казбеке, когда последний, прежде чем усесться за фынг, сходил к своей телеге и принес оттуда кожаную сумку с хлебом, селедкой и бутылкой настоящей городской водки с золотыми медалями на зеленой этикетке. Такую водку даже Тимош Чайгозты не пьет, обходится домашней аракой, а ведь он самый первый богач на моздокских хуторах.

Между тем приезжий любовно повертел в руках запотевшую поллитровку и вдруг так ударил по ее дну своей широкой ладонью, что пробка пулей выскочила из горла и запрыгала по полу.

– Хай вона сказыться! – покрутил круглой головой хозяин бутылки. – Знов улитила, чертяка, – он пошарил глазами по земляному полу, но не найдя на нем пробку, махнул рукой.

– Можно бумажкой заткнуть или тряпкой, – подсказал Данел, заметив выражение досады на лице гостя.

– Ни, – потряс головой тот. – Сдается мэни, друже, шо затыкать нам цю посудину не придется.

– Пусть меня назовут женщиной за то, что спрашиваю, но почему, ма халар, ты жалеешь о пробке? – изогнул Данел брови в крайнем удивлении.

Гость понимающе покивал головой:

– Бачишь, яке дило.... На пробци е така тонюсенька бумажка. Казав мени один ученый человек, що як попадется кому ця бумажка с царским патретом, то получит вин выигрыш – золотой червонец.

– Боже великий! – не удержался от возгласа Данел. – За бумажку – десять рублей! Еще столько – и можно купить корову. Куда же она закатилась, да пропал бы я сам вместо нее? Эй, эта женщина! – крикнул он стоящей у печи Даки. – Я, что ли, должен искать эту золотую пробку? А ну, наш сын! – метнул одновременно огненный взгляд в Казбека, – посмотри хорошенько под нарами.

Казбек стремительно бросился выполнять распоряжение отца.

– Вот она, баба, – протянул он спустя минуту отцу драгоценную находку.

Тот взял пробку, с благоговением передал соседу по фынгу:

– Смотри, ма халар...

Гость отколупнул от пробки бумажку, посмотрел сквозь нее на лампу и огорченно вздохнул:

– Нэма патрета, хай ему грец. Мабуть, ции патреты уси в нужники отнесли.

Данел, услышав такие кощунственные слова, оторопело воззрился на гостя.

– Нельзя так говорить про царя-батьку, – нахмурился он. – Пристав услышит – в тюрьму посадит. Нельзя так говорить, – повторил он и невольно посмотрел на дверь.

Гость рассмеялся, обхватил медвежьей лапищей хрупкий стакан.

– Ото ж и видать сразу, друже мий, шо ты ничегусеньки не знаешь. Скинулы твоего царя-батьку к бисовой маме ще на прошлой недили.

– Воллахи! – вылупил глаза Данел и даже на ноги вскочил. – Что ты такое говоришь? Разве можно скинуть царя? Все равно, если б овцы скинули своего чабана.

– Народ не вивцы, – возразил гость. – И ты меня не равняй с царем. Я, братику мий, пока чабаном стал, в гарбичах да в подпасках во як находился. Уси буруны от Гашуна до Астрахани вдоль и поперек истоптал вместе с баранами. А що твий царь? Из люльки – разом на трон. И просидел весь свой вик на нем, як тый кот на печке. Где вин був, шо бачив? Вырастил за всю жизнь хоты один кавун? Выкохав хоть одного ягненка? От безделья войну затияв. Да, бач, штука яка: з нимцем воюваты – надо трохи в голове маты. А ежли тут не хватает, то туточки не визьмешь, – показал он левой рукой на ту часть своего обширного тела, из которой, по его мнению, нельзя пополнить пустую голову. – Скильки народу дуром положив на цэй войне. Давай выпьемо, друже, за то, щоб на великой Руси никогда бильш не было таких хреновых царей.

– Давай, ма халар, – охотно согласился хозяин дома.

Выпили. Потрясли головами не то от удовольствия, не то от омерзения. Закусили селедкой. Дали кусок селедки и Казбеку: не каждый день перепадает мальчишке такое лакомство. Закусив, снова вернулись к неоконченному разговору о царе.

