Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

– А про землю ты ничего не слыхал? – вытянул насколько можно короткую шею столяр Клева, и маленькие, добродушные глаза его светились надеждой и затаенной радостью. – Нарежут теперь земли иногородним?

– Про то точно сказать не могу, – развел ручищами дядька Митро. – Но казав мэни один ученый армянин, шо землею будет займаться учредительное собрание.

– А что это такое – учредительное собрание?

– Не знаю. Должно быть, сход якысь народный, як у казакив в станице.

– Ну, ежли як у казакив, то дождешься от них черта лысого, а не земли. Эх, мне бы такие деньги, якы ты, Василь, дуром провел в Моздоке, – мечтательно зажмурился Клева. – На шиша б мэни тогда и твое учредительное собрание. Бросил бы я мотаться по хуторам, зараз бы вернувся до дому к жинци...

– А у нее сидит в горнице Гришка, атаманов сын, – докончил за него его земляк Сухин.

У Клевы словно от боли перекосилось лицо.

– Плетешь ты, Серега, черт знает то, – оказал он с сердцем. – Сам знаешь, моя Настя не позволит баловства, як и сам я не позволяю.

– Не позволяешь, а на кухарку Оксану всякий раз облизываешься. Вот я расскажу твоей жинке... – произнеся эти слова, Сухин облизал тонкие, спрятанные в черной густой бороде губы. Эта же борода прикрывала его постоянную, часто ядовитую усмешку.

– У дурного попа дурна и молытва, – махнул рукой Клева и встал из–за стола. Он был однолюб и не выносил скабрезных шуток своего приятеля.

Встали из–за стола и остальные участники затянувшегося ужина.

– Пидемо, княже, спаты, – взял за плечо своего подопечного дядька Митро. – Ты хоть шо–либо понял из нашей брехни?

– Ага, понял, – кивнул головой Казбек, отчаянно зевая и натирая кулаком покрасневшие глаза. – Хорошо на фаэтон катать. Я, когда стану мужчиной, каждый день на фаэтон ездить буду.

* * *

Разбудил Казбека петух. В поисках корма он забрел через открытую дверь в чабанскую спальню и загорланил свое извечное «кукареку». Увидев на нарах зашевелившегося человека, недовольно забормотал что–то и выскочил наружу. Следом за ним, щурясь от солнца, вышел и Казбек.

– Не знаю, як в чабаны, а в пожарники ты, княже, сгодишься, – усмехнулся ему навстречу дядька Митро. Он стоял возле своей гарбы – небольшой тележки на двух огромных в человеческий рост колесах под двускатной камышовой крышей – и что–то складывал в нее.

– А зачем меня не разбудил? – улыбнулся Казбек, подходя к гарбе и берясь за бутыль с какой–то черной жидкостью, чтобы подать ее своему новому хозяину.

– Да думаю себе, хай поспит дытына, пока не наступив ему на ногу черный вал.

– Какой вал? – не понял Казбек.

– Вырастешь – узнаешь, – потрепал его по курчавой голове дядька Митро и забрал бутыль. – Я сам положу, а ты – геть до тетки Христины, возьми у ней харч на дорогу.

– А где вона? – спросил осетин, учтя вчерашнее замечание украинца.

– Мабуть, в Холодовой хате, туда давче с ведром отправилась.

Казбек побежал разыскивать кухарку. «Но! холера тебе в бок!» – неслась ему в спину ругань старика-водоката, погонявшего слепую клячу у колодца. «Талды-галды – наделаю беды!» – выскочил ему навстречу из–за угла хаты черный до синевы индюк с воинственно распущенным хвостом. Казбек обошел стороной взъерошенного, как чабан Василь, индюка, осторожно перешагнул порог мазанки и на цыпочках прокрался по земляному полу сеней к двери, ведущей в горницу. Она была открыта. Казбек заглянул в дверной проем: тетка Христина стояла на крашеном деревянном полу в подоткнутой выше колен юбке и, выжимая мокрую тряпку, смотрелась в висящее на стене большое овальное зеркало.

– Неужели я такая страшная? – донесся к нему ее задрожавший голос. Бросив тряпку на край стоящего на полу ведра, она взялась обеими руками за свой округлый подбородок. – Потому он и не глядит на меня, что я такая некрасивая.

