Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

– На редкость недоброжелательно. Они заявили, что не могут «быть в руководящем органе такого Совета, где проходит линия, против которой они категорически протестуют», и отозвали своих депутатов из городского Совета.

– И это не ахти какая новость, – глубоко затянулся дымом Киров. – Истинно сказано: «Черного кобеля не отмоешь добела». Ну что ж, ушли и черт с ними, – он смял окурок, бросил в урну. – Необходимо сегодня же собрать расширенное заседание Совета. Желательно в театре – там больше места. Я расскажу трудящимся о совершившейся в Петрограде великой революции и о втором съезде Советов, на котором мне посчастливилось побывать. Пойдем, Яша, не будем терять понапрасну времени, дабы реакция не опередила нас.

Киров шел как всегда без лишней торопливости, но энергично и твердо, при этом полы его застегнутого на одну лишь верхнюю пуговицу пальто вскидывались при каждом шаге, словно птичьи крылья. Он уже встал на подножку ожидавшего их фаэтона, когда с другого конца привокзальной площади донеслись возмущенные, крики и тотчас на нее выкатился огромный клубок дерущихся людей.

– Опять, должно, казаки с ингушами схватились, – поморщился Маркус. – Что ни день, то драка.

Киров сошел с подножки. Сунув руки в карманы своего разлетающегося в стороны пальто, стремительно направился к разгорающемуся с каждой секундой побоищу.

– Я тебе покажу «гяура», басурманская твоя рожа! – хрипел в центре свалки чей–то яростный голос. – Нажрешься ты у мене земли по самые бельмы.

– Сын собаки! Падхади – твоя голова долой будет! – отвечал ему другой, такой же яростный голос, но повыше тоном.

– Аааа... так вашу! – над головами дерущихся взметнулся кинжал, и от его удара пошатнулся и схватился за свое плечо пожилой не то ингуш, не то чеченец.

– Уо, проклятый урус, дэлль мостаг ^[37]! – прорычал он сквозь оскаленные от ярости и боли зубы и перебросил собственный кинжал из правой руки в левую.

И вот перед этим разъяренным горцем остановился безоружный, с засунутыми в карманы руками Киров.

– Остановитесь! – крикнул он и вскинул руку над своей толовой. – Ведь вы же разумные существа – люди!

Раненый в бешенстве занес кинжал над его грудью:

– Убью! – выкатил он на непрошеного посредника бешеные глаза.

– Микирдац ^[38]! – крикнул Киров, не пытаясь даже прикрыться ладонью. Его властный голос произвел на дерущихся впечатление. На мгновение все уставились в миротворца налитыми кровью и яростью глазами.

– А хто ты такой? – тяжело дыша, проговорил дюжий казак в разорванном чекмене и с зажатым в руке кинжалом.

– Я – Киров!

Эти два слова произвели на окружающих еще большее впечатление.

– Киров? – вытаращил глаза казак.

– Кира? – округлил глаза и его противник-чеченец.

– Ну да, Киров, – повторил Киров и улыбнулся.

И сразу произошел перелом в настроении потерявших было человеческий облик людей. Они еще хмурились и недобро поглядывали друг на друга, сплевывая кровь и трогая синяки под глазами, но постепенно прояснялись лица, разглаживались на потных лбах складки.

– Из–за чего сыр-бор загорелся? – спросил Киров у горца с окровавленным плечом, которое он сжимал левой рукой с зажатым в ней кинжалом. – Что не поделили?

– Спроси вот тот, который на морда кров иест, зачем показал мине уха? – сверкнул глазами на своего противника чеченец.

– Какое еще ухо? – повернулся Киров к казаку в разорванном чекмене.

Тот с виноватой усмешкой покривил разбитые губы, с лязгом забросил в ножны кинжал.

– Да ить я не всурьез, а так пошутковал чуток... показал ему свинячье ухо, а он сразу за кинжал, – стал оправдываться казак.

– Где же ты взял ухо? – поинтересовался Киров.

Казак снова ухмыльнулся, взял рукой полу своего чекменя, сжал ее таким образом, что она формой своей напомнила свиное ухо. Все вокруг прыснули от смеха, только раненый чеченец и его товарищи по-прежнему сохраняли сурово-презрительное выражение на своих горбоносых лицах.