– А кто же будет теперь вместо него? – спросил Данел.

– Якось Временное правительство, – ответил словоохотливый собеседник, вновь наполняя стаканы водкой. – Мне давче в Моздоку говорил один добрый знакомый, що власть эта народная: теперь, значит, як народ захочет, так и будэ.

– Э... – скривился Данел. – Народ это... один плясать хочет другой – плакать. Как сделаешь, чтоб все одинаково захотели. Степан тоже говорил: «Народ, народ...»

– Кто ж це такый?

– Зять мой. В тюрьме уже четыре года сидит. Ты мне лучше скажи, это твое Временное правительство отпустит его из тюрьмы?

– А за що вин сидит?

– Сказал же, за народ.

– Политический, значит. А раз политический, то, стал быть, против царя. Вот и выходит, друже мий, що его должны отпустить в першу очередь. Ну, давай выпьемо за то, щоб вин скорийше вернулся.

– Давай, ма халар.

Снова выпили. И снова поморщились, как будто пить водку их принуждали из–под палки. Так, по крайней мере, показалось Казбеку. Он ел селедку с настоящим городским хлебом, а не с домашним просяным чуреком, и старался понять, о чем говорили взрослые. Побежать к Басилу и сообщить ему, что царя сбросили к «бисовой маме» и что отныне можно делать все что захочется – хоть на голове ходи, потому что власть теперь народная, а они с Басилом ведь тоже народ, но вовремя вспомнив, что на голове ходить им не запрещалось и при царе, решил повременить немного и дослушать до конца интересный хабар. Да и селедка еще не вся съедена на фынге.

– Що лупаешь на мэнэ, як тый богомолец на икону чудотворную? – подмигнул ему приезжий дядька. – Небось, по-русски не бельмеса, а?

– Сам бельмеса, – огрызнулся Казбек и тотчас получил от отца подзатыльник.

– Ишь, гордый какой, прямо князь да и только, – рассмеялся гость. – Сказано, кавказец: чисто порох.

– А он князь и есть, – вступил в разговор Данел, и в голосе его не слышалось иронии. – Дед его дедушки был ингушским беком.

– О цэ варэныкы! – воскликнул пораженный такой новостью чабан, с недоверчивой улыбкой разглядывая рваный, висящий едва не до колен пиджак на юном «князе». – Як же так получается, друже мий, шо прадед твий був ингуш, а ты осетином оказался?

– Из–за кровной мести, – охотно ответил Данел и, так как гость приготовился слушать, то и рассказал ему вкратце семейную историю, довольно–таки обычную для здешних нравов.

...Дзаху Яндиеву было всего семь лет, когда его отца нашли убитым на вершине Девичьего кургана, что стоит древним памятником посреди долины, раскинувшейся цветистым ковром возле аула Плиево. Давным-давно, если верить преданию, на этом кургане татаро-монгольский хан заставлял покоренных кавказцев принимать новую веру. Тем же из них, кто проявлял строптивость при совершении этого унизительного акта, тут же на краю вершины рубили кривыми саблями непокорные головы, и они катились вниз, оставляя на траве кровавые следы. Не потому ли так буйно цветут по склонам кургана алые тюльпаны и розовые бессмертники?

Позднее этот курган стал излюбленным местом гуляния молодежи. Здесь–то, на плоской, как крыша в сакле, вершине древнего исполина и нашли однажды утром после какого–то праздника пробитое пулей и исколотое кинжалом тело молодого вдовца-красавца Элсана Яндиева.

Аульцы недолго терялись в догадках относительно убийцы. Ни для кого не было тайной то обстоятельство, что дочь одноглазого Мусы черноокая Мэдди охотнее танцует лезгинку с высоким и стройным Элсаном Яндиевым, чем с низкорослым и неуклюжим Ушурмой Буцусовым.

– Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, да пошлет тебе аллах здоровье и силу, – сказала старая Деши своему внуку-сироте и показала трясущимся пальцем на кремневое ружье, висящее на огромном текинском ковре, – тогда ты возьмешь его и застрелишь презренного убийцу твоего отца, как бешеную собаку.