Женщина покачала из стороны в сторону головой и вдруг, высунув язык, показала его зеркалу.

– Да брешешь ты, проклятое стекло. Если б я была такая поганая, разве цеплялись ко мне в Гашуне парни? А чабаны? Каждый старается меня обнять да ущипнуть за что не надо. Хозяин – тоже. Один только Митро не трогает. Дурной: небось, тоже, как и Василь, к мадамам за гроши его чума носит, а я вот она – под боком, некупленная.

Кухарка нагнулась над ведром с водой, и улыбка разгладила собравшиеся было морщинки на ее лбу.

– Я ж говорю, что брешет это зеркало – рассмеялась она счастливо, еще ниже склоняясь над ржавым ведром. – Вон какие у меня глаза – как звездочки. А какие губы – будто ягодки. Хороша! Хороша Христя – как цветок лазоревый! – вскричала она и, подхватив ведро, закружилась по комнате. Тут только заметила она выглядывающего из–за косяка мальчишку.

– Что тебе тут надо? – нахмурила Христина черные брови и подошла к свидетелю своего разговора с зеркалом.

– Дядька Митро сказал: «Возьми харч», – ответил Казбек и ткнул пальцем в сторону зеркала. – Можно я поглядеть немножко?

Христина рассмеялась.

– Погляди, ежли такой смелый, – разрешила она.

Казбек подошел к зеркалу и в ужасе отшатнулся: из золоченой рамы уставился на него диковинный урод с непомерно большой головой на тонкой шее. Правый глаз у него был с чайное блюдце и таращился огромным бельмом, едва удерживаясь в глазной орбите, левый наоборот сплющился едва заметной щелью, наискось перерезав щеку и чуть не прикасаясь к вздутой, как от чирья, губе; длинный, как у старого Османа Фидарова, нос опустился на подбородок. Казбек даже оглянулся, думая, что этот урод стоит у него за спиной.

– Что, и ты испугался? – снова рассмеялась Христина. – Не бойся, хлопче, это зеркало какое–то ненормальное. И зачем только хозяин привез его сюда? Мордашка у тебя славная и волосья курчавые. Вырастешь – от девчат отбою не будет. Наша сестра дюже курчавых любит. Только одна я, бедолага, присохла к белобрысому да плешивому, как грязь к коровьему хвосту...

– К дядьке Митро? – уточнил Казбек. А тетка Христина удивленно всплеснула руками:

– Вот же въедлив, нечистая сила! А ну марш, отсюда, пока я тебя мокрой тряпкой не уважила. Я б твоему Митру не токмо хлеба или сала – конских яблок не положила в торбу – пусть бы ел в степи катран да купыри ^[7], с них не побежал бы в Моздок к своим чертовым мадамам. Ну, пошли в кухню, чего своими нерусскими буркалами лупаешь?

Глава вторая

Сона собиралась идти на дежурство в лазарет, в котором работала вот уже третий год сестрой милосердия, когда в калитку вскочила запыхавшаяся и раскрасневшаяся Ксения Драк.

– Ой, Сонечка! – крикнула нежданная гостья, подбегая к веранде и чмокая в щеку спускающуюся по ступеням порожка молодую женщину.

– Что случилось? – опросила Сона, не очень удивившись возбужденному состоянию своей взбалмошной приятельницы, знакомство с которой завязалось с того памятного званого вечера у купца Неведова.

– Как, ты ничего не знаешь? – переводя дух зачастила пришедшая, – И вы не знаете? – перевела она взгляд широко распахнутых глаз на хозяина дома, сидящего на веранде с дырявым чувяком в руке.

– Должно, бабка Макариха двойню родила? – ухмыльнулся Егор Завалихин, с озорной веселостью глядя на расфранченную – «драчиху», как он ее называл за глаза. – Или на Тереке знов голую бабу видели?

Ксения досадливо поморщилась, протестующе, махнула в его сторону рукой, обтянутой перчаткой:

– Да ну вас, право, Егор Дмитрич, вы только про гадости... Революция произошла в Петрограде, вот что!

Завалихин очумело похлопал круглыми глазами, а Сона порывисто ухватил а Ксению за руки:

– Откуда узнала? Кто тебе сказал?

