Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

– Позвольте, Георгий Сабанович, вы с таким жаром отстаиваете честь Ленина, что можно подумать, вы влюблены в него и его партию! – воскликнул Караулов и снова сел за стол.

– Большевиков я ненавижу, – поморщился Георгий Сабанович, – но я просто считаю своим долгом сообщить вам правду. И потом... вы сами только что нахваливали владикавказских большевиков, словно они ваши самые закадычные друзья.

– А вам палец в рот не клади, – расхохотался Караулов. – Я сам ужасный объективист и способен трезво оценить достойного противника. Ну, а теперь ближе к делу, господин разжалованный комиссар Временного правительства. Пожалуйста, не хмурьтесь, меня тоже не так давно лишили этого почетного звания. Вы куда намерены податься в настоящий момент, извините за прямоту?

Бичерахов не удивился вопросу, он ждал его.

– Думаю пойти на работу в железнодорожные мастерские, ведь я по профессии инженер, – ответил он безразличным тоном.

– Мне кажется, вы больше администратор и даже политик, чем инженер. Что если я вас назначу пока комиссаром в один из казачьих советов. Пока... – подчеркнул еще раз это слово Караулов.

У Бичерахова под френчем сильнее забилось сердце: прав оказался его адъютант, предполагая назначение на новую должность.

– Какой совет, господин атаман? – спросил, преодолевая волнение.

– Моздокский. Думаю, он вам будет больше всего по душе. Так сказать, родные пенаты, – улыбнулся Караулов. – Только давайте договоримся: никаких компромиссов с другими советами и комитетами, вся власть – в одни руки.

– Разве в совет назначают, а не выбирают?

– Э, не старайтесь казаться наивным. Выбирают как правило заранее назначенных. Итак, вы сегодня же отправляетесь в Моздок.

– Слушаюсь, господин атаман, – поднялся со стула Бичерахов.

– Главное внимание – формированию сотен, подбору преданных казачьему делу командных кадров. Запасайтесь оружием, используя любые источники. Одним словом, готовьтесь к серьезным боям, гражданин комиссар Казаче-крестьянского совета. В работе опирайтесь на полковника Рымаря и есаула Пятирублева: преданные казачьему делу люди, я их давно знаю. Ну, желаю успеха, – Караулов протянул руку.

Бичерахов с чувством пожал широкую ладонь.

– Разрешите вопрос, господин атаман? – он посмотрел в глаза своего патрона.

– Да, пожалуйста.

– Почему с вашей стороны такое ко мне доверие? Ведь вы меня мало знаете.

– Зато другие знают больше, – вновь улыбнулся атаман. – Мне вас рекомендовал Гойтинский, а я этого пройдоху хорошо знаю по Государственной думе. Беспринципный человек, но – голова.

– Да разве Гойтинский во Владикавказе? – удивился Бичерахов. – Как он здесь оказался?

– Так же, как и вы: в результате неудачи Корнилова под Петроградом. Сам Лавр Георгиевич, как вы знаете, после побега из–под ареста остановился на Дону, ну а Гойтинский решил на всякий случай забраться еще дальше.

– А почему не в Петроград, поближе к Временному правительству?

– Во-первых, он опасается Керенского за свое к нему двусмысленное отношение, а во-вторых, в Петрограде последнее время сильно попахивает порохом. Временное правительство само переживает небывалый кризис. Боюсь, что оно плохо кончит, если события будут развиваться в столь нежелательном для него направлении. Кстати, когда вы последний раз видели Бьюкеннена?

– В августе.

– Весьма полезное знакомство. Я уверен, что наши союзники далеко еще не сыграли свою роль в международном спектакле, называемом «Спасение России». Последний акт еще не наступил, в котором мы будем им долго и горячо аплодировать.

«Здоров, как мастодонт, и мудр, как змий», – думал Бичерахов об атамане, выходя из его резиденции на проспект, где в древесной тени бульвара ждал его Микал.

– Мастерские отменяются, – сказал он ему весело.

– Слава всевышнему! – обрадовался Микал. – Мы остаемся в корпусе.