Целых семь лет ждал маленький Дзах, когда станет мужчиной. Все эти годы он мысленно убивал своего кровника то кинжалом, то шашкой, то из ружья. И вот час возмездия настал: ему исполнилось четырнадцать лет. Старой Деши уже не было в живых, она ушла в Страну мертвых, так и не дождавшись сладкой минуты отмщения за безвременную смерть любимого сына. Поэтому мальчик заявил о своем решении отомстить убийце отца ближайшему родственнику – двоюродному дяде Бехо.

– Но ты еще мал для того, чтобы сразиться с Ушурмой, – возразил дядя, отводя в сторону глаза под пылающим взглядом племянника. – У него много родни, где тебе тягаться с ними.

– Кабаны целым стадом ходят по лесу, но волк один их может разогнать в разные стороны, – гордо сказал Дзах и, сняв со стены ружье, направился к Девичьему кургану. Взойдя на вершину, он положил ружье на место, где когда–то лежал убитый отец, и поднял перед лицом сложенные лодочкой ладони.

– Воллаги азим, биллахи азим ^[5]! – проговорил он горящими от волнения губами. – Я Дзах, сын Элсана, клянусь этой горой и солнцем, что не взойдет еще три раза на небе луна, как я найду и застрелю убийцу моего отца, если он даже спрячется от меня под землю!

Он сдержал клятву в тот же день.

Ушурма спал на мешках с зерном, которое он привез молоть на мельницу, когда его разбудил звонкий мальчишеский голос:

– Эй, трусливый шакал! Смотри за собой: я пришел за долгом!

Убийца, продрав глаза и увидев перед собой мальчишку, презрительно рассмеялся:

– Ты, наверно, забыл дома свои усы? Сходи за ними и по дороге вытри нос.

Мальчик еще плотнее сдвинул брови, выставил перед собой старую кремневку:

– Я твои усы положу под ноги моего отца, чтобы ему в Стране мертвых было обо что вытирать ноги.

Грохнул выcтрел. Убийца отца повалился с мешков на землю...

– Вот оно висит на стене, это ружье, – закончил рассказ Данел и стал набивать табаком трубку.

А гость крякнул и принялся оглаживать свои запорожские-усы.

– Ну ладно, – нарушил он первым затянувшееся молчание. – Месть – это понятно: у вашего брата-горца принято, щоб друг-дружку калечить, а як же вин, твой прадед, осетином сделался?

– Очень просто, – пыхнул табачным дымом Данел. – После того, что случилось, оставлять парня на родине уже было нельзя. Вот взрослые и отвезли Дзаха на моздокский хутор к знакомым осетинам, чтобы спасти от кровников. Там он вырос, женился на осетинке. У него родился сын Хаси. Хаси принял православную веру и, когда у него родился сын, назвал его Федором. Вот этот Федор и стал моим отцом, да будет он вечно в царствии небесном, – Данел с чувством перекрестился на образ Спасителя.

«Ну и князь! Живет хуже чабана», – усмехнулся гость и, скользнув взглядом по бугристым стенам жалкого турлучного жилища, остановил его на рваном пиджаке хозяйского отпрыска.

– Черкеску бы тебе надо, княжий сын, – подмигнул он ему дружески, – и ремень с наборами.

– Ремня он уже получил, клянусь прахом предков моих, – прищурился Данел. – А черкеска его осталась на дворе у Аксана Каргинова. Лето бы поработал хорошо, я б ему не только черкеску – сапоги купил и новую шапку. Не захотел – пускай в рваном пиджаке ходит.

Казбек при этих словах отца нагнул голову и переступил на глиняном полу обутыми в дырявые чувяки ногами.

– А що случилось? – заинтересовался гость.

– Э... на злосчастного камень и снизу катится, – вздохнул Данел и рассказал гостю о том, как появилось было в трудную минуту счастье в его хадзаре, а глупый сын взял да и выбросил это счастье за порог. – Аксан теперь назад муку требует, а что есть будем? – закончил он печальное повествование.

Чабан сочувственно покачал круглой головой.