Ей вдруг сделалось жарко, несмотря на свежий мартовский ветерок, долетающий сюда из–за рощи с Терека.

– Весь Моздок уже знает об этом. Ты куда собралась, в лазарет? Ну тогда пошли быстрей. Там возле казачьей конюшни митинг собирается. Все туда идут, – и Ксения, подхватив Сона под руку, потащила ее к незакрытой калитке.

А на улице и вправду сегодня творится что–то необычное. Куда ни глянь – всюду толпятся люди, возбужденно крича и размахивая руками. Даже старухи, забыв на время свои насиженные завалинки, выбрались поближе к проезжей части. Опершись на костыли и палки, пережевывают беззубыми ртами небывалую новость: «Осподи! Пресвятая богородица! Царя с престолу скинули! Как же жить без царя?»

Но больше всего собралось люду в конце Успенской площади возле казачьей конюшни. Окружив сломанную, без одного колеса тачанку, которую, по-видимому, выволокли из–под конюшенного навеса, горожане самозабвенно слушают взобравшегося на нее оратора, подогревая его и без того горячую речь восторженными возгласами.

– Граждане! – донесся с тачанки к остановившейся в толпе обывателей Сона звонкий голос худощавого с маленькими усиками на бледном лице мужчины, и она без труда узнала в нем чиновника из Казначейства Игната Дубовских, одного из тех молодых людей, что довольно часто встречались с ее мужем в то время, когда он был еще на свободе. При воспоминании о муже у Сона болезненно отозвалось в груди.

– Кончился многовековой царский деспотизм, – продолжал свою речь Дубовских. – Отныне мы свободные граждане свободной России. Да здравствует буржуазно-демократическая революция! Да здравствует Временное правительство!

От рева и аплодисментов толпы взвились над крышей конюшни голуби.

– Какое у него одухотворенное лицо! Ты посмотри, Сонечка, как он прекрасен, этот молодой казначей! – вскричала Ксения, аплодируя вместе со всеми побледневшему от волнения оратору.

А на тачанку уже вскарабкался поддерживаемый под локти своими приближенными городской голова Ганжумов. Сняв шляпу, он неуклюже поднял перед собой толстую черноволосую руку.

– Господа! Дорогие граждане! – воскликнул он с заметным армянским акцентом. – Революция произошла – это хорошо: да здравствует революция! Но зачем нарушать порядок в общественных местах? Зачем ругаться матом и бить стекла в подвалах? Я как глава городской управы призываю вас соблюдать порядок и впредь до установления новой власти в городе выполнять распоряжения управы и Казачьего отдела.

Окружившая тачанку толпа глухо загудела. Послышались угрожающие выкрики:

– К черту управу! Долой царских атаманов!

Ганжумов хотел еще что–то сказать, но поперхнулся и, втянув голову в плечи, поспешно сполз с тачанки. А вместо него вспрыгнул на продавленное сиденье Аршак Ионисьян, старший сын известного в городе фотографа.

– Товарищи! – крикнул он, окидывая участников стихийно возникшего митинга восторженным взглядом, темно-карих глаз. – Местные власти и печать всячески старались скрыть известие о восстании питерских рабочих и свержении царского правительства. Лишь третьего марта газета «Терские ведомости» вынуждена была сообщить, что де «в Петрограде произошли события, вызвавшие перемену высших правительственных лиц». Какую перемену, каких лиц – оставалось только догадываться. И лишь сегодня, восьмого марта, мы наконец узнали: в России совершилась революция! Однако она совершилась не для того, чтобы мы по-прежнему выполняли распоряжения царских чиновников и генералов. Только что получено сообщение из Владикавказа: арестован начальник Терской области генерал Флейшер и вся власть в области передана Гражданскому исполнительному комитету.

– Ура! – всколыхнулась толпа в новом порыве всеобщего ликования.

Кто–то сорвал висевший над входом в казачью казарму, расположенную по соседству с конюшней, царский трехцветный флаг. Обломав древко и перевернув полотнище оранжевой полосой кверху распустил его по ветру над головами митингующих.

– Да здравствует революция!

– Долой атамана!

– Айда в Отдел!

Толпа всколыхнулась, и потекла бурлящей рекой по Алексеевскому проспекту, пополняясь на каждом перекрестке ручьями новых и новых демонстрантов.