– Нет, мой друг, мы отправляемся в Моздок. Отныне вы будете личным секретарем комиссара моздокского Казаче-крестьянского совета. – Бичерахов окинул торжествующим взглядом небо, на синем фоне которого белели вершины гор, остановил его на великане Казбеке в заломленной на бок папахе-облаке и сам вдруг сдвинул набекрень свою офицерскую фуражку: ему по душе пришелся этот символ могущества и независимости.

* * *

Степан вошел в зал ожидания, скользнул взглядом по заполненным пассажирами диванам – Мироныча нигде не видно. Не приехал, значит. Задержался в Смольном или в доме Сергиевского братства на Фурштадтской улице, в котором временно расположился ЦК большевистской партии. Очень остался доволен Мироныч действиями «мусульманской» делегации. «Рабочие Петрограда никогда не забудут оказанной вами помощи» – сказал он взволнованно и прижался лицом к обожженному лицу Степана. Теперь можно возвращаться домой. Оружие и боеприпасы погружены в вагон. Осталось только последний прицепить к попутному составу. Степан присел на диван рядом с какой–то барыней, держащей на коленях клетку с попугаем, напоминающим своим зеленым оперением кавказского щура, что живет в норах по обрывистым берегам Терека. Только у щура клюв тонкий и прямой, а у попугая – толстый и крючком, как у деда Фидарова. И важный он, как хуторской долгожитель: сидит неподвижно на палке, как дед на кошме, и ни на кого не обращает внимания.

– А ну, скажи что–нибудь, – обратился к нему Степан.

Дама снисходительно усмехнулась, а попугай почесал когтем клюв и сказал скрипучим голосом:

– Подайте, люди добрые, на билет несчастному старику, ограбленному бандитами среди бела дня.

Степан оторопело воззрился на языкастую птицу, которой зачем–то понадобился билет, и сквозь прутья клетки увидел протянутую к хозяйке попугая худую дрожащую руку.

Степан поднял глаза чуть выше – над клеткой возвышалась непокрытая седая голова Мойше со слезящимися, близко посаженными к горбатому, как у попугая, носу бледнолиловыми глазами и взлохмаченной остроконечной бородой неопределенного цвета.

– Кого я вижу! – вскричал обрадованно нищий старик, повстречавшись взглядом со своим недавним спутником. – Пусть я не увижу никогда больше гуся, начиненного яблоками, если это не тот самый молодой человек, с которым я имел радость ехать в этот проклятый город. Я жестоко извиняюсь, но, мне кажется, что вы возвращаетесь домой.

– Да, я еду в Моздок, – подтвердил его догадку Степан. – А вы разве не едете?

Старик замялся, конфузливо крутнул бороду:

– Видите ли... я бы с удовольствием, если бы вы меня опять втащили через окно: у меня–таки нет ни копейки денег на дорогу.

Степан засмеялся:

– Зачем же через окно? Я могу вас провезти в отдельном вагоне. Только... вы, наверно, не захотите ехать в товарном?

– Мой бог! – вскричал Мойше. – Что он такое говорит, этот молодой человек! Я не захочу ехать в товарном вагоне? Да я бы уехал отсюда на своей вонючей бочке. Можно, я немного присяду? – попросил он робко.

– Отчего же... садитесь, пожалуйста, – придвинул к себе свой саквояж Степан, освобождая место для старика.

Мойше сел, с откровенным вожделением уставился на саквояж соседа.

– Пусть я буду навеки презираем, как Хам, не прикрывший наготу отца своего, но... не найдется ли у вас, молодой человек, кусочка хлеба?

У Степана еще ярче закраснелось обожженное паром лицо. Он поспешно открыл саквояж.

– Вот... берите, – протянул голодному старику ломоть зеленого, как сырая глина, хлеба. – Есть еще немного сала, но вы, наверно, по религиозным соображениям...

Мойше дрожащей рукой схватил хлеб, поспешно, словно боясь, что его могут забрать назад, заработал челюстями.

– Что вы такое говорите, помилуй вас бог, – выговорил он между двумя судорожными глотками. – Какие могут быть религиозные соображения, когда человек не ел два дня. Ох ун вей мир! Давайте сюда ваше сало и да смажет оно вам щель в заборе, через которую, может быть, придется протискиваться в рай. Как сказано в «Мидраше»: «перебрался туда, где редьки с салом не едят».