– Знаешь шо, друже мий, – притронулся он рукой к колену хозяина дома, – давай своего хлопца мне в гарбичи. Ей-богу, дюже гарно получится. Походит вин с отарой весну да лето, заробит грошей, хлиба, а осенью до хаты вернется, в школу пойдет в новой черкеске с серебряным ремнем. Ну что, княже, поихалы со мною, чи як? – поглядел с добродушной усмешкой в Казбекову сторону.

Тот вместо ответа прошелся кулаком под своим носом.

– Клянусь небом, у тебя, ма халар, доброе сердце! – воскликнул Данел, бросив косой взгляд на побледневшую жену. – Но сможет ли наш сын быть полезным тебе?

– Вин хлопец шустрый. Запрягты в гарбу ишака да сварить кулеш на костре в степи дело немудрящее – справится.

– А далеко отсюда твоя отара, ма халар?

– Ни. За Курой, насупротив станицы Курской в бурунах.

– Платить ему будешь сколько?

– Пять рублей в мисяц и харчи хозяйские с билой кухни.

– Святой Уастырджи знал, в чей хадзар направить такого хорошего человека. Эй, наша хозяйка! – крикнул весело Данел. – Сходи к Хуриевым, возьми у них кувшин араки и заодно попроси Георга подковать утром коня нашего дорогого... Как тебя зовут, добрый человек? – повернулся он снова к гостю.

– Дядька Митро, – улыбнулся тот и огладил вислые, как у запорожца, усы.

* * *

Степь. Без конца, без края. Ровная, как доска, на которой мать раскатывает лапшу, и звонкая, как фандыр, на котором играет отец по праздникам. Звенит скованная утренником дорога под копытами коня, звенит жаворонок в голубом поднебесья и даже, чудится, сама даль с розоватыми от только что взошедшего солнца облаками звенит едва уловимым хрустальным звоном – то мелькают темными точками над горизонтом спешащие к своим гнездовьям журавли.

В душе у Казбека тоже звенит – он едет с этим здоровяком дядькой Митро в новую жизнь. Правда, радость поездки несколько омрачает разлука с матерью, но не к Барастыру же он уехал из родного дома, как сказал при прощании отец. Что ж тут страшного? Поживет лето с чабанами, заработает много денег – и снова в свой хутор.

– О чем задумался, княжий сын? – прервал его размышления рокочущий голос возницы. Он сидит в передке телеги, свесив обутые в огромные сапоги ноги к хвосту бегущего ленивой рысцой коня, и блаженно щурится на заглядывающее ему сбоку под шапку шаловливое солнце. – Не журысь, сынку, с дядькой Митром не пропадешь на этом свете. Ты погляди вокруг – до чего ж вольготно здесь душе человеческой! Ото я був в Моздоку – шагу не сделаешь, щоб кому не наступить на черевик. И як воны, бидны люды, живут в такой толкотне – ума не приложу...

– Что такое «не журысь?» – спросил Казбек.

Дядько Митро обернулся к своему пассажиру:

– Як бы тебе объяснить, щоб уразумел... Не печалуйся, стал быть, не горюй.

– А я и так не горюй, – весело сверкнул из–под лохматой шапки синими глазами мальчик. – Я с тобой ехат, дядька Митро, хоть на край света, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин.

– Кто ж це такый – Кузьма Жилин? – поинтересовался взрослый.

– Я не знай, так отец говорит. Наверно, ево начальник, когда армия служил.

– Молодец! Хорошо по-русски говоришь. Я вчера думал, что ты не бельмеса.

– Бельмеса, – улыбнулся Казбек.

– Кто учил, отец?

– Ага, отец. А еще сестра. Ево в город живет, очин много знает.

– Не «ево», а «вона», – поправил осетина украинец.

– Вона, – кивнул облезлой шапкой Казбек и снова улыбнулся.

– Сестра, это у которой муж в тюрьме?

– Да.

– За что ж вин сидит?

– За буква.

– За якусь таку букву?

– Который книга пишет, газэта пишет. Мой отец Данел эта буква Степану вез из станица, а Микал эта буква забирал, отца в тюрьма сажал.

– Это кто ж – Микал?

– Наш кровник, сын Тимоша Чайгозты. Очень плохой человек. Когда стану мужчиной, застрелю его из ружья.