– Смело, товарищи, в ногу,

– запел кто–то в первых рядах образующейся на ходу колонны, и влекомая ее безудержной силой Сона подхватила вместе со всеми волнующий мотив:

Духом окрепнем в борьбе!

«Где сейчас Степан? Как он ждал этого дня...».

– Ксеня, – сжала она локоть подруги. – А Степана отпустят теперь домой?

– Конечно, милочка, – прижалась Ксения на ходу к щеке подруги своей разгоряченной щекой.

– А почему же его нет до сих пор?

– Мало ли что... Может, дела какие, а может, далеко ехать. Да ты не волнуйся. Вернется твой Степан, еще надоест... Не понимаю я такого постоянства. Взять хотя бы Дмитрия Елизаровича. Так любит тебя. Ну ладно, ладно... знаю, что недотрога. Пошутила... Твой–то скоро придет, а мой когда вернется – один бог знает, – вздохнула Ксения.

– Разве твоего мужа нет дома? – удивилась Сона. – Он уехал куда–нибудь?

Ксения от души рассмеялась, благо, вокруг стоит несмолкаемый гул от множества поющих и кричащих голосов и никто на ее смех не обращает внимания.

– Я разве о муже говорю? Я, Сонечка, говорю о Темболате.

– Ты... ты любишь Темболата? – удивилась Сона.

– А ты и не знала? – снова усмехнулась Ксения и зачастила своей обычной скороговоркой: – Представляешь, какой кошмар! Мой Драк недавно перехватил через этого орангутанга Сусмановича Темболатово письмо, а в нем: «Дорогая Ксюша...», и тому подобное. Какую великолепную сцену ревности устроил мне супруг. Кричит: «Твой учитель – большевик! Как ты могла влюбиться во врага отечества?» А мне он будь хоть Али-баба с сорока разбойниками – люблю и все. Ты знаешь, где он сейчас?

Сона покачала головой.

– В Пскове, в «дикой дивизии». Сотник.

– И давно ты... – Сона опустила ресницы, – любишь его?

– Давно. С тех пор, как и тебя полюбила.

В это время впереди крикнули: «Стойте!», и Сона ткнулась носом в чью–то спину. Поднявшись на носочки, она заглянула через плечо впереди стоящего мужчины и увидела преградившую путь демонстрантам рослую женщину в кожаной куртке.

– Товарищи! – крикнула женщина властно и весело. – Что же вы делаете?

Колонна, сбившись с ритма, затопталась на месте.

– А что мы делаем? Идем, не видишь? – ответили из колонны.

– Да как же вам не стыдно: революция, а вы – с царским флагом.

– Фу, черт! – выругались в колонне. – А мы думаем, чего это она. Флаг–то у нас вверх ногами: вроде как красный.

– А ну дай сюда, – женщина в куртке решительно направилась к знаменосцу и выхватила у него сломанное древко. Надкусив зубами полотнище, она с треском оторвала от него белую с синей полосы, а оставшуюся оранжевую протянула назад заулыбавшемуся такой находчивости знаменосцу. – Вот теперь он действительно красный.

Приумолкнувшая было колонна вновь забурлила весенним потоком:

– Ну и баба! Не баба, а конь... с копытами.

– Такой попадись – самого раздерет пополам, как тую тряпку.

Главную улицу, вновь огласила песня:

И водрузим над землею

Красное знамя труда.

И словно подтверждая, что именно так и будет, струилась над головами поющих в солнечных лучах оранжевая лента импровизированного пролетарского стяга.

– Кто эта смелая женщина? – спросила Сона у Ксении.

– Клавка Дмыховская. Секретарша из «Товарищеского общества», Моздокская Жанна д’Арк.

Сона не знала, кто такая Жанна д’Арк, но спросить постеснялась, решила, что спросит на дежурстве у главного врача Вольдемара Андрияновича – тот все знает.

Между тем людской поток, прокатившись по Алексеевскому проспекту, свернул на Ольгинскую улицу и вскоре под хлынул к парадному входу Казачьего отдела или, как его еще называли, Атаманского дворца. В дубовую дверь забухали тяжелые рабочие кулаки:

– Открывай! Чего заперся?

– Хватит, поатаманили!