– Ну, а ты сразу – за кинжал? – улыбнулся Киров чеченцу.

– Я не сразу за кинжал, – возразил пострадавший. – Я ему сказат, что он из Николаевской станица казак.

– А почему ты решил, что он из Николаевской?

– Не видишь, какой бешмет на нем худой и сапог сапсем рваный – тьфу!

Толпа одобрительно заржала, а казак снова побледнел от злости. Чеченец угадал: он действительно был жителем станицы, название которой стало нарицательным на Кавказе для всех бедно и неряшливо одетых казаков Терской области.

– Дурьи головы, – подвел итог разговору Киров, – мало вас стравливают всякие контрреволюционные элементы, так вы еще сами усиливаете между собой вражду!

– Он еще сказал, что скоро землю у меня отберет свою, – вставил казак. – Пущай спробует, я ему шустро глазья на макушку приложу.

– А много у тебя земли? – поинтересовался Киров.

– Да десятин семь наберется.

– А у тебя сколько десятин? – спросил Киров у чеченца.

– Вот сколько, – чеченец оттопырил три окровавленных пальца и затем тоже спрятал кинжал в ножны.

Киров обвел толпу насмешливым взглядом.

– Видите, товарищи, сколько земли у этих богачей. Прямо один из них Караулов, а другой – Джабагиев, – сказал он. – У князя Капланова сотни десятин плодороднейших земель в Чечне и у князя Туганова не меньше – в Осетии, у Кодера – в Кабарде, у Холода – на Ставропольщине. Они почему–то не грозятся отобрать землю друг у друга, а наоборот поддерживают один другого. А вот эти два голодраных помещика, у которых только и богатства, что кинжалы на поясах, решили отобрать друг у друга землю. Прямо по пословице: «Нищий у нищего палку отнял».

В это время со стороны Московской улицы показалась группа всадников. Впереди всех на караковом жеребце, красиво изогнувшись, скакал молодой стройный офицер. На рукаве у него краснела повязка с бантом.

– Керменисты метутся! – крикнули в толпе зевак. – Тикай, братцы, а то под шумок в участок отволокуть.

Но толпы уже, собственно, не было. На площади возле Кирова остался лишь раненный в плечо чеченец со своими глядящими исподлобья товарищами – они не спешили покинуть безопасное место.

Между тем Киров взял пострадавшего горца за локоть здоровой руки, предложил взглядом следовать к подъехавшему фаэтону.

– Зачем, меня туда? – насторожился чеченец.

– В больницу поедем, лечить будем, – объяснил Киров.

Раненый было заартачился, о чем–то горячо заговорил со своими земляками, но Киров без особого труда успокоил их.

– Клянусь Казбеком, что ни один волос не упадет с головы вашего товарища, – вытянул он руку в направлении белеющей снегом вершины горного великана и, подведя раненого к. фаэтону, усадил его между собой и Маркусом на заднее сидение. – В Александровский переулок в больницу Туганова, – сказал он отдельно кучеру. Резиновые колеса фаэтона мягко зашуршали по булыжной мостовой. Чеченец, по-прежнему держась здоровой рукой за раненое плечо, затравленно озирался вокруг.

– Тебя как зовут? – обратился Киров к своему соседу.

Чеченец покосился на него темно-карим глазом, пожал здоровым плечом:

– Сипсо зовут.

– Интересное имя. А что оно означает?

Чеченец снова пожал плечом, насмешливо скривил губы.

– А тебя как зовут? – спросил в свою очередь.

– Сергей, – улыбнулся Киров.

– А что такое – Сергей?

– Ну, как тебе сказать... Сергей – это значит по-римски высокородный, знатный.

Чеченец понимающе покивал головой.

– Сипсо тоже знатный имя: всюду его знают, – сказал он с гордостью. – И высокородный очин: Сипсо у Ярмола болшой началнык был, генерал был.

– Чеченец? – удивился Киров.

– Зачем чеченец? – покривился собеседник. – Сипсо – русски генерал, очин храбрый, мой дед говорил.

– Постой, постой! – начал догадываться Киров. – Может быть, генерала звали Слепцов?

– Ага, Сипсо, – подтвердил чеченец, – я тебе так и сказал.

– Интересно... Расскажи про него, – попросил Киров.

Сипсо, с трудом подбирая русские слова, поведал Кирову историю возникновения своего имени.

В армии Ермолова среди генералов особенно отличались Слепцов и Бакланов. За великодушное отношение к побежденным и храбрость оба генерала снискали у горцев невольное уважение, и, когда один из них, Слепцов, был однажды окружен с частью войск в лесу и убит в рукопашной схватке, никто из победителей не посмел взять его шашку, зажатую в окровавленной руке, дабы не оскорбить памяти уважаемого воина. С тех пор в чеченских аулах стали называть мальчиков новыми именами: Сипсо и Баккалу – в честь русских генералов Слепцова и Бакланова.

– Вот какой знатный мой имя. – закончил рассказ Сипсо и, отняв левую ладонь от раненого плеча, бесстрастно взглянул на запекшуюся на ней кровь.

– Яман ^[39] казак, – сказал он отрывисто и забормотал что–то на родном языке.

– Мстить ему будешь? – спросил Маркус, дотоле молча слушавший ломаную скороговорку чеченца.

– Нет, – отрицательно помотал головой Сипсо. – Скоро сюда придет турецкий армия, она всех казаков – цэ! – он провел у себя большим пальцем под бородой и выразительно посмотрел на макушку дерева, мимо которого проезжал фаэтон, – а мине обязательно надо мой кровник кончат, сто лет ево искал.

Киров с Маркусом удивленно перемигнулись между собой, а сидящий на козлах кучер даже оглянулся: чеченцу лет сорок от роду, а он, оказывается, уже целых сто лет за своим кровником охотится.

– Э, какой ты непонятливый, – досадливо шевельнул бровями Сипсо в ответ на высказанное Кировым недоумение. Дед его деда кончал деда моего деда. Недавно в Моздоке нашел внука его внука – буду резат его.

– Да за что же резать безвинного человека? – удивился Киров. – С чего ты вздумал?

– Наш закон такой, – поджал губы Сипсо, – я не сам думал.

– Гм, – Киров расстегнул воротник рубашки. – И насчет турецкой армии тоже не сам выдумал?

– Не сам. – согласился Сипсо. – От Нажмудина Гоцинского слыхал – очин святой человек. Говорит, казаки живут на чеченской земле, надо отобрать у них землю.

– Твой Нажмудин турецкий агент и злобный враг не только русского, но и чеченского народа, – возразил Киров, с трудом сдерживая раздражение: – Если на Кавказ придут турки, то их рабами станут не только русские, но и все горские народы и чеченцы в том числе. Вы бы лучше Асланбека Шерипова слушали. Ты знаешь Асланбека?

– Да. Видел его в Анди. Молодой, горячий. С Нажмудином спорил, с Тапой Чермоевым. «Советская власть, говорил, – даст чеченцам землю». Глупый, не понимает, что Советская власть иест русски власть. А разве русский будет отбирать у русского? Волк своего щенка кушать не будет, он лучше чужой баран сожрет.

– Да, конечно, – ухмыльнулся Мироныч, – если будете баранами, то такие волки, как имам Гоцинский и шейх Узун-хаджи, сожрут вас с потрохами. Ты декрет Советской власти о земле читал?

– Кто такой – декрет?

– Декрет – значит закон.

– Не, не читал, мой грамота сапсем не знал.

– Вот то и плохо, – вздохнул Киров и вынул из бокового кармана пальто бумажный листок, отпечатанный жирным шрифтом.

– Слушай, – обратился он к неграмотному горцу и прочел первый пункт декрета: – «Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа». Это значит, – пояснил Киров чеченцу, – что все земли, принадлежащие Джабагиевым, Каплановым, Чермаевым и прочим отныне принадлежат народу. «Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов, впредь до Учредительного собрания», – прочитал Киров второй пункт декрета и вновь устремил насмешливо-пытливый взгляд на сидящего с открытым ртом горца: – У вашего муллы много земли?

– Много, – ответил Сипсо.

– А у старшины?

– Шибко много.

– Теперь будет, как у всех, а может, и меньше, – рассмеялся Киров и протянул собеседнику листки с декретом: – Вези, Сипсо, в свой аул, пусть узнают твои земляки, что такое Советская власть.

Сипсо взял листки, бережно сложил вдвое, засунул за борт черкески.

– Останови фаэтон, пожалста, – попросил он.

– Зачем? – удивился Киров. – Сейчас в больницу приведем.

– Не надо больница, я домой пойду.

– А как же рана? Ее перевязать нужно.

– Рана? – усмехнулся Сипсо. – Какой это рана – тха! Ево заживет. Вот только черкеска не заживет: порвал кинжалом проклятый казак. Останови, прошу тебя.

Но фаэтон продолжал покачиваться на рессорах. Тогда Сипсо с истинно кавказской ловкостью выскочил из него на ходу и, прижав ладонь к груди, склонил в полупоклоне голову:

– Спасибо тебе, Кира!

– Будь здоров, Сипсо! – крикнул в ответ Киров. – Увидишь Шерипова, передай от меня поклон.

– Баркалла ^[40], кунак, да вознаградит тебя аллах миром – ты хороший человек! – крикнул Сипсо вслед удаляющемуся экипажу.

Глава вторая

К Силантию Брехову приехали гости: дочь Ольга, Кондрат Калашников и Ефим Дорожкин. Все они, кроме Ольги, уже порядочно захмелели от хозяйского угощения и с пьяным усердием выводят вибрирующими голосами замысловатые рулады старинной казачьей песни:

Уж ты поле мое, поле чистое,

Ты раздолье мое золотистое.

Посреди–то поля куст ракитовый,

А под энтим кустом тело белое,

Тело белое, все казачее.

Запевает Недомерок. Сам маленький, а голос у него, как у дьяки из Успенского собора: – бу-бу-бу!

Стал казак умирать, стал коня призывать,

– начинает очередной куплет запевала, не сводя вылупленных от напряжения глаз с сидящей напротив Ольги.

Уж ты конь, ты мой конь; конь товарищ мой,

Ты бежи, верный конь;

Ой, по дорожке домой.

Хорошо поет Недомерок, с «душой», как говорит Кондрат.

– Тебе б не Недомерком, а кенаром прозываться, – сказал он сразу же после первой песни. У Кондрата на глазах блестят слезы. Он глядит отрешенным взглядом на стоящего у кровати сына, с некоторых пор живущего в бреховском доме, и не замечает ни его, ни своих скатывающихся по щекам слез. В жизни ни от чего не плакал, даже от боли, а вот от песни, случается иногда, плачет.

Не давайся, мой конь, неприятелю,

– говорит-поет воображаемому коню Недомерок, а остальные певцы подхватывают хоть и не дружно, зато достаточно громко:

А поддайся, мой конь, отцу-матери;

Не скажи, ты мой конь, что я ранен лежу,

А скажи, ты мой конь, что женатый хожу.

Оженила меня шашка вострая,

А жена–то моя—ой, рана смертная.

Песня окончена. Сейчас Силантий дольет из бутыли чихиря в деревянные чапуры, и над столом вновь завяжется хмельной разговор.

– Говорят, наших казачишек знов порезали под Хасавюртом, – прохрипел Силантий, булькая вином в деревянные чашки.

– Хм, говорят... – усмехнулся Недомерок, и взгляд его лупастых глаз перепрыгнул с Ольги на ее папашу. – Я давче в Казачьем совете был, так там прямо говорят: на той неделе после заговенья в поход пойдем на чеченов. Полковник Рымарь поведет казаков собственноручно. Геройский атаман.

– Рымарь – первеющий казак во всем Отделе, – согласился хозяин дома. – С таким атаманом и я пойду за милую душу. Слышь–ка, – Силантий взял за локоть сидящего от него по правую руку Кондрата, – а ты пойдешь стражаться с чеченами?

Кондрат осоловело взглянул на спрашивающего.

– На кой ляд они мне сдались, – махнул он смуглой, как у цыгана, рукой. – Пущай молодые воюют, ежли им на германской не надоело.

У Силантия недобро сверкнули глаза.

– А ежли они к тебе в Стодерева придут да спалют твою хату?

– Не спалют.

– Ну, а ежли спалют? – не отставал Силантий.

– К тебе в Луковскую приеду, скажу «Пусти меня к себе на фатеру Христа ради». Будем жить вместе с Трофимкой...

– Да ты дурака не ломай, – начал сердиться по-настоящему Силантий. – Я тебе по-сурьезному. Слыхал, небось, что под Гудермесом деется. Да и наша кумычня в Бековичах тоже шебуршить начинает. Надысь Матвей Куренков с ними через Терек схлестнулся, так они, татарня немытая, грозятся оттудова: «Урус-шайтан, скоро всех вас кончать будем».