Ну и аппетит у этого деда! Степан смотрел ему в рот и удивлялся, с какой проворностью глотает он пищу.

– Мне помнится, – обратился он к нему, – вы везли в Петроград семечки.

Мойше сокрушенно покачал головой.

– Разве семечки нужно везти в Петроград, когда в нем происходят революции? – вопросом на вопрос ответил он.

– А что нужно везти?

– Патроны, – прищурился старый еврей и поднял кверху указательный палец.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Казбек уже подходил к Успенской площади, когда его окликнули из Кривого переулка:

– Эй, кунак! Ты куда это шлепаешь?

Казбек повернулся на оклик и увидел своих приятелей Мишку и Шлемку.

– В школу иду, – улыбнулся он, подходя к ним.

Приятели переглянулись, не вынимая рук из карманов штанов, обошли вокруг школьника, брезгливо поморщились.

– Гля, и правда в школу, – произнес Мишка и, вынув руку из кармана, хлопнул по ранцу, висящему у Казбека за плечами на настоящих кожаных ремнях с блестящими пряжками. – В приходскую, что ли?

– Ага, в приходской, – подтвердил Казбек.

– С такой сумкой можно бы и в реальное.

– В реальный не приняли. Сона ходила, ей сказали: в осетинской школа пускай идет.

– У тебя же зять начальник.

– А он в Петроград уехал. Еще не вернулся.

Помолчали, не зная о чем говорить дальше.

– Давно, видать, тебя не драли, – возобновил разговор Мишка.

– Зачем так говоришь? – не понял Казбек.

– А затем, что в школе учеников дерут, как Сидорову козу. На урок опоздал – дерут, что–либо не выучил – опять дерут. Мне Жорка Соколов рассказывал: не жизнь – каторга. А мы вот купаться идем.

– Нельзя уже купаться: вода в Тереке холодный, – возразил Казбек. – Пойдем лучше в школу.

– Была охота, – пренебрежительно цвыкнул сквозь зубы Мишка, но не выдержал тона и признался: – У тебя хорошо, сеструха богатая: ботинки купила и ранец настоящий, а у меня штанов даже нету, чтобы в школу идти. Вот батька вернется с войны...

– А ты почему не идешь? – спросил Казбек у Шлемки.

– Мне нельзя в приходской школе учиться, – вздохнул Шлемка, – стараясь не глядеть на Казбеков ранец, – евреев туда не принимают: вера не та. Дед сказал, что когда разбогатеет, отвезет меня в хедер к ребу Шамису.

– Хорошо быть грамотным, – сказал Казбек, возобновляя прерванный путь. – Я уже два буква знаю: «А» и «Б».

– «А» и «Б» сидели на трубе, – передразнил грамотея Мишка, шагая рядом с ним. – Вон Шлемка «Боже, царя храни» на бутылках играет и то не хвастается.

– «Боже, царя храни» нельзя играть – это контрреволюция, – с трудом выговорил новое слово Казбек, – Я вчера возле Совдепа слыхал очень красивый музыка – оркестр играл, «Интернационал» называется.

– Фе! – изогнул тонкие губы Шлемка. – Я тоже смогу сыграть «Интернационал», только бы, услышать разок. Ты мне пропой, я вмиг схватываю.

Казбек не стал долго ломаться.

– Слушай, – сказал он и запел, размахивая руками в такт своим шагам:

Вставай, проклятьем заклейменный,

весь мир голодных и рабов.

В это время ребята подошли к Успенскому собору.

Кипит наш разум возмущенный

и в смертный бой вести готов.

– Этта что еще такое! – гаркнул проходящий мимо горожанин в черном картузе и длинных до колен сапогах, которые он при ходьбе ставил так, словно боялся наступить на стекло или вот-вот пустится отплясывать лезгинку. – Я тебе покажу – «Интернационал»! Эй, Змеющенко! – поманил он рукой стоящего возле казачьей конюшни милиционера с желтыми, как ржаные снопы, усами и огромным револьвером на ремне поверх форменной белой тужурки с блестящими пуговицами, – отведи в участок этих злодеев.

Но «злодеи» не стали дожидаться, пока их отведут в участок в следующее мгновенье они уже бежали мимо собора к школьному зданию и вскоре смешались с ватагой учеников. Сегодня был первый день занятий, и настроение у школьников праздничное.

В сторонке, у ограды, стояла толпа обывателей и, грызя семечки, умилялась игрой своих чад, приведенных в сей храм науки под недремлющее око настоятеля Успенского собора отца Феофила, готовящегося в это время к торжественному богослужению.

Вскоре на паперти собора показался церковный сторож и позвонил похожим на ботало колокольчиком.

– Заходите, охломоны, в класс, – ворчал он при этом, – а то отец Феофил уже спарился в ризе.

Все бросились к школьному крыльцу.

– Мы тебя будем ждать у казачьей конюшни, – грустно улыбнулся Казбеку Шлемка: ему очень хотелось зайти вместе со всеми в школьное помещение.

– Хорошо, – обрадовался Казбек, – я – скоро: поучусь чуть-чуть – и на Терек айда. Я вас сам учить буду: мне учитель расскажет, а я – вам.

– Ладно, ступай, учитель, – усмехнулся Мишка и, дернув Шлемку за рукав: пошли, мол, независимо зашагал прочь от школы.

А Казбек вошел в класс и сел за парту.

Тотчас в двери появился отец Феофил в пасхальной голубой ризе. Он вплыл в класс торжественно и важно, словно корабль в гавань, и, осенив вставших учеников крестным знамением, затянул дребезжащим голосом:

– Преблажий господи! Ниспошли нам благодать духа твоего святого, дарствующего и укрепляющего душевные наши силы...

В то время, как отец Феофил в своей молитве обращался с просьбой к святому пророку Науму наставить «на ум» отроков и отроковиц, кто–то жгуче щелкнул Казбека по затылку. Он оглянулся и увидел скривившуюся физиономию одного из учеников лет семнадцати от роду. Верзила выразительно дул на ноготь среднего пальца, показывая тем самым, как ему больно от удара по Казбековой макушке. Казбек незаметно от батюшки сунул под нос обидчику кулак, чем от души развеселил его.

– Показать тебе, как Чингисхан на Русь ходил? – нагнулся он к Казбекову уху.

Казбек промолчал, почесывая вскочившую на затылке шишку.

– Ладно, я тебе покажу на перемене, – пообещал верзила и подхватил могучим баритоном завершающий аккорд молитвы:

– Ами-инь!

Молебен кончился. Родители с просветленными лицами ушли домой, а их дети уселись вновь за парты, каждый в своем отделении. В классе их было три. В первом отделении оказались малыши, игравшие на школьном дворе в прятки, во втором—подростки, любившие чехарду, в третьем – юнцы и парни, предпочитавшие всем видам игр картежную.

– А теперь признавайтесь, мазепы, кто из вас пел под стенами божьего храма большевистский гимн? – спросил отец Феофил, усаживаясь за столик учителя и прокалывая по очереди глазами-шильцами замерших перед ним учеников.

У Казбека оборвалось и покатилось куда–то вниз сердце. В классе стало так тихо, что было слышно, как бьется об оконное стекло муха.

– Онемели, байстрюки? – повысил голос святой отец и хлопнул тощей ручкой по крышке стола. – Если у вас, неумытые рожи, есть хоть капля мужества, вы признаетесь в своих богомерзких поступках и соответственно понесете за это наказание, гм-гм... разумеется, вдвое меньшее.

В ответ – ни гу-гу: среди учащихся Успенской церковноприходской школы не нашлось мужественных.

– А ну, положите на столы свои грязные торбы, – приказал духовный наставник.

Тотчас застучали крышки парт, и на них улеглись ученические сумки всевозможных покроев и размеров, но одного и того же материала—холста. Лишь Казбеков ранец своим аристократическим глянцем вносил диссонанс в эту простонародную гармонию. К нему–то и направил свои стопы отец Феофил.

– Молчишь, каторжник? – он схватил Казбека за ухо и молча повел к стоящему в углу класса киоту с иконой и горящей лампадой перед ней. На золоченой доске был изображен Христос в красной с голубым рубашке и с книгой в руках, на которой было написано славянскими буквами: «Придите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас».

Но Казбек еще не научился читать, и потому надпись его нисколько не успокоила. С замирающим от страха сердцем он ждал, что же с ним будет дальше.

– Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы, – проговорил отец Феофил, вновь усаживаясь за стол вполоборота к провинившемуся. – Кто тебя научил этой бесовской песне?

– Никто не учил, – шмыгнул носом Казбек. – Я слыхал этот песня, когда в Совдепе на митинг был. Там рабочие пели, музыка играл.

– Ты что, нерусский? – нахмурился священник.

– Ага, осетин.

– Почему ж ты не в осетинской школе?

– Сестра сказала, в русской школе учиться хорошо.

– А как тебя зовут?

– Казбек.

Отец Феофил поморгал увядшими глазками:

– Гм... Где–то я уже слыхал это варварское имя. Ты случайно не в нашем храме крещался, раб божий?

– Ага, в храме. Мой отец Данел говорил, ты меня крестил.

– Не «ты», а «вы», азиат. И надо добавлять: «батюшка».

– Вы азиат, батюшка, – послушно повторил Казбек, а класс почему–то взревел от хохота.

– Дурак ты, братец, – сморщил отец Феофил птичий нос и плюнул себе на парчу. – Стань на колени перед иконой, отбей господу десять поклонов и не пой больше богомерзских псалмов.

– Я не умею считать, батюшка, – признался Казбек, а сидящие за партами вновь захихикали.

– Цыть, окаянные! – прикрикнул на них батюшка и опалил Казбека испепеляющим взглядом. – Поклонись, азиат, столько раз, сколько у тебя на руках пальцев.

Казбек послушно стал отбивать поклоны, а духовный пастырь принялся проповедовать ученикам христианское смирение сильным мира сего.

– Итак, отдавай всякому должное: кому подать – подать, кому оброк – оброк, кому страх – страх, – поднял он в конце своей речи желтый, как прошлогодняя камышина, палец. – И даже в мыслях твоих не злословь богатого: потому что птица небесная может перенесть слово твое и крылатая – пересказать речь твою.

– А вам, батюшка, какая птица наябедничала на этого осетина? – донесся с задней парты третьего отделения насмешливый голос, и Казбек узнал того самого верзилу, что наградил его во время молебна щелбанцом.

– Это ты, Подлегаев? – отозвался батюшка, вперяя в отчаянного парня стрелы своих глаз. – Опять в третьем отделении сидишь, дылда. Университет тебе здесь, что ли?

– Да рази ж я пришел бы, ежли бы не папака, – поднялся из–за парты Подлегаев, – Чем собак, говорит, гонять по улице, лучше в школе сидеть.

– Тебе, Афанасий, жениться пора, а ты все учишься.

– Папака сказали, к осени женют, ежли к тому времю на фронт не заберут.

– Ну иди, мерзавец, в «Иерусалим», постой на коленях рядом с этим, – предложил святой отец, не повышая голоса. – Двадцать поклонов отбей Спасителю.

– За что, батюшка?

– За глупость.

Подлегаев поднялся из–за парты, пошел вразвалку под смешки товарищей к иконе.

– А тебе я все же на перемене покажу, как Чингисхан ходил на Русь, – шепнул он Казбеку, становясь рядом с ним на колени.

– Ладно, – согласился Казбек, с восхищением взглядывая на отважного одноклассника.

Отбыв наказание, провинившиеся возвратились на свои места, а отец Феофил, обозвав их еще раз мерзавцами, снова выплыл из класса, как корабль из гавани. Вместо него показалась в дверях учительница, худая и плоская, с длинным острым носом на изжелта-бледном лице. Сухая, строгая голова ее была увенчана копной черных завитых волос. Она удивительно напоминала собой длинную жердь с вороньим гнездом на макушке, если бы вырядить эту жердь в такое же черное, длинное до полу платье с белым воротником. Учительница держала в правой руке линейку, причем, с таким видом, словно это был царский скипетр или, по крайней мере, атаманский жезл.

– Здравствуйте, дети, – сказала она низким, как у мужчины, голосом.

– Здравствуйте, – вразнобой ответили дети.

– Меня зовут Олимпиада Васильевна, – представилась учительница. – Ты, Марфа, чему оскаляешься? – ткнула она линейкой в сторону пышногрудой, румяной девицы, сидящей в третьем отделении. – Ты же окончила школу, зачем снова пришла?

– Дома скучно, – ответила Марфа, конфузясь. – Я только до пасхи посидю, а там – в поле.