В дверях показался казак в звании подъесаула. Спросил, в чем дело.

– Атамана давай! Народ говорить с ним хочет.

– Сейчас доложу его высокоблагородию, – пообещал подъесаул, скрываясь за дверью.

Вскоре на крыльцо вышел сам атаман Отдела полковник Александров:

– Я вас слушаю, господа, – сказал он, с трудом удерживая на лице спокойное выражение.

Ему навстречу выступил Ионисьян.

– Гражданин полковник, – сказал он, выговаривая каждое слово с торжественной расстановкой. – Мы требуем немедленной передачи Отдела представителям народа.

У полковника от возмущения встопорщились седые усы.

– Да как вы смеете! – повысил он голос, закладывая руку за борт черкески. – Кто вас уполномочил производить такого рода узурпации?

– Революция, гражданин бывший атаман, – все так же чеканя каждое слово, ответил Ионисьян. – Или вы не в курсе событий?

– Да что с ним долго разговаривать! – подскочил к атаману киномеханик Кокошвили и сунул ему под нос револьвер: – Именем революции вы арестованы! Прошу сдать оружие.

Тотчас к атаману подошли еще несколько человек в рабочей одежде, среди которых Сона узнала слесаря с завода Загребального Терентия Клыпу. Последний под свист и улюлюканье толпы сорвал с плеч атамана погоны и бросил под ноги в непросохшую лужу.

У атамана страдальческой гримасой перекосилось лицо. В одно мгновение он как бы слинял, утратил офицерскую выправку и начальственную спесь.

– Господа... – сложил он умоляюще руки на газырях черкески, – пожалейте мою седую бороду, повремените до получения указаний из Владикавказа.

Но ему никто не посочувствовал. Лишь Сона вздохнула украдкой.

– Куда его, Аршак, в камеру? – ткнул Кокошвили револьвером в сторону невидимой отсюда тюрьмы.

– Ну что ты, Саша, – по лобастому лицу Ионисьяна скользнула улыбка. – Отведите атамана домой и посадите под домашний арест.

Атаман, поникнув головой, молча подчинился красноречивому жесту вооруженного киномеханика. Толпа, не утолившая до конца своего любопытства и жажды действия в связи с такими важными переменами, устремилась вслед за необычным конвоем. Но тут путь ей преградили вылетевшие – иначе не скажешь – из ближайшего переулка всадники. Впереди – офицер без папахи и в распахнутой черкеске. В руке у него хищно сверкала шашка.

– Кто вам дал право, сволочи, изгаляться над казачьим атаманом?! – крикнул он сдавленным голосом. – И вы, братцы! – обвел он острием шашки ряды демонстрантов, среди которых находились и казаки, – позволяете арестовывать свою власть. Да как же вам не стыдно, мать вашу перетак!

Толпа на этот его не совсем приличный монолог ответила не более учтивыми выражениями:.

– Метись, Пятирублев, отседа к такой–то матери! Ишь, глазья выпучил, холуй царский. Сдернуть его, суку, с седла, чтоб не лаялся.

– Зарублю-ю! – Пятирублев задрал над головой шашку, пришпорил коня, направляя его в человеческую гущу. Следовавшие за ним рядовые казаки вскинули перед собой карабины, лязгнули затворами.

Грохнул выстрел. Это Кокошвили взмахнул револьвером перед мордой казачьего коня. Тот, заржав, взвился на дыбы.

– Господи Исусе! – вздохнули рядом с Сона. – Вот тебе и революция! Беги, Нюрка, а то убьют...

Толпа плеснулась во все стороны, словно лужа, в которую бросили булыжник. Раздалось еще несколько выстрелов. Кто–то пронзительно закричал не то от боли, не то от страха. У Сона от этого крика похолодело под ложечкой, и она, охваченная паническим страхом, побежала прочь, позабыв про Ксению, лазарет и про все на свете.

– Хватайте его! – кричал кто–то за спиной, и ей казалось, что хватать должны ее.

Опамятовалась возле паперти Духосошественского собора, что возле базарной площади. С трудом перевела дух, подоткнула растрепавшиеся волосы.

– Софья Даниловна, что с вами?

Сона повернулась на голос: к ней подходил со стороны полицейского участка сам пристав, безукоризненно одетый, выхоленный, по-прежнему похожий как две капли воды на царя Александра.