– Ишь ты, – усмехнулся дядька Митро. – Сказано, кавказец: чуть что – за ружье или кинжал. Твоего предка-князя случаем не на той горци убили? – показал он пальцем на желтеющий прошлогодней травой одинокий холм.

– Нет, это Священный курган, там наши мужчины богу жертвы приносят. Моего предка убили в Ингушетии.

– А твий батько давче казав, шо убили его возле Пиева.

– Плиев, а не Пиев, – поправил взрослого мальчишка.

– Ну ладно: Плиев так Плиев. Твоего прапрадеда хучь из ревности застрелили, из–за бабы, а мово подпаска Гришку. – просто так, за здорово живешь. Стоял вин вот на таком кургане с герлыгой под мышкой (с кургана–то далеко видать, где вивцы ходят), а мимо на тачанках катила свадьба (мий хозяин Холод выдавал дочку замуж). Рядом с ним в тачанци сидив наурец-скотовод Шкудеряка. Вот вин возьми и скажи, моему хозяину: «А що, Вукол Емельяныч, попав бы ты из ружжа вон в то чучело? А Вукол Емельяныч в ответ ему: «Ежли на спор, с одного выстрела срежу». «Сто карбованцев ставлю», – подзадоривает Шкудеряка. «Ни, – говорит Вукол Емельяныч, – давай побьемос об заклад на твоего племенного мериноса». «А ежли промажешь?» – спрашуеть Шкудеряка. «Визьмешь моего лучшего жеребца», – отвечает Вукол Емельяныч и достает из–под ног винтовку.

– И он стрелял ево? – Казбек даже ухватился за рукав чабанского полушубка.

– Зризав бедолагу с першего выстрела, так и покатился кулем с горцы.

– Насмерть? – сжал руку чабану Казбек.

– Наповал, – подтвердил рассказчик, – Схоронили несчастного на тим кургане и крест на могилу поставили, щоб далеко видать було.

– И за его смерть никто не отомстил? – округлил глаза Казбек. – У него нет родни, чтоб застрелить твой хозяин?

– Не принято у нас мстить за убитого, – вздохнул дядька Митро. – Брат Гришкин ездил в Моздок до прокурора. Вызвали хозяина в суд, думали, посадят за убийство. Да где там... Видно, откупился. – Ведь у него одной тильки шпанки ^[6] шестьдесят тыщ. Богач на всю ставропольщину.

– А как же ты, дядька Митро, не боишься жить у такой плохой хозяин?

– А чего мэни бояться, я ж первостатейный чабан. Таких чабанов не густо в бурунах да и бачишь, яка у меня гуля? – поднес «первостатейный» чабан к Казбекову носу похожий на свеклу кулачище. – И ты не бойся. Я тебя, друже мий, в обиду никаким Вуколам не дам.

Так и ехали они, большой и малый, по широкой, как море, степи под тарахтенье тележных колес и заливистое пение жаворонков. И не было конца дороге, протянувшейся золотой лентой через эту необъятную, почерневшую за зиму степь, и не было конца разговорам двух так не похожих друг на друга людей, случайно повстречавшихся на перекрестке жизни.

К хутору – одному из хозяйских поместий – подъехали на закате солнца. Вначале из–за горизонта показались макушки деревьев, затем – скирды соломы и, наконец, – большой недостроенный дом под железной крышей. Его кирпичные стены пылали в красном свете догорающего солнца огромным костром, а пустые, незастекленные окна казались в нем обгоревшими головешками. Из–под скирды с разноголосым лаем выскочило до десятка лохматых псов-волкодавов и вмиг окружило телегу.

– А ну, геть видциля! – крикнул Митро, и собаки, услышав, знакомый голос, поплелись с виновато опущенными головами следом за телегой, которая, протарахтев мимо строящегося дома и двух-трех хат-мазанок, остановилась под чахлой акацией неподалеку от колодца. Казбек с любопытством уставился на невиданное до сих пор сооружение, состоящее из деревянного барабана и пристроенного к вертикальной его оси тоже деревянного ворота. Слепая лошадь ходила по кругу, приводя в движение барабан с намотанным на него канатом и привязанными к его концам двумя огромными бадьями. Пока одна из них опускалась в глубь колодца, вторая, наполненная водой, устремлялась кверху. Старик-водокат выливал из нее воду в приемник, откуда она по желобу стекала в длинное, выдолбленное из целого древесного ствола корыто.

– Сдается мне, что это ты, Митрий, приехал, – сложил дед козырьком порепанную ладонь над подслеповатыми глазами.

– Вин самый, диду, – пробасил, спрыгивая с телеги, дядька Митро.

Слепая кляча тотчас остановилась, тяжело поводя худыми боками.

– Хозяин в Гашуне, чи тут? – спросил дядьку Митро.

– Тут, хай ему черт, – ответил старик и опасливо оглянулся на одну из мазанок. – С той поры, как приехали сюда столяры, он целыми днями возле них торчит. А вот он и сам, легок на помине. Но! Чтоб тебе вытянуться, – прикрикнул старик на лошадь и схватился руками за край бадьи.

Казбек взглянул на своего нового хозяина, который, перешагнув через порог мазанки, широко расставил ноги, а руки заложил за спину. У него красное бородатое лицо с маленькими сердитыми глазками под кустистыми бровями, на которые надвинут картуз с суконным козырьком. Одет он в чумарку – особого покроя бекешу с меховой опушкой. Короткие ноги его обуты в блестящие сапоги, похожие на поставленные горлом вниз бутылки.

– Где ты подобрал цього оборванца? – устремил хозяин колючий взгляд на сжавшегося под этим взглядом мальчишку.

– На Джикаевском хуторе. Будет у меня за гарбича, – ответил Митро.

Хозяин поморщился.

– Невжлэ не найшов трохы посправней да покрашче? Ото поглядят добры люды и скажуть, що Холод своих работникив голодом уморыв. А ну, геть до мэнэ! – хлопнул он себя ладонью по бедру, словно подзывая собаку.

– Подойди к хозяину, – буркнул своему подопечному на ухо дядька Митро.

Казбек слез с телеги, втянув голову в плечи, направился к владельцу хутора.

– Ты, мабуть, из цыган? – уставился на него Холод презрительно-насмешливым взглядом.

– Я – осетин! – гордо вскинул голову Казбек и тоже презрительно изогнул тонкие, как у отца, губы.

– А почему у тебя серьга в ухе?

– Серьгу бабка Мишурат повесила, чтоб здоровый был.

– Та-та-та! – вытаращил глаза тавричанин в ложном удивлении. – А я всэ сгадую, як зробыты так, щоб мои телята росли здоровы и телом крепки. Треба повесить им в ухи серьги. А воровать ты вмиешь? – сощурил он снова глаза-угли.

– Я работать ехал, не воровать, – вспыхнул краской стыда Казбек и отвернулся от насмешника.

– Ну ладно, не ершись, я пошутковал трохы, – сказал примирительно хозяин. – Иды на черну кухню, там тоби даст поисты старая Оксана.

Но тут к разговаривающим подошел дядька Митро:

– Ни, Вукол Емельянович, вин пиде со мной на билу кухню.

Подобной вольности Холод не ожидал даже от такого независимого чабана, как Митро. Он на некоторое время потерял дар речи и только наливался, подобно пиявке, кровью и, открыв рот, тяжело дышал.

– Это ты мэни сказав таке? – выдавил он из себя наконец. – Своему хозяину? Да ведь я для тебя царь и бог, поняв?

– Царей нынче скидают, Вукол Емельяныч, аль не слыхал? – усмехнулся чабан. – Шуганулы твоего царя с трону, тильки пыль заследом.

– Зазнался? – надвинул Вукол Емельянович на горящие, ненавистью глаза кустистые брови. – Забув, кто тэбэ освободыв от фронту?

– Да лучше на фронт, чем вот так...

– Досыть! – крикнул хозяин. – А то не погляжу, шо ты Митро, выгоню за таки слова с хутора в шею.

– Ни, – потряс в ответ головой дерзкий чабан. – В шею не дозволю. А шо касаемо миста, так его в бурунах ого-го скильки: у Бабанина, говорят, тоже вивцы есть да и у Рудометкина. Пошли, хлопче, – взял он рукой-лапищей хрупкое плечо мальчишки и повел его к другой мазанке, возле которой толпились сгорающие от любопытства кухарки, скотницы и прочие обитательницы хутора. Ну и ну! так еще никто не позволял себе разговаривать со степным королем – Вуколом Холодом.

В белой кухне за длинным, давно не скобленным столом с широкими, черными от набившейся грязи щелями сидело человек десять одетых так же, как и дядька Митро, мужчин. Они густо дымили махоркой и вели промеж собой ленивый разговор. Увидев в дверях незнакомого мальчишку, нахмурили брови:

– Откуда взялся этот господин, что с нами за один стол садится?

– Здоровеньки булы, господа чабанове, – снял шапку дядька Митро и подтолкнул Казбека к длинной во весь стол скамье. – Цэ мий новый гарбич.

Все сидящие за столом удовлетворенно покивали головами, а самый ближний к Казбеку чабан, маленький, белобрысый, похожий на растрепанного ерша, которым моют бутылки, подвинулся в сторону, освобождая место.

– Оказывается, это не с простой собаки шерсти клок, – подмигнул он весело. – Так и быть, садитесь со мной рядом, ваше сопливое степенство, да набирайтесь ума.

– У тебя, дядька Василь, столько ума, как на колене шерсти, – усмехнулась вошедшая кухарка, молодая, крепко сбитая женщина с круглым белым лицом, и поставила на стол широкую доску с нарезанным хлебом. – Разве что матюкаться научишь, на такое дело ты мастер.

– И матюк пригодится в жизни, – осклабился Василий, провожая статную молодайку похотливым взглядом. – Кусочек, а? – подмигнул он сидящим напротив пришлым столярам, которых хозяин нанял достраивать свой новый дом, и, взяв с доски ломоть хлеба, стал его жевать.

– Да, кусочек что надо, – усмехнулся один из них, худой и длинный, с такой же длинной, похожей на утиное яйцо головой и, притворно вздохнув, толкнул локтем рядом сидящего товарища: – В Егорлыцкой, небось, тоже некоторые куски подбирают, покель мы по заработкам шляемся, а, брат Клева?

– Витчипись, пустомеля, – огрызнулся тот, в отличие от приятеля низкий ростом и чрезвычайно широкий в плечах. Он походил на домашнего покроя чувал, в который насыпали пудов восемь пшеницы.

«Этим дядькам, видно, тоже очень хочется есть», – подумал Казбек, глотая слюну при виде кусков хлеба, горой наваленных на круглую доску.

Снова вошла кухарка, поставила на стол две расписные глиняные миски с дымящейся лапшой. Чабаны и мастеровые не сговариваясь дружно заработали ложками.

– Ешь, хлопец, – погладила кухарка Казбека по курчавой голове. – Набивай живот, пока очкур не лопнет. Только на сладкий пирог оставь немного места.

Казбек благодарно улыбнулся доброй женщине и запустил ложку в общую посудину. Ох, до чего ж вкусна чабанская пища!

– Гляжу я на вас, братцы чабаны, и дивуюсь, – не выдержал затянувшейся паузы в прерванном разговоре столяр Клева: – с виду вы будто бы православный народ, а леригию не дюже чтите, пост не соблюдаете и молитвой себя не обременяете.

– Гляди, какой божественный выискался, – засмеялся Василий. – У нас, чабанов, братец, вера – степь широкая, церква – гарба походная, а крест – герлыга крючкатая. Ты спроси вот у него, – ткнул он пальцем в дядьку Митро, – когда он последний раз в церкви был. Расскажи–ка, брат Митро, как ты у попа в Курской прикурить попросил из кадила...

– Да ну тебя к шуту, – отмахнулся от него дядька Митро.

– Ведь мы, добрый человек, даже на праздник пасху не заглядываем в церкву – некогда, – продолжал Василий, раскрасневшийся от обильной пищи и еще больше разлохматившийся от духоты. – Люди говеют, исповедаются, причащаются, а мы, как те басурмане... Привезут тебе в степь кулич да крашеные яйца, скажут, через сколько дней разговляться, а мы еще и не заговляли. Вот придется какие дни побывать на хуторе, так и тут не подступись ни к какой бабе: «От тебя карболкой воняет». За человека не считают. Вот иной раз и закрутишь на всю губу с горя да обиды. Эх, и добре я гульнул в Моздоке...

– И как же ты, Василь, гулял? – не утерпела убиравшая со стола кухарка.

– Тебе такая гульня, Христина, и во сне не снилась, – потер руки Василий.

– А все же?

Василий пожал плечами:

– Известно, как чабаны гуляют... Рассчитался я за прошлый год с Вуколом, получил три сотни чистыми и пошел в Моздок. Перво-наперво – к Армянской церкви, что на Большой улице. Там стоят фаэтоны. Я выбрал какой покраше и сел в него. А кучер говорит: «Чего вам угодно?» «Угодно мне, – отвечаю, – чтоб отвез ты меня в такое, место, где могли бы мы отдохнуть». «Абы ваши денюжки, а то будут и девушки», – засмеялся кучер и только вожжами пошевелил – понеслись вороные кони. Народ смотрит с плетуаров, дивится, а я сидю, как пан, и герлыга рядом. Привез мени кучер к какой–то хате недалеко от Терека и кричит: «Эй, хозяйка, отчиняй ворота!», а мне на ухо: «Тута, господин, можете жить, гулять, выражать свои чувства, как дома в своей хате». А у меня хат, как у той собаки... Тут и хозяйка навстречу: «Милости просим!» Поглядел я на нее: баба шо надо, вроде нашей Христи...

Дальше Василий принялся живописать свои похождения такими прозрачными красками, что мужчины хватались за животы от смеха, а женщины, плюнув в сторону рассказчика, дружно выкатились из кухни на свежий воздух.

– И долго ты так гулял? – спросил у него другой чабан Селивестр.

– Нет, не долго: дней на пять хватило. А потом очухался на полу у своей мадамы. В голове гудит, а в кармане – тихесенько. Герлыга и все причиндалы в коридоре валяются. «Пора, – говорит моя мадама, а у самой строгость в глазах, – уходить тебе, Василий Лексеич». Дала мне на дорогу стакан водки, и пошел я снова к Вуколу Емельянычу наниматься еще на срок...

– Сдается мне, Василь, – подал голос молчавший до сих пор свинопас Мартын, – что погулял ты в Моздоке, как тот воробей на свадьбе. Послухайте теперь мою байку... Гуляли добры-люди, оправляли свадьбу. Добре выпили, заспевали песню, начали танцевать. Все это видел воробей. «Дай и я напьюсь, загуляю хоть раз в жизни по-людски». Залетел на стол и из чужого стакана выпил араки – разве много воробью надо... Остальные воробьи сидят на ветках и дивятся: «Вот молодец воробей! Смотри, как напился!» А наш воробей то на тот бок, то на этот падает, что–то бормочет, ругается по-воробьиному. Откуда взялся ястреб, ухватил того воробья, только перья из него полетели по ветру. Зачирикали воробьи, а самый старый покачал сивой головой и говорит: «Вот так пьяных и берут». Нашему Василю еще повезло: хоть перья оскубли, да живой остался – слава богу.

Все засмеялись. И только дядька Митро не улыбнулся.

– Байка добрая, – сказал он, не глядя на старого свинопаса, – Для горобцив вона подходяща, а мы – не горобцы. Хоть пять днив побув и Василь человеком, а не скотом, и господа ему прислуживали, и он потешался над ними, як хотив. Пущай он не нажил себе отары и хутора, зато никто на него не робыть, и он не дерет шкуры с своего брата. Лыхо нам живется, да ничего, доживем и мы до своего часу, будэ и на нашей улице праздник. Небось, слыхали, як царя нашего с трону сбросили? Ото скоро и остальных кровососов скинемо.

– Да невжли, Остапович, цэ правда? – вылупил глаза Василий. А все остальные разом заговорили, перебивая друг друга.

– А колы я брехав? – погладил усы дядька Митро. – В Моздоке своими ушами слыхал, як в газете про то читалы.