– Ну ладно, садись, – махнула линейкой учительница. – Соколов Георгий, читай молитву.

– Да ведь только что молебен служили, – возразил Соколов.

– Не умничай, читай «Верую».

Соколов подошел к иконе, одним духом выпалил молитву.

– Садись, пустомеля. Протарахтел, как арба на мостовой, – без всякого выражения.

– Зато он на проспекте выражается, аж фонари наземь падают, – подал реплику Афанасий, и весь класс заржал, словно табун жеребчиков.

Учительница порозовела от негодования.

– Иди сюда, – произнесла она зловещим голосом.

Подлегаев подошел.

– Протяни ладонь.

– А что я такое сказал? – насупился ученик, но ладонь протянул. Рраз! На ладони от удара линейкой вспухла белая полоса. – Иди на место, орясина.

Ученик сел за парту. Показал соседу вспухшую ладонь и что–то прошептал ему на ухо, сжигая учительницу ненавидящим взглядом.

* * *

Правду Мишка сказал: ничего хорошего в этом учении нет. Еще не прошло и двух месяцев с начала занятий, а уже до того надоело...

А тут еще посадили его за одну парту с девчонкой Нюркой Федотовой. Наказание заслуженное, но чересчур уж позорное – сидеть рядом с «бабой». И дернула же его нелегкая сунуть в дырочку на учительском столе пистон от ружейного патрона с гвоздиком сверху. Эффект получился потрясающий. Учительница, обозвав кого–то из питомцев обалдуем, ударила в сердцах линейкой по столу и... оглушенная выстрелом, в изнеможении опустилась на стул.

Казбек искоса посмотрел на соседку: пухлые щеки, вздернутый нос, из–под платка торчит русая косичка с бантиком на конце – уродина. На перемене совала ему яблоко в руку – подлизывается. Казбек, конечно, подарка не взял. Вот если бы яблоко дала ему Дорька Невдашова, он бы не отказался. Дорька, это тебе не Нюрка, с ней сидеть за одной партой – одно бы удовольствие. Казбек вздохнул, вспомнив недавнее прошлое. Перед глазами заколыхалась теплыми волнами терская котлубань, в которой он учился плавать под руководством бедовой казачки – чудесное место. А еще чудесней – Дорькины сияющие весельем глаза и пахнущие солнцем волосы. Казбек в сердцах дернул за русую косичку, и отвернулся к окну, за которым с близстоящего тополя падали, кружась, желтые листья.

– Мужик-ежик, – прошептала ему в ухо дрожащим от слез голосом соседка, но Казбек в ответ даже не пошевельнулся. Хорошо бы сейчас с приятелями поиграть в абреков где–нибудь на Коске...

– А ну, азиат, скажи–ка нам восьмую заповедь, – донесся к нему сквозь голубое облако мечты дребезжащий голос преподавателя закона божьего.

Казбек вскочил, уставился испуганным взглядом в синюю шелковую рясу с блестящей на ней серебряной цепью и таким же крестом.

– Восьмой заповед... – стал он мучительно припоминать пройденный материал. – «Почитай отца своего»... нет, не так. «Не прелюбы сотвори», – выпалил с облегчением.

– Дурак, – изрек отец Феофил, с грустью поглядев на спрашиваемого. – Не «не прелюбы сотвори», а «не сотвори прелюбы», мазепа. Причем, это из седьмой заповеди. Ты яйца крал? – задал он наводящий вопрос.

– Нет, батюшка, у нас курица совсем нету.

– Да не свои, охломон, кто ж у себя крадет? У соседей крал?

– Не-е... А, вспомнил! – улыбнулся Казбек: – «Не укради», говорит восьмой заповед.

– То–то, турок. Садись. А теперь пусть нам скажет Афанасий, кого запрещает убивать шестая заповедь?

Подлегаев грохнул крышкой парты, отчего узенькое личико отца Феофила съежилось еще больше.

– Убивать нельзя: казаков, еще всякое начальство и тех, кто служит царю... нет, не царю, а этому... Временному правительству, отечеству и церкви, – отрапортовал Подлегаев.

– Молодец! Садись. А кого заповедь разрешает убивать? Ну–ка, перечисли, Фрол.

– Можно убивать неприятеля на войне, – одним духом выпалил Фрол Пелипенко, сын плотника.

– А помимо войны, каких еще врагов веры Христовой можно убивать? – продолжал допытываться святой отец.

– Можно убивать внутренних врагов, тех, кто не верует в бога, идет против начальства: революционеров, сицилистов, мужиков, которые бунтуют.

– Правильно. Церковь разрешает убивать врагов веры и отечества. И не только разрешает, но и прощает, если в усердии своем ненароком убьешь невиноватого, – дополнил и исправил отец Феофил недостаточно четкую формулировку заповеди господней.

Скрипнула дверь, и в проеме показалась лысая голова ктитора.

– Революция, батюшка, – сообщил ктитор с таким будничным видом, словно на школьный двор въехал воз с дровами.

– Что?! Какая еще революция? – крутнулся на стуле отец Феофил, и у него быстро-быстро задергалось правое веко.

– Социалистическая.

В классе поднялся галдеж.

– Цытьте, каторжники! – хлопнул ладонью по столу отец Феофил, приходя в себя от поразительной новости. – От кого ты услышал эту ересь? – впился острыми глазками в плоское лицо церковного служителя.

– «Тогда сыны Аароновы воскликнули и затрубили в кованые трубы и издали громкий голос в напоминание пред Всевышним», – кротко сложил руки на животе ктитор.

– Какие еще сыны, мазепа? Что ты мелешь? – вскричал отец Феофил, поднимаясь из–за стола.

– Сын фотографа Ионисьяна Аршак с Иваном Скомороховым возле казачьей конюшни митинг проводят по случаю свершившейся революции. Слышите, оркестр большевистский играет? – поднял палец на уровень уха ктитор.

Священник прислушался: действительно сквозь оконные переплеты доносилась звонкая медь духового оркестра.

– Садись, иезуит, на мое место, повтори с этими недотепами сотворение мира из Ветхого завета, пока я схожу в управу, – приказал отец Феофил ктитору и вышел из класса.

Ктитор сел за стол, обвел учеников смеющимся взглядом.

– Слыхали, мазепы, что велел святой отец? Подлегаев, выходи к доске.

– Иннокентий Павлыч, так ить революция в городе, – заныли «мазепы».

– Вам–то какое дело до революции? – прищурился Иннокентий Павлович.

– Интересно ить...

– Вот закончим урок, тогда и интересуйтесь на все четыре стороны. А пока расскажи–ка, брат Афанасий, про то, как Адам, первопредок наш, нарекал всех тварей земных, сотворенных господом.

– Чуть что – сразу «Афанасий», – проворчал вызванный к доске: – Кубыть, я у бога теленка съел.

– Не кощунствуй, Афанасий, ибо сказано в Писании: «Не поминайте всуе имени господа своего». Давай рассказывай.

– Значица, так... – Афанасий поскреб в затылке, припоминая события шеститысячелетней давности. – Он, стал быть, жил в раю. А господь пришел к нему и говорит: «Имя, которое ты дашь каждой животине, будет ее имем». Он, Адам то есть и стал называть всех подряд как ему в голову взбредет... Хорошо еще коня конем назвал, а то, не дай бог, нарек бы свиньей, как на ем тогда нашему брату казаку ездить – стыдуха.

– Да ты и так поехал не в ту сторону. Садись на место.

– Иннокентий Павлыч, – поднял руку Казбек. – А кто нарекал динозавра?

– Уста твои суетное глаголят, – сдвинул к переносице бесцветные брови внештатный законоучитель, но глаза под ними по-прежнему светились озорным весельем. – От кого ты слыхал про сие чудище?

– Кунак мой Трофимка рассказывал, он в реальный училище ходит. Им учитель говорил, Вадим Петрович, что динозавр еще раньше Адама жил.

– Вот он, безбожник, пусть и отвечает на твои греховные вопросы. Останешься на час после уроков.

– За что, Иннокентий Павлыч?

– За бронтозавра.

– Я про бронтозавр ничего не говорил, я – про динозавр говорил.

– Ну, значит, отсидишь еще один час и за этого.

Вскоре за окнами прозвенел звонок, и ученики, захлопав крышками парт, повалили гурьбой к выходу: скорей туда, к казачьей конюшне, где играет духовой оркестр и произносятся пламенные речи.

В классе остался один лишь провинившийся.

– Ты, отроче, дом кузнеца Амирова знаешь? – склонился у него над ухом ктитор.

– Знаю, – ответил Казбек со вздохом.

– Нужно сходить к нему и передать хабар. Сходишь?

– Схожу, – сразу повеселел Казбек. – А что я сказать буду?

– Передай Герасиму Ивановичу, что заходил игумен Феоктист из Георгиевской обители, велел приезжать за железом.

– За каким железом? – не сдержал своего любопытства посыльный.

– Из которого решетки делают для монастырской ограды, – шевельнул в скупой усмешке плоские губы церковный хозяйственник. – Он знает, какое, – хлопнул он ладонью по плечу мальчика, направляя его к выходу.

– Я – одна минута! – обрадовался Казбек возвращенной свободе и, выхватив из парты ранец, помчался на улицу. Ого! сколько народу собралось возле казачьей конюшни! И музыка играет, как тогда у Совдепа.

Казбек побежал дальше. Сегодня на Алексеевском проспекте оживленнее, чем в иные дни. Весть о происшедшем в Петрограде правительственном перевороте взволновала обывателей и вынудила их выйти за ворота своих домов. Там и сям у крылечек и под акациями стоят они кучками и многозначительно покачивают головами: чем все это кончится? Над входом дома кузнеца Амирова висит красный флаг, а во дворе слышен звон наковальни. Казбек подошел к пропахшей углем и железом двери кузницы и ахнул от изумления: перед наковальней стоял с кувалдой в оголенных и мокрых от пота руках дядька Митро!

– Ова! воскликнул дядька Митро, опуская на землю кувалду и раскрывая могучие объятия. – Хай тоби грец, цэ ж мий гарбич!

Казбек прижался к грязному фартуку молотобойца, радостно засмеялся:

– Я тебя сразу узнал, дядька Митро.

– А я тэбэ с трудом, – взял его за плечи бывший чабан. – Дывысь, на ем справа, як на Холодовых внуках. У сестры живешь?

– Ага, у Сона.

– Нравится тебе в городе?

– Очень нравится.

– А мэни не дюже... – вздохнул дядька Митро. – Тиснота, як в той кошаре або на тырле ^[36]. Шагу не сробышь, щоб не наступить кому на черевик. И смрад – дышать нечем. Сбегу я, мабуть, друже мий, витцеля знов в степь. Вчера приезжав до мэнэ Вукол Емельяныч, просыв вернуться в отару... Ну, пидемо, княже, посидим трохи, расскажешь, як тэбэ живется в Моздоку.

* * *

Встречал Кирова на владикавказском перроне Маркус, худощавый интеллигент с высоким лбом и грустными, застенчивыми глазами.

– Какие новости, Яков Львович? – спросил приезжий, обменявшись со своим шурином крепким рукопожатием.

– Вот первая, Сергей Миронович, – Маркус достал из кармана пальто газету «Вперед», издаваемую Терским войсковым правительством.

Киров взял газету, пробежал глазами отмеченный карандашом абзац. «К тебе, казачество, обращаются теперь с последней надеждой взоры страдающей Родины, – не говорила, а прямо–таки рыдала газета. – Скорей организуй свою мощь! Организуй вокруг себя все оставшееся здоровым в России и выступай против темных сил!».

– Знакомый стиль, – ухмыльнулся Киров. – Я карауловскую патетику среди тысячи других голосов различу. Ну и что этот терский государь уже успел предпринять против, как он выражается, «темных сил», то бишь против народа?

– Во-первых, 27 октября созвал «конвент», на котором было решено не признавать Советскую власть; во-вторых, сговаривается с «Союзом горцев» о совместной борьбе против Советской власти; в-третьих, прилагает все усилия и средства для провозглашения автономии Терского, с позволения сказать, государства; в-четвертых, мобилизует и укомплектовывает в срочном порядке казачьи сотни.

– Ну, подобные действия Караулова не такая уж и новость, – заметил Киров, доставая папиросу и закуривая. – Было бы наивно ожидать от махрового монархиста радости по поводу свершившейся революции. А как встретили ее наши партийные союзники-эсеры?