– Ой, господин пристав! – вымученно улыбнулась Сона и прерывающимся от волнения голосом рассказала о событиях, происшедших у Казачьего отдела.

– O fallacem hominum spem, – сокрушенно покивал головой пристав.

– Что вы сказали? – не поняла Сона.

Пристав снисходительно усмехнулся:

– Я говорю об обманчивости человеческих надежд. Жалкие люди. Они думают, что, совершив революцию, стали свободными. Какое наивное заблуждение.

– Но почему же? – удивилась Сона, окончательно приходя в себя после перенесенного волнения, и повернулась, чтобы идти к лазарету. Пристав пошел рядом.

– Да потому, что свободных людей не может быть ни при какой власти, будь то Николай Романов, князь Львов ^[8] или Емеля Пугачев. Любая власть есть насилие, или вы этого не знаете? Примером может служить сегодняшний случай. Новая власть еще не сформировалась толком, а уже производит аресты.

– Но ведь атаман мо... монархист, – запнулась Сона на непривычном, услышанном на митинге слове.

– Всегда одно и то же, – вновь усмехнулся пристав. – Нынче берут монархистов, а завтра, глядишь, опять за большевиков примутся. Вы, случайно, не большевичка? Уж вас–то, видит бог, я взял бы с удовольствием. Хе-хе...

– Хватит того, что вы взяли моего мужа, – нахмурилась Сона.

Пристав деланно рассмеялся.

– Но ведь я человек службы, – возразил он. – Приказано было брать большевиков – я брал. Впрочем, дело прошлое, но в аресте вашего мужа не сколько повинен я, сколько... Хотя вы мне все равно не поверите.

Сона остановилась, взмахнула перед выпуклыми глазами спутника мохнатыми ресницами:

– Кто этот человек? Ну, пожалуйста.

Пристав достал из кармана портсигар, закурил папиросу.

– Я вас очень прошу, господин пристав, – Сона продолжала глядеть в глаза своего провожатого.

– Ну зачем же так официально? – поморщился пристав от попавшего в глаза дыма и решительно махнул рукой: – В конечном счете rahi sua quemque vobuptas ^[9]. Помните знаменитого разбойника Зелимхана?

Сона с готовностью кивнула головой.

– Он был убит в 1913 году зимой. Тогда же были схвачены и посажены во владикавказскую тюрьму его приспешники. Всех их ожидала виселица... Однако пойдемте, а то здесь много народу, – сказал пристав, взглянув на витрину магазина Марджанова, у входа в который они остановились.

– Да-да, – согласилась Сона, – пойдемте скорей, я опаздываю на дежурство.

– И вот однажды приходит на мое имя пакет из жандармского управления области, – продолжил рассказ начальник полиции, – в нем мне предписывалось взять на поруки из тюрьмы некоего Хестанова, бывшего писаря станицы...

– Микала? – поднесла конец платка к губам побледневшая Сона.

– Даже так? – удивился рассказчик. – Вы его знаете?

Сона покивала головой.

– Он с нашего хутора, бывший жених мой, – сказала со вздохом.

– Теперь ясно, почему он с такой злобой говорил о вашем муже, – усмехнулся пристав. – Так вот этот молодчик, будучи переведен в моздокскую тюрьму, поставил мне условие: если я спасу его от виселицы, он мне поможет разоблачить главаря тайной большевистской организации, действующей в Моздоке и его окрестностях. Я принял условие: голова врага отечества дороже головы казачьего атамана, убитого этим разбойником в порыве ревности. Ну, а служба у Зелимхана, и вовсе не в счет. Тогда он указал место в Стодеревской, где был рассыпан шрифт из иконы. Остальное вам известно.

– Подлая собака! – стиснула Сона кулаки, и пристав не сразу понял, к кому относится это гневное ругательство: к его бывшему арестанту или к нему самому.

– И вы отпустили на свободу этого негодяя? – продолжала Сона, сверкая глазами – прямо дикая кошка да и только.

– Я должен был сдержать свое слово, – пожал плечами пристав. – Притом, как вы сами, наверное, поняли, мои действия определялись не только личными соображениями... А вот и ваше обиталище, – подвел он свою спутницу к дому купца Шилтова, в котором временно расположился лазарет.