– А чего энто их расхватывает? – ухмыльнулся Кондрат.

– «Чего, чего», – передразнил его, Силантий. – Землю им подавай – вот чего. Ух, проклятые! – Силантий саданул кулачищем по столу так, что из чапур плеснулось вино на скатерть.

– Полегче бы, Силаша, – скорбно поджала блеклые губы хозяйка дома Антонея, подошедшая к столу с миской каймака в сморщенных руках.

– Цыть! – вытаращился на жену Силантий, и она тотчас: сникла, как сникает травинка, если на нее дохнет жаркое пламя.

– Ну чего ты медведем рычишь? – обнял Кондрат хозяина, одной рукой за плечи, а другой – берясь за чапуру. – Давай лучше еще по одной пропустим, покель пост не наступил, он ить, Рождественский, длиннющий... Эх, жаль Данела нет, до чего ж он мастер тосты говорить. «Пусть, говорит, нам с тобой, ма халар, будет так же хорошо, как рыбке в воде, а белке на дереве». Меня зарежь – я так не сочиню.

– А мне тост сказать, все одно что плюнуть, – осклабился Недомерок. – Вот слухайте... – и он поднял чапуру на уровень груди: – Я поднимаю этот бокал за то, чтобы у хозяина этого дома хорошо росла в поле рожь, но не росла на голове лысина...

Силантий, усмехнувшись, провел ладонь по своей голой макушке.

– А у хозяйки этого дома, – продолжал Недомерок, – чтобы на лице не было морщин, а росла в огороде репа в аршин. А у ихних гостев пущай всегда будут зубы крепкие, чтобы было чем есть хозяйскую угощению – прошу принять нашу приглашению, – с этими словами Недомерок опрокинул чапуру себе в рот.

Остальные, рассмеявшись, последовали его примеру. Не притронулась к вину лишь Ольга.

– Чего ж не пьешь, аль тост мой тебе не по нраву? – спросил Недомерок, запуская деревянную ложку в глиняную миску с каймаком.

– Не хочу, – ответила Ольга.

– Организма, стал быть, не принимает, – уточнил Недомерок, облизывая усы. – Она ить разная бывает организма. Вот у меня, к примеру: как заслышу винный дух, все из души воротит, а выпью – так вроде мураши в нутре разбегутся. И враз вся моя организма успокаивается. Это все равно наша земля-матушка. Не напои ее, кормилицу, иссохнет вся, потрескается, потому как тоже организма пить хочет.

– Ну это ты, Ефим, не туда поехал, кубыть, – перебил Недомерка Кондрат. – Смешал божий дар с яичницей.

– А вот и не смешал, – возразил Недомерок. – Я ить долго кумекал про энто дело, пока к смыслу пришел. Все в этом свете имеет свое нутро: хоть зверь какой, хоть дерева. Вот и земля: она ить живая. И кровь в ей текеть – реки, значица, ручейки всякие. И дышит она – ветер дует, вулканы. И волосья на ей имеются – леса дремучие, луга сенокосные.

– А как же люди? – прищурился Кондрат.

– Что – люди?

– Для чего на ней люди? Заместо чего, верней? Ну вот лес – это волос, вода – кровь, а люди кто?

– Гм... – Недомерок почесал у себя в затылке. – Люди? Хе... да вместо вошей, стал быть, – он чуть-чуть подумал, ухмыльнулся и сказал с полной уверенностью: – Воши и есть.

Все рассмеялись, и только Ольга гадливо поморщилась.

– Плетешь ты, дядька Ефим, незнамо что, – сказала она со вздохом и, встав из–за стола, вышла из хаты на улицу. На ней пустынно и уныло, как и всегда в эту пору поздней осени. От потемневшего бурьяна, что прижимается в поисках тепла к такому же темному плетню, натягивает ветерком хмельную терпкую горечь, с оголенного ранним заморозцем осокоря нет-нет сорвется и закружит в прохладном воздухе увядший лист.

Родная станица! Такие же, как и в Стодеревской, широкие улицы, и так же они зарастают к осени спорышом, пустырником и пастушьей сумкой. И хаты рублены из пластин осокоря и дуба, и много таких, как у Дениса Невдашова – сплетены из прутьев и глиной обмазаны, за что их зовут «турлучными» или просто «мазанками», а все же чем–то милее она сердцу, приятней для глаз. Ольга вздохнула, пошла обратно в хату, И тут, в сенях, кто–то облапил ее цепкими руками, жарко задышал в шею.

– Ты что, дядька Ефим, с глузду съехал? – уперлась Ольга локтем в потное Недомерково лицо. – Да ну же, отцепись!

– Уж и обнять нельзя, – прогудел в ответ Недомерок. – Подумаешь, царевна какая.

– Еще раз облапишь – по роже дам, – пообещала Ольга, одергивая кофту и поправляя волосы. – Ведь ты мне чуток в отцы не годишься, а лезешь целоваться.

– Гы... в отцы. Покойный атаман ить тоже не парубок был, а ты им, кубыть, не гребовала.

– Так то ж – атаман, – нервно хохотнула Ольга, – а ты кто? До седых волос дожил, а едва до приказного выслужился.

– Приказный – тоже человек, – обиделся Недомерок. – Я, может, чувства к тебе натуральные имею, а ты кобенишься. Неужели твой Кузьма лучше меня?

– Залил бельмы чихирем и несешь незнамо что. Пропусти меня, а то, ей-богу, вдарю. Ну, будь же человеком...

– А рази я не человек? Я и есть человек. И-ык! Богомаз говорит, человек – царь природы. Вот и выходит, что я тоже царь.

– Я давно уже заприметила, что ты без царя в голове, – съязвила Ольга, выскакивая из сеней во двор и направляясь к времянке. Следом за нею вышел, пошатываясь, Недомерок.

– Дружок твой в Моздоке объявился! – крикнул он вслед недотроге.

– Какой еще дружок? – обернулась та на ходу.

– Микал Хестанов, с которым ты в банде Зелимхана озоровала. Седни в Казачьем совете видел – там на грудях крестов, как звезд на небе. В секретарях служит. Меня в ординарцы зоветь.

– Ты, Ефим, бреши да не забрехивайся, – нахмурилась Ольга, – и в абреки меня не зачисляй, мне это ни к чему. Сам–то забыл, как у чеченов телку свел на том берегу?

– Ха! А что? Я ить не в укор, а так, к слову. Я б и сам подался в абреки, да вот товарища нет. Можа, пойдешь со мной?

– Иди ты к черту, пьяный дурак, – вспыхнула Ольга и хлопнула дверью времянки.

* * *

Хорунжий Микал Хестанов, сопровождаемый двумя рядовыми казаками, ехал на своем коне по берегу Терека, держа в руках ружье на случай взлета фазана, поохотиться на которого вздумалось ему в этот тихий, с проблесками солнца осенний денек.

Красив Терек жарким летом, когда переполненный до краев влагой-силушкой бешено несется посреди дубрав и лугов, волоча на своей седой гриве древесные стволы и корчи. Но гораздо красивее он поздней осенью, когда притомленный беспрерывным бегом замедлит свое богатырское течение и посветлеет челом, словно старец на закате бурно прожитой жизни. Побелели у Горыныча камыши-кудри, зажелтели у буйного плеши-отмели, заблестели у родимого морщины-перекаты под неярким солнцем – словно дарит ослабевший богатырь синему небу прощальную улыбку.

У Микала при виде умиротворенной реки, тихо журчащей под песчаным берегом, сладко-тревожно заныло сердце, как бывало с ним в степи во время отлета журавлей. Он смотрел на противоположный берег, возвышающийся над руслом реки отвесной желтой стеной, на плывущие в небесной сини облака и невольно вспоминал такой же обрывистый берег в станице Стодеревской, в которой когда–то служил писарем, и синие, как это небо, Ольгины глаза. Надо съездить в Стодеревскую, повидаться с нею. Ефим Недомерок говорит, что живет она по-прежнему со своим чокнутым Кузьмой, но от этого не стала хуже собой. Ефим утверждает, что она стала еще красивей, чем была. Надо, надо съездить, а то в Отделе поговаривают о походе на Чечню. Из Гудермеса вчера приезжали представители от тамошнего казачества, просили помощи против распоясавшихся в последнее время чеченцев. Говорят, нападают на станицы и даже на проходящие поезда.

– Аман! Аман! Кошкильд-ы-ы! – вдруг донесся с ближайшей отмели мальчишеский голос.

– Аман ба-а-а! Здравствуй! – раздалось в ответ на противоположном берегу Терека, и Микал увидел спускающихся с яра верхом на лошадях кумычат. Они гнали на водопой коровье стадо.

– Ваш Магомет яман! Наш Исса якши! – сообщили с этого берега, и подъехавший ближе Микал увидел вихрастого белобрысого мальчишку, кривляющегося на отмели под смех своих таких же вихрастых дружков.

Тот берет не замедлил вступиться за честь своего пророка:

– Ваш Исса собак, яман собак! – понеслось над рекой. – Наш Магомет карош!

Орда-кабарда,

Свинячья борода!

Китка-кибитка – кукук!

– запели хором, приплясывая и выламываясь, босоногие апологеты христианской веры.

Микал переглянулся со своими товарищами-охотниками, все они разом фыркнули от смеха.

– Ну и ловко чешут языками, стервецы, – сказал один из казаков с видимым одобрением.

Тем временем спор о преимуществе одной веры над другой принял наглядные формы. Первым проиллюстрировал догматы своей религии кумык. Он спустил штаны и, став на четвереньки, показал противной стороне голый зад:

– Урус-шайтан! Гляди на ваша евангиль!

Тотчас и русский мальчишка повернулся к реке соответствующим местом:

– Поцелуйте свой куран!

Цвынь! По галечнику, где стояли казачата, ударила пуля и, отрикошетив, с вибрирующим воем пронеслась над головами всадников. Только теперь они увидели подкравшегося из–за барбарисового куста к воде взрослого кумыка. Положив локоть левой руки на согнутое колено, он целился из винтовки в белобрысого мальчишку, судорожно завязывающего на штанах веревочный учкур.

– Беги, Мишка! – заорал его дружок, бросаясь прочь от страшного места.

Но названный Мишкой и сам уже бежал так, словно хотел обогнать собственную тень, а вслед ему несся хохот кумыцкого пастуха, решившего, по-видимому, попугать увлеченных перебранкой сорванцов.

– Гля, он в наших дитев, кубыть, стреляет! – вытаращил глаза один из казаков, сдергивая с плеча винтовку и не утруждая себя намерением разобраться в истинном положении вещей. Микал так же не стал долго раздумывать над происшедшим.

– А ну, братцы, за мной! – крикнул он, выдергивая из кобуры револьвер и бросая своего скакуна наперерез бегущим ребятишкам. – Мы ему сейчас покажем, на чем у козы хвост растет!

Над Тереком загремели винтовочные и револьверные выстрелы. Поившие стадо кумычата, вжав головы в плечи, поскакали к аулу. Им кричал что–то вслед укрывшийся за древесным корчом взрослый пастух, теперь уже не в шутку, а всерьез пускающий из своей берданки пулю за пулей в спешившихся и тоже залегших за деревья казаков.

А наделавшие тарараму малолетние проказники тем временем бежали что есть духу к станице Луковской и вряд ли размышляли о том, что своими действиями положили начало открытой вражде между казаками и кумыками, и без того сочувствующими братьям по вере ингушам и чеченцам в их разгорающейся борьбе с казачеством за принадлежащие им некогда земли.

– А я знаю, кто это, который с крестами, – перевел наконец дух после быстрого бега Трофим Калашников.

– Кто? – спросил Мишка Картюхов, дыша как загнанная лошадь.

– Секретарь из Казачьего совета Микал Хестанов.

– А ты почем знаешь? – схватил Трофима за рукав Казбек.

– Недомерок давче нашим рассказывал, а я слышал, у него, мол, крестов – целый бант и шашка вся из серебра. Видал, какая у него шашка?

– Видал, – вздохнул Казбек.

– Чего ж ты вздыхаешь, завидно, небось?

– Он кровник мой, – тихо ответил Казбек, прислушиваясь к доносящимся с Терека выстрелам.

* * *

В нескольких верстах от станицы Галюгаевской, там, где Терек ближе всего подползает к железнодорожному пути, соединяющему Моздок с Гудермесом, в глинистом овраге притаился отряд вооруженных горцев. Их хмурые лица под лохматыми папахами не предвещали ничего хорошего тем, кого они поджидали здесь в эти предзакатные часы. Овраг был большой, с крутыми, испещренными птичьими норами стенами. Он полого и извилисто спускался в терскую пойму, где за речным изгибом, густо поросшим дубами и белолистками, стоял паром, соединявший два враждебных друг другу с некоторых пор берега – казачий и чеченский. На чеченском берегу виднелись далеко справа плоскокрышие сакли с торчащим между ними остроконечным минаретом мечети.

Предводительствовал отрядом одноглазый джигит в драной черкеске, но с серебряным кинжалом на таком же Серебряном поясе. Грудь его была крест-накрест перехлестнута патронташами из телячьей кожи. Он сидел на перекрещенных по азиатскому обычаю ногах, опершись спиной о стенку оврага, и поигрывал плетью, похожей на молодого желтопуза. Рядом с ним, положив подбородок на подставленную вертикально руку, полулежал более пожилой мужчина, но одетый менее вызывающе. На нем, как и на его начальнике, висело «четыре оружия»: наган, шашка, винтовка и кинжал, правда, не в серебряной, а простой оправе. Он держал за повод коня, тянувшегося губами к выросшей на отвесной стене одинокой травинке. Тут же стоял другой конь, судя по богатой отделке сбруи, принадлежащий одноглазому предводителю. Остальные кони и их хозяева (всего человек тридцать) находились в самой пойме, в зарослях терна и шиповника.

– Стой, чтоб тебя земля покрыла! – дернул за повод своего коня полулежащий чеченец и повернул голову к сидящему товарищу: – Что–то его долго нет, а, Гапо?

Одноглазый вынул из бокового кармана бешмета золотые часы, откинул крышку.

– Во чреве терпения – золотые дети, – сказал он назидательным тоном и приложил часы к уху. – Поезд – не арба, ходит по расписанию. Потерпи еще немного, Сипсо.

Оба помолчали.

– А все же нехорошо это, – снова нарушил осеннюю тишину Сипсо.

– Что нехорошо? – отозвался Гапо.

– Поезд грабить.

– Да разве мы грабим?

– А что же мы делаем?

– Берем военные трофеи. Клянусь своим единственным глазом, они тоже, на прошлой неделе не в альчики играли в Алхан-Юрте.

– Ва! Я разве про казаков говорю.

– Что казак, что не казак – все они наши враги.

– И большевики?

– Большевики... – замялся Гапо. – Но ведь мы с ними не воюем.

– А Узун-Хаджи говорит, что большевики хуже казаков.

– Вот ты с Узун-Хаджи и поговори об этом.

– Я не мюрид и не мулла, чтобы со святым человеком вести беседу, – возразил Сипсо.

– Тха! – перекосил в презрительной ухмылке губастый рот Гапо. – Нашел святого. Да он за копейку дядю родного в мечети зарежет. И на молодых баб до сих пор глаза пялит, даром что скоро сто лет сравняется. Скажи–ка лучше, как ты в Капкай ^[41] съездил? – круто изменил ход беседы одноглазый.

– А ты разве не знаешь?

– Имам не посвящает меня в свои святейшие дела.

– Да там всего и дела, что передал письмо одному человеку.

– Только и всего?

– Клянусь, ничего больше. Зато я там встретил еще одного человека. Ах, какой умный, добрый!

– Дал тебе сапоги без денег? – съязвил Гапо, кинув выразительный взгляд на дырявые мясхи ^[42] своего подчиненного.

– Насмешливый друг подобен коню, что ржет под любым седоком, – обиделся Сипсо.

– А обидчивый... – Гапо покрутил в воздухе пальцами, подбирая сравнение, – подобен ишаку в упряжке.

– Это же почему – ишаку? – насторожился Сипсо.

– А потому, что на обидчивых воду возят, – рассмеялся Гапо.

– Э... – отвернулся от приятеля Сипсо. – Недаром говорят, пустой кувшин – звенит.

– Да ты не сердись, – попросил его Гапо. – Пусть меня самого похоронят в одной могиле с ишаком, если я хотел тебя обидеть. Лучше расскажи про этого человека.

И Сипсо рассказал ему про свою встречу с Кировым.

– Вот фирман ^[43] дал, – вынул он из кармана сложенную вчетверо бумагу. – Сам Ленин писал. Земля, говорит, принадлежит народу, всем поровну надо делить.