– Спасибо, Дмитрий Елизарович, – сказала Сона, протягивая руку к дверной ручке. Но пристав опередил ее.

– Прошу вас, – распахнул он дверь – Мне нужно повидаться с вашим шефом. И потом... Я не успел сказать вам, Софья Даниловна, самого главного.

«О чем он еще хочет говорить?» – подумала Сона с невольной тревогой, поднимаясь по ступенькам лестницы на второй этаж.

Быховского, начальника лазарета, с которым хотел повидаться начальник полиции, в приемном покое не оказалось, тем не менее пристав не спешил уходить.

– Мне пора к моим больным, – сказала Сона.

– А мне остается лишь ревновать вас то к вашему мужу, то к вашим больным, – отозвался будто в шутку пристав, усаживаясь поудобнее на казенном скрипящем от старости стуле и морща нос от специфического больничного духа. – Почему вы так холодны со мной? Вот уже два года как умерла моя жена, царствие ей небесное, – он небрежно перекрестился, – а вы все еще продолжаете избегать меня и не отвечаете на мои к вам чувства!

– Не надо, господин пристав, – попросила Сона, и тень грусти прошлась по ее лицу. – Вы же знаете, что я не вдова, слава богу. Ну зачем вы так?

– Опять – «господин пристав»? Вы что, забыли как меня зовут? – привскочил на стуле пристав и стукнул кулаком по служебному столу. – Поймите, я же не виноват, что не могу жить без вас.

– Потише, прошу вас. Во-первых, за дверью больные, а во-вторых, все это я уже слышала.

– Знаете, о чем я больше всего жалею сейчас?

– О чем?

– Что, мои люди не застрелили его при попытке к бегству.

– Вы и так много причинили ему зла. И мне тоже...

– Я находился при исполнении служебных обязанностей, как вы знаете.

– Поэтому я не отворачиваюсь от вас при встрече, Дмитрий Елизарович. И еще из благодарности за моего отца. Прощайте.

Из двери, ведущей в палаты, выглянула пожилая няня.

– Ты пришла, Сонечка! – обрадовалась она. – Ну и слава богу. А то Катерина, холера ей в бок, завьюжилась куда–то вслед за теми, что давче с флагом, а про ранетых забыла, А им порошки время подавать.

– Я сейчас, тетя Поля, – Сона подошла к шкафу, достала из него больничный халат и косынку. Обернувшись, смерила нежеланного гостя выжидающим взглядом: пора, мол. Тот нехотя встал, не глядя на нянечку, направился к двери.

– До свидания, несносная женщина, – пробурчал он на ходу, и, уже скрываясь за дверью, добавил погромче: – Скажите Быховскому, что я зайду к нему попозже.

– Чего это ему понадобился наш Вольдемар? – полюбопытствовала нянечка, когда за начальником полиции закрылась дверь.

– Кто его знает, – пожала плечами Сона. На что нянечка погрозила ей толстым пальцем:

– Гляди, девка... у энтих бугаев одно на уме: как бы половчей подъехать к красивой бабенке. Сама, чай, была молодой – знаю. Вон в Катькино дежурство тоже бесперечь приходит.

– Кто, пристав? – усмехнулась Сона, надевая халат.

– Не пристав, а купец. И как не стыдно такому старому. Тьфу! И правду говорят: «Седина в бороду...» Да и Катька хороша...

– Да причем тут Катерина? Неведов с Вольдемаром Андрияновичем старые приятели.

– Приятели–то приятели, а Катьку этот толстопузый походя щиплет за что не надо. Все они – приятели. Так что, голубушка, дай Бурыкину порошок, а то страсть как мается человек, – переменила разговор нянечка и скрылась за дверью.

Сона повязала косынку, поправила ее на лбу перед стоящим на тумбочке зеркалом и, усевшись за стол, принялась подбирать для раненых назначенные врачом лекарства. Но не успела проделать и половины работы, как раздался стук в дверь и на ответное «да-да» вошел в приемный покой пристав.

– Быховский не появился? – опросил он, пожирая глазами глядящую на него с недоумением сестру милосердия.

– Нет еще, – ответила Сона, чувствуя, что краснеет от догадки об истинной причине возвращения пристава.

– Гм... – пристав потоптался на месте. – Что я хотел еще спросить... У вас когда кончается дежурство?

– В полночь, а что?

– Так, ничего... Если позволите, я провожу вас домой. В городе неспокойно. А ночью, сами понимаете...

– Спасибо, я не боюсь ходить одна в ночное время, – ответила Сона и вновь склонилась над столом.

– Прошу прощения, – пристав на этот раз сильнее хлопнул дверью.

«Лупоглазый ишак, надоел» – сказала Сона про себя, однако чувствовала, что самолюбию ее льстит внимание этого солидного мужчины. Не выдержала, подошла к зеркалу. Оттуда улыбнулось ей обрамленное косынкой худощавое, тронутое весенним загаром лицо с прямым тонким носом и длинными ресницами вокруг лукаво прищуренных карих глаз.

В дверь вновь постучали. Ну, уж это слишком! Кто дал право этому человеку так бессовестно навязываться к ней со своей любовью. Ведь она не какая–нибудь капхай ^[10]. Сона решительно направилась к двери.

– Ну что вам еще нужно?! – рванула на себя дверную ручку и... обомлела: за поротом стоял большой, улыбающийся Степан. В грязной, пропахшей табаком стеганке. В рваном, засаленном картузе.

– Наш мужчина... – произнесла Сона упавшим голосом и уронила на грудь мужа закружившуюся от счастья голову.

* * *

Степану не дали отдохнуть с дороги. Первым взял над ним шефство хозяин квартиры Егор Завалихин. Он вышел на стук в залатанной ситцевой рубахе и опорке на босой ноге – другой ноги у него не было, вместо нее торчала под согнутым коленом неуклюжая, наспех оструганная деревяшка.

– Вот так хрен с редькой! – вскричал он обрадованно, увидев в проеме калитки своего квартиранта. – Мы думали, к нам бабушка Ненила, а это... Настя! – обернулся он к веранде, – ты погляди, кто к нам припожаловал!

– Ой, мать моя, святая богородица! – отозвался из глубины дома болезненный женский голос.

А Егор уже тискал в объятиях дорогого гостя, крича но обыкновению на всю Форштадтскую улицу:

– Ах, еж тебя заешь! Сколько радости от подобной гадости! Да заходи же, заходи, чего стоишь как не родной... Настя! У нас закусить чего–нибудь найдется?

– Нету, Егорушка, – донеслось из дома.

– А выпить?

– Откуда же...

– Ну не беда, – потер ладонью об ладонь Завалихин. – Можно к Макарихе послать. Эй, Федька!

– Убег твой Федька на революцию.

– Вот черт! Ну, сходи сама. Четвертак у тебя найдется?

– Два белых, а третий – как снег. Тут хлеба купить не за что...

Степан, розовея от неловкости, достал из кармана рубль, протянул хозяину. У того от удовольствия так и поплыло в стороны его круглое лицо.

– Значица, так... – он ухватил себя пальцами за подбородок. – Возьмешь одну «Сараджевскую» и бражки полведра. Не маловато ли?

– Захлебнуться, что ль? – съязвила супруга, появляясь на веранде в «выходном» наряде: заштопанной на груди кофте и стоптанных туфлях неопределенного размера.

– Ну-ну, поговори еще, – цыкнул на нее глава семьи. – Ты нам пока сготовь чего–либо, а мы с ним в баньку сходим, приложимся, так сказать, к ликсиру жизни. Ты как насчет баньки? – обратился он к Степану.

– Да не мешало бы, – усмехнулся тот, поражаясь в душе той легкости, с какой иные люди вот так стремительно и бесцеремонно прибирают к рукам ему подобных.

Баня находилась недалеко, всего через пять дворов от двора Завалихина. После духана Макарихи она по праву считалась самым авторитетным заведением на Форштадте. Здесь горожане смывали с себя накопившуюся за неделю от трудов праведных пыль и копоть, попутно лечились от ревматизма, зуда, застоя крови и даже от бессонницы. Панацея от всех недугов дымилась в трехведерном котле, вмазанном в печь. То был вскипяченный на табаке и перце чихирь. Перед тем, как отправиться на полку с веником в руке, любители париться зачерпывали ковшом из котла «элексира жизни», выпивали его единым духом и только после этого кричали хозяину бани: