Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

При этих словах Устя резко обернулась, смерила парня насмешливым взглядом.

– Ишь, глазастый какой: в одночас разглядел всех. С папахой гутаришь, ну и гутарь, а других дуром не замай.

Денис весело подмигнул опешившему от такой отповеди седоку:

– Что, брат, отхватил горячего до слез? Вот так кажный раз: ты им по-хорошему, а они тебе: «Гыр-гыр-гыр!» Сказано, яблочко от яблоньки недалеко котится. Их у меня шестеро, и все как одна в мамашу удались характером. Курская порода, хохлячья, провал их возьми.

– А вы, папаша, лучше про свою породу гутарьте, – огрызнулась Устя и, соскочив с телеги, пошла рядом, гордая, независимая.

– Во-во, – ухмыльнулся отец, – правильно сделала: кума пеши – коню легше.

– А у нас говорят: «На мать смотри, а на дочери женись», – рассмеялся раненый. – Я бы тоже пешком потопал, да вот нога подвела.

– До свадьбы загоится, – успокоил его хозяин телеги. – Тебя как звать–то?

– Оса, Осип, – по-русски.

– Где ж тебя, Осип, подловила вражья пуля?

– В автомобиле снарядом.

Раненый стал рассказывать про свой последний бой, а Устя шла рядом и старалась не пропустить ни единого его слова. «Красиво рассказывает, как богомаз Сюркин, – невольно отметила про себя, бросая на рассказчика быстрые взгляды, – на автомобиле ездил, а по виду – джигит». На сердце у нее почему–то было неспокойно. Неужели оттого, что телега приближается к Стефановскому собору, рядом с которым находится лазарет, и что этот красивый чернобровый парень сейчас скроется в нем? Вот же холера, и откуда он взялся такой улыбчивый да приятный?

Между тем телега, громыхая колесами по булыжной мостовой, подкатила к лазарету – большому двухэтажному зданию. У его входа суетились санитары с носилками в руках. Между ними ходил тот самый офицер-доктор с лихо закрученными усами.

– Полегче, полегче, охломоны! – покрикивал он на санитаров, – не дрова ведь таскаете.

Заметив подъехавшего Дениса, дружески подмигнул ему:

– Вот так–то, любезный... Ты, что ль, сейчас на ярмарку?

– А куда ж еще?

– Может, прихватишь с собой? А то меня там один человек ждет по очень важному делу. Что ж ты, красавица, не поможешь слезть с телеги пострадавшему за веру и Отечество? – переключился тут же доктор с отца на его юную дочь.

Устя смутилась. Нагнув голову, подошла к раненому, неловко просунула ему руку под мышку:

– Давай помогу...

– Тебя, как звать? – шепнул ей раненый, опираясь правой рукой на костыль.

– Феклой, – усмехнулась Устя, поддерживая его за предплечье и ведя к распахнутым настежь дверям лазарета.

– Хорошее имя, – снова шепнул раненый. – Когда поправлюсь, приеду к тебе свататься. Куда приезжать, Фекла Денисовна? .

– В Кудыкину станицу, – ответила сердито Устя, но сама залилась-зарделась степным тюльпаном.

– Найду и там, – блеснул зубами беспомощно ковыляющий на одной ноге жених и вдруг оторвался от своей хрупкой опоры, протянул руку вперед и кверху. – Сона! – крикнул он зазвеневшим ст радости голосом и запрыгал подбитым журавлем навстречу молодой, такой же чернобровой, как сам, женщине в сером больничном халате. – Клянусь матерью, это ты, ма цастыты рухс ^[15], – перешел он на осетинский язык.

Женщина вздрогнула, широко распахнула окаймленные длинными ресницами глаза.

– Оса! – крикнула она ответно, прижав руки к груди и заметно побледнев. – Боже мой! Неужели это ты?

У Усти дрогнуло сердце: как обрадовалась эта красивая осетинка, вон как прижала к груди его голову. И слезы текут по щекам. Свататься, говорит, приеду, а сам другую облапил – парой быков не отдерешь.

– Софья Даниловна, – донесся к ней голос доктора, – вы тут распорядитесь без меня.

Сам он уже уселся на телегу и бесцеремонно разглядывал возвращающуюся казачку.

– Поворачивайте, папаша, ну чего стоите? – не обращая внимания на нового пассажира, обратилась та к отцу. – А то индюки от жары подохнут, продать не успеете.

– Зараз, Устя, – схватился за вожжи отец. – Загляделся на чужую радость. Но! Чума тебя задави.

Услыхав стук колес, раненый оторвался от женщины, шагнул вслед отъезжающей телеге.

– Куда же вы? Дядька Денис, Фекла! Подождите, я вас с Сона познакомлю, с сестрой моей.

– Бывай здоров, казак! – махнул Денис ему тощей рукой. – Поправишься, приезжай в станицу, чихирем тебя долечивать буду. Вот дохтур говорит, в нем могучая сила заложена, враз на ноги встанешь.

– А в какую станицу?

– В Стодеревскую!

«Не жена она ему вовсе» – улыбнулась, трясясь рядом с доктором на телеге, словно в лихорадке, Устя и прощально помахала загорелой рукой.

* * *

Вот она – ярмарка!

Начинается сразу же за Армянским кладбищем с торчащим из кустов сирени у самой ограды черным гранитным памятником, на котором выдолблены большие буквы. Если бы Казбек умел читать, он прочел бы на этом памятнике следующее:

Прохожий, остановись!

Не спеши в сей земной юдоли,

Я был таким, как ты,

А ты будешь таким, как я,

Но Казбек не умел читать и потому без содрогания скользнул взглядом по этой зловещей эпитафии и тотчас перевел его на раскинувшуюся впереди не то военным лагерем, не то огромным цыганским табором ярмарочную площадь, густо поросшую по краям колючкой и бурьяном. Целые улицы из полотняных ларьков, навесов, шашлычных, духанов – заходи в любой, покупай все что хочешь. Целые горы арбузов на возах, а также на земле блестят под ослепительным августовским солнцем, словно пушечные ядра, сложенные в пирамиды для обстрела остатков старой крепости, за которой, если верить деду Чора, в былые времена укрывались от абреков приезжие купцы.

– Эй, сторонись, народ, – дерьмо плывет! Давай дорогу, православный люд: разгорелась душа, простору просит! – мимо въезжающей в ярмарочную сутолоку осетинской арбы прошелся на заплетающихся ногах обнаженный до пояса мужчина, потрясая над головой какой–то рванью. – Налетай кто с деньгами! За полбутылки новый кустюм с собственного плеча! Эх, раздень голого, разуй босого...

– Чора, зачем он бешмет продает, если сам голый? – спросил Казбек у своего деда.

– Подрастешь чуть-чуть, узнаешь, – ответил Чора.

Наконец арба втиснулась между казачьими телегами. Отец подвесил к морде Красавца торбу с овсом и, развязав один из мешков с пшеницей, чтобы показать покупателям, какая она хорошая, обратился к Чора:

– Наш брат, пока я буду продавать зерно, поводи мальчишку по ярмарке, пусть поглядит.

– Хорошо, Данел, сделаем, как ты сказал, – кивнул Чора и, взяв Казбека за руку, повел по торговым рядам. У Казбека разбежались глаза, не зная на чем остановиться в первую очередь. Тут тебе и сверкающие бусы, и разноцветные ленты, и белоснежные кружева.

– Ну как, идет мне? – спрашивает у своих подруг юная моздокчанка, поворачиваясь перед зеркалом с накинутым на голову цветастым полушалком.

– Еще бы, – щурит плутоватые глаза пожилая торговка. – Крас-савица! Вот сняла платок – и уже не та. Бери, душа моя, не раздумывай – последний ведь.

Платок продан, и на его месте уже висит еще один «последний», точно такой же.

Ох, и жара сегодня! Словно весь божий мир превратился в адскую парилку, в которой банщик-черт поддает постоянно пару, черпая ковшом воду из Терека и плеская ее на раскаленные булыжники Кавказских гор.

– Дада, я пить хочу, – пожаловался Казбек, облизывая пересохшие губы.

– Я тоже не против бы выпить, – посочувствовал старик мальчику и вдруг стремительно опустился на корточки, словно сам был мальчиком. – Хвала всевышнему! – воскликнул он полушепотом, тревожно озираясь по сторонам и показывая малолетнему спутнику зажатый в кулаке большой орластый пятак. – Да стану я жертвой за того, кто его потерял.

– Дада, купи мне чертика, – попросил Казбек.

Чора выпрямился, с наслаждением втянул в себя пахнущий вином воздух, исходящий от близстоящего духана.

– Нельзя, зерно души моей, эти деньги отдавать черту, – вздохнул он, благочестиво сложив на груди руки, – Их надо отдать богу. Но где же подевался этот старый мошенник Мате? Целый час уже ищу, а он будто сквозь землю провалился, да простятся ему грехи его.

– Клянусь небом, я тоже давно тебя потерял, – послышался голос Мате Караева, и тощая фигура его с палкой в руке протиснулась между возами навстречу гуляющим землякам.

– А Бехо где? – спросил Чора.

– Там, – показал Мате палкой на духан. – И Михел там, и Яков Хабалонов. А это что у тебя такое? – ткнул он палкой в медный пятак.

– На земле нашел.

– Обмыть надо, – вздохнул Мате, – а то не будет с него проку.

– Надо, – согласился Чора. – Пойдем в духан.

Пока взрослые «обмывали» найденный пятак, Казбек ходил вокруг духана и изнывал от ожидания. И тут его внимание привлек громоподобный голос:

– Последний день! Уникальная цирковая программа с участием всемирно известных борцов «Железной маски» и «Свирепого зулуса».

Казбек оглянулся и увидел высокого мужчину в чудной, похожей на паровозную трубу шляпе, шагающего во главе необычной процессии, состоящей из полураздетых мужчин и женщин.

– Покорнейше просим, милостивые государи и государыни, продолжал кричать горластый мужчина, – посетить наше единственное в своем роде представление.

У Казбека сладко заныло сердце: цирк! С борцами и медведями! С порхающими, как мотыльки, наездницами на красивых белых лошадях! Он взглянул на своего деда: сидит под парусиновым навесом с кружкой в руке и что–то оживленно рассказывает раскрасневшимся от жары и смеха приятелям. «Не скоро уйдут отсюда», – решил Казбек, и в следующую минуту он уже вышагивал позади замыкающего цирковую труппу жонглера, манипулирующего на ходу пустыми бутылками. Унылое выражение на его испитом, морщинистом лице красноречиво свидетельствовало о том, что бутылки – это все, что осталось у него от прежних выступлений на арене жизни.

Вскоре Казбек остановился вместе с толпой перед огромным, увешанным яркими афишами балаганом, в котором скрылись артисты. У входа на невысоком помосте стоял толстый с круглой головой и бычьей шеей дядя, одетый, как и борцы, в короткие штанишки с узкими помочами на плечах, и подбрасывал в воздух двухпудовую гирю, принимая ее всякий раз на плечи, на грудь, а то и на голову.

– Какое трудолюбие! – воскликнула стоящая перед помостом пожилая женщина с зонтом над головой.

– Вы правы: удивительное твердолобие, – отозвался на ее восторженный возглас мужчина, и Казбек узнал в нем того самого офицера-доктора, что руководил на вокзале транспортировкой раненых.

– Ха-ха-ха! – расхохотался сипло другой мужчина, приземистый и круглый, как гиря, с которой упражнялся цирковой силач: – Остер ты на язык, Вольдемар Андрияныч, люблю таких.

От смеха у него выступил пот на лбу. Он достал из кармана носовой платок, вместе с ним вывалилась синяя бумажка. Казбек нагнулся, поднял с земли, – протянул смешливому владельцу.

– Потерял совсем, дядька, – улыбнулся приветливо.

Дядька скользнул по нему круглыми серыми глазами.

– Гляди–ка, – просипел он, обращаясь к офицеру-доктору. – Честный какой нашелся, Сопля Слюнтяевич. Другой бы на его месте с этим билетом уже в цирке сидел. – Он сунул в карман долгополого пиджака рыжеволосую ручищу, вынул из него монету, повертел ею у себя перед глазами, протянул было мальчишке, но передумал и снова опустил в карман.

– Что ж не отблагодарил за честность, Григорий Варламович? – усмехнулся офицер.

– Дюже жирно ему будет, – проворчал в ответ Григорий Варламович. – Он ведь, гривенник, на земле не валяется – его заработать нужно. Пацан–то, вишь, по ярмаркам бегает, а я в его годы не бегал, а кожи таскал за милую душу. Бывало, прешь ее, проклятую, задыхаешься от тяжести да смраду...

– Ну, и скупой же ты человек, Григорий Варламович, – заметил доктор.

– Ха... скупой, – осклабился Григорий Варламович. – А если б не было нас, скупых, как бы заметили вас, щедрых? То–то же. Пойдем, что ль, глядеть представление?

– Что, брат, отхватил на чай? – подмигнул Казбеку молодцеватый доктор и щелкнул его по лапуху твердым, как пятак, ногтем. – У купца Неведова не очень разживешься. Ну, а я и рад бы дать тебе на билет, да у самого нет ничего, кроме щелбанов, – продулся вчера в карты начисто. Хочешь еще один дам? – оттянул он средний палец большим – словно курок взвел у пистолета.

Но Казбек не захотел второго щелбанца. Почесывая под лапухом голову, он поспешил отойти от этого здорового дядьки на безопасное расстояние.

В балагане загремел духовой оркестр. На помост вышел длинный мужчина в шляпе-трубой и взмахнул руками.

– Почтейнейшая публика! – крикнул он, обворожительно улыбаясь и кланяясь, – Сейчас состоится гала-представление с участием всей труппы. Будут показаны неповторимые номера: хождение по канату, смертельный полет под куполом цирка, человек-вулкан или пожиратель огня! – тут он пустил в толпу изо рта струю пламени, от которого она охнула и качнулась назад. – Поспешите занять места согласно купленных билетов!

Так как у Казбека билета не было, он поспешил занять место не внутри балагана, куда хлынула «почтеннейшая публика», а с внешней его стороны, за круглой стеной, вокруг которой уже стояло, уткнувшись носами в дырявую от старости парусину, множество безденежных, но, пожалуй, самых ревностных почитателей циркового искусства. Ему повезло: он устроился по соседству с таким же босоногим зрителем, великодушно поделившимся с ним прорехой в парусине. И вовремя: между затылками зрителей, сидящих внутри балагана, появились под звуки вальса, стоя на крупах белых, как лебеди, лошадей, две наездницы в коротеньких кисейных юбочках. Они одновременно сделали сальто-мортале и послали зрителям по воздушному поцелую.

– Что значит хороший вистибулярный аппарат! – прогудел левый, аккуратно подстриженный затылок.

– У какой? – спросил сипло правый затылок, складчатый и плешивый, по которому Казбек тотчас узнал купца, пожалевшего дать ему гривенник.

– У обеих, – ответил левый, принадлежащий, без сомнения офицеру-доктору с крепкими, как пятаки, ногтями.

– Вообще–то да... – согласился правый, – только, на мой взгляд, у передней покруглей как бы...

– Да ты про что, Григорий Варламович? – удивился доктор и рассмеялся.

– Да про то же самое, – хохотнул купец и вытер платком мокрую от пота шею. – Наш батюшка отец Феофил сказал бы: «Сии дочери богопротивной Иезавели и Ахова не покаялись наказанию, постигшему их проматерь Еву.» Вот бы их крапивой по этим самым вистибулярным аппаратам, чтоб не соблазняли грешников.

В это время кто–то дернул Казбека за воротник рубахи. Казбек оглянулся: перед ним стоял мальчишка одного с ним роста, только на вид покрепче телом. На голове у него такой же грязный лапух, под лапухом горят углями дерзкие глаза.

– Чего твой надо? – спросил Казбек, недовольный тем, что его оторвали от захватывающего зрелища.

– Поглядел чуть – дай теперь и другим поглядеть, – невозмутимо ответил незнакомец и плюнул себе под ноги, такие же, как и у Казбека, черные от грязи и солнца.

– Найди свой дырка и гляди, пожалуйста, – предложил Казбек миролюбивым тоном, полагая в простоте души, что возникший конфликт можно уладить без драки, и снова приник глазом к заманчивой прорехе.

– Ну ты, орда-кабарда! – толкнул его локтем в бок претендент на смотровую щель. – Убирайся отсюдова, пока цел. Аль не видишь, с тобой казак гутарит.

Казбек выпрямился. Синие глаза его потемнели от гнева.

– Сам убирайся, – сказал он, сжимая кулаки и раздувая тонкие ноздри. – Не видишь, осетин я.

– Мне таких осетинов на одну руку десяти мало, – согнул в локте руку «казак».

– А мне такой казак два раза по десять надо на один палец, – прищурился «осетин» и показал противнику палец, по которому явно истосковались горячая вода и мыло.

– Вот понюхай, чем пахнет, – претендент поднес к носу осетина тоже не сверкающий белизной кулак. И в следующее мгновение оба мальчишки, сцепившись клубком, покатились по горячей пыли на потеху большим и малым зрителям, не сумевшим попасть на представление внутрь балагана.

– Бей свой своего, чтоб чужой боялся! – крикнул голый до пояса бродяга, потрясая в воздухе до сих пор не проданным «кустюмом».

Тотчас вокруг дерущихся образовалась толпа.

– Кого бьют? Что украл? – лезли сквозь нее запоздавшие на даровое зрелище.

– Под микитки его, Нестеров, под дыхало! – советовал кто–то казачонку срывающимся баском.

– А ты не учи, пока сам под дыхало не хотел! – прикрикнул на советчика юный кавказец, не то осетин, не то чеченец с блестящими от возбуждения глазами.

– Это ты мене, да? – окрысился на него советчик, и теперь видно было, что это подросток-казачонок с едва пробивающимися усами на детски-румяном, круглом лице. – А ну подойди, я погляжу, какая она у тебя, юшка, красная ай нет.

– Уо! Проклятый гяур. Чтоб тебе скорей попасть туда, где твой дед живет! – вскричал юноша-чеченец и грудью полез сквозь толпу на своего обидчика.

– Братцы, наших бьют! – взвился над ярмаркой бешеный крик. – На помощь!

– Правоверные! Или вы превратились в женщин, что боитесь показать своим врагам кинжалы! Бей неверных! – устремился вслед за первым призывом другой на непонятном для многих языке, но с понятной для всех интонацией.

– Митяй, покличь батяку!

– Гасан! Во имя аллаха, беги скорей за Абубакаром!

– Черти гололобые!

– Собаки неверные!

В одну минуту торговые ряды возле балагана превратились в рычащую свалку. То, над чем трудилась не покладая рук матушка-природа, стремясь довести свое любимое творение до совершенства, разлетелось в одну минуту: человек, с таким трудом поднятый ею с четверенек на ноги, опустился до уровня зверя.

– Бей его, Леха!

– Клянусь богом, я напьюсь твоей крови!

Драка разгоралась подобно пожару при ветреной и жаркой погоде. Били друг-друга чем попадя: кулаком, палкой, а то и оглоблей. Сверкали на солнце выхваченные из ножен кинжалы. С хрустом разбивались о разгоряченные вином, и солнцем головы спелые арбузы, и розовый сок, стекал по загорелым, перекошенным злобой лицам.

– Караул, зарезали!

Тщетно старались прекратить побоище городские милиционеры, так назывались теперь бывшие городовые.

– Господа граждане! – взывал к совести дерущихся Змеющенко, раздавая налево и направо зуботычины, – очень вас прошу ради успения нашей божьей матери разойтись к чертовой матери!

Но его никто не слушал. И только когда на толпу драчунов, обрушилась тугая струя из брандспойта, направленная руками вызванных к месту происшествия пожарников, она с воплями и матерщиной шарахнулась в разные стороны.

– Тю на него, лешего! Неначе в Тереку скупал, анафема – хоть выжми, – тряс головой казак.

– Черт паршивый! Бадрачжаны в кисель превратил! Ой, лышенько! – причитала возле своего воза с помидорами старая бабка.

Над ярмаркой – ругань, стон, хохот.

* * *

Данел отер ладонью кровь с разбитой скулы, окинул глазами сидящих вокруг него арестантов: ого сколько! Человек пятьдесят, не меньше. Осетины и русские, чеченцы и кумыки и даже цыган в разодранной до пояса рубахе – сидят кучками и в одиночку на грязном, заплеванном полу большого сарая с зарешеченными окнами, используемого городскими властями в ярмарочный сезон в качестве полицейского участка, и ждут каждый своей очереди на допрос в дежурку к «фараонам».

– Чора, – толкнул он локтем своего не менее воинственного родственника с заплывшим глазом, – скажи мне, брат наш, из–за чего началась на базаре драка?

– Я почем знаю, – скривился Чора, прикладывая к огромному синяку «обмытый» в духане пятак. – Спроси вон у того, за что бил меня в глаз? – показал он пальцем в сидящего неподалеку казака.

Данел взглянул на казака, и удивление, смешанное с радостью, отразилось на украшенном ссадинами лице его.

– Клянусь Георгием, это мой стодеревский друг Калашников! – воскликнул он и вскочил на ноги с такой прытью, словно ему было двадцать лет, а не пятьдесят с гаком. – Ма халар Кондрат, тебя тоже посадили сюда за драку?

Казак поднялся навстречу осетину, смущенно улыбаясь, обнял его за плечи.

– Вот так номер, чтоб я помер! – рассмеялся он, сверкнув синеватой полоской зубов под черными, слегка тронутыми возрастным морозцем усами. – Стал быть, это я с тобой даве сражался?

Приятели взглянули друг па друга и от души расхохотались. Все находящиеся в помещении обернулись в их сторону.

– Кто кого смог, тот того и с ног, как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин, – перестав смеяться, вновь заговорил Данел. – Но скажи мне ради бога, ма халар, из–за чего началась драка?

Кондрат пожал плечами, искоса взглянул на прислонившегося к стене сарая чеченца.

– Чума ее знает, должно, вот эти затеяли, – кивнул он головой в его сторону. – Такой, мать их черт, задиристый народ.

Чеченец, казалось, только и ждал повода для возобновления ссоры.

– Сам мать твой черт!! – вывернул он в бешенстве белки глаз. – Жалко, кинжал отобрал проклятый милиция, а то б я тебе показал, как ругать мой мать.

– У меня кинжал тоже отобрали, – усмехнулся казак, – да заодно и гроши... А мать я твою не трогаю, это у нас поговорка такая.

– Плохой поговорка, – не унимался чеченец, сверкая сердитыми глазами. Сам он небольшого роста, взъерошенный, как воробей. – Когда где что случится – чечен виноват, ингуш виноват. Почему он не виноват? – указал пальцем на Данела. – Не люблю... – закончил он свою отрывистую речь и отвернулся.

– За что ж ты его не любишь? – заинтересовался Кондрат и незаметно подмигнул Данелу.

Чеченец помолчал, затем, смерив Данела неприязненным взглядом, произнес:

– Осетин моего кровника в свой сакля прятал – теперь он тоже мой кровник.

– Да не он ить? – продолжал дурачиться Кондрат.

– Конечно, не он, – согласился чеченец. – Тот осетин давно уже помирал. И сын его помирал. И внук помирал.

– Ого! – не удержался от возгласа Кондрат. – Неужто ты их всех кончал?

– Э... не то говоришь, – поморщился чеченец. – Как я мог их кончать, если меня тогда совсем на свете не был.

– Ничего не понимаю...

– А чего тут понимать, это было так давно, что и мой отец не помнит. Ему его отец говорил, как его отца стрелял мальчишка из чужого рода, будь он проклят. С тех пор позор лежит на наш род, – скроготнул зубами рассказчик и замолчал.

– Да при чем тут осетины? – не унимался Кондрат, крайне заинтересованный рассказом соседа по камере о кровной мести.

– Ты совсем мальчик, да? – взмахнул руками чеченец и сплюнул. – Убийцу отца моего деда спрятали у себя осетины, и смерть нашего предка осталась неотмщенной. Его кровь, как камень на мой шея. Отец умирал – говорил: «Найди любой мужчина из рода Яндиева, убей кинжалом». А где я его найду?

И тут раздался зазвеневший от напряжения голос Данела:

– Если ты Буцусов, то мужчина, которого ты ищешь, перед тобой: я – Андиев, продолживший род Дзаха Яндиева, отомстившего отцу твоего деда Ушурме Буцусову за смерть своего отца Элсана Яндиева.

Все находившиеся в арестантской снова повернулись на этот торжественно прозвучавший голос: такое не часто увидишь, чтобы встретились кровники спустя сто, а может, и больше лет со дня совершенного убийства.

– Баркалла, алла ^[16]! —вскричал обрадованно чеченец, вскакивая на ноги с такой стремительностью, словно под ним воспламенились половые доски. – Ты услыхал мой молитва, – и он снова перешел на родной язык, взглядывая при этом на Данела чуть ли не с любовью и нежностью. Так смотрит чабан на ягненка, из которого решил приготовить похлебку, – Как жалко – кинжала нету, отобрал проклятый урус, – вздохнул он, возвращаясь к русскому языку, и всверлился взглядом острых горячих глаз в глаза своего так счастливо найденного кровника. – Скажи свой имя, чтоб я мог назвать его мой предок, когда буду на его могила говорить про твой смерть.

– Меня зовут Данел. Мой предок был беком, – гордо ответил осетин, заложив руку за наборный пояс с потрескавшейся от старости кожей и зелеными от плесени бляхами. – Ему тоже будет приятно услышать твое имя.

– Сипсо мой имя, – сказал чеченец и, еще раз окинув врага внимательным взглядом, чтобы не забыть ни одной его черты, отвернулся к стене и уже больше не оборачивался.

В сарай вошел милиционер. На нем та же самая полицейская форма, что была и при царе, только без кокарды на фуражке.

– Вот ты, – ткнул он в Кондрата пальцем и затем провел им по своим желтым, как подопревшая солома, усам, – иди в дежурку к начальнику милиции. Он тебе счас покажет, как учинять драки в общественных местах.

Кондрат усмехнулся, прежде чем выйти из сарая, положил Данелу на плечо руку, сказал вполголоса:

– Зачем признавался? Аль у тебя своих врагов мало? Ну ладно, не петушись, сказано – горец. Дурака свалял, так теперь уж помалкивай и слушай, что умные люди гутарят. Ежели меня счас отпустят из тюгулевки, то я со своим парнишком буду ждать тебя возле крепости, понял? Прямо туда и подавайся. Дюже я по тебе соскучился, брат Данила. Поедем ко мне в Стодеревскую в гости. Ты один, ай с кем ишо?

– Вот с ним, – показал Данел на Чора, – родственник мой. А еще сын есть.

– Должно, тот самый, что с моим Трофимкой крестился?

– Ага, он самый, да сохранит его на ярмарке святой Георгий – один там остался. Боюсь заблудится, пока мы здесь сидим, будь проклята эта милиция-полиция, за что посадили хороших людей?

Глава четвертая

Боясь быть раздавленным в разгоревшемся вокруг цирка побоище, Казбек забрался под чью–то телегу и сидел под нею до тех пор, пока вызванная на ярмарку вслед за пожарниками местная команда казаков-пластунов не угомонила разбушевавшиеся страсти. Когда последний драчун был эвакуирован в сарай-участок и ярмарочная площадь вновь огласилась вытьем резиновых чертиков и шарманок, Казбек вылез из–под спасительного укрытия и побежал к духану, где оставил деда Чора, обмывавшего с приятелями найденный пятак. Однако деда там не оказалось. «К арбе ушел», – решил Казбек и побежал разыскивать свою арбу. Но куда же она подевалась? Кругом десятки таких же арб – попробуй найди. Нет, лучше и не пробовать. Поесть бы сейчас. Всюду куда ни посмотри лежат кучи всякой вкусной пищи, а не возьмешь, потому что без денег брать чужое нельзя. Казбек подтянул спадающие штаны и побрел с ярмарки к городу: нужно найти сестру Сона с зятем Степаном, пока сияет в небе солнце. Отец с дедом Чора тоже к ним приедут, когда продадут пшеницу. Отец говорит, что Степан стал в городе большим начальником – комиссар называется. Может быть, он ему подарит настоящий револьвер, какой он видел на ярмарке в руках у милиционера. Размечтавшись о подарке, мальчик перешел вброд ручей, отделяющий ярмарочную площадь от города, и побрел по главной улице, лавируя между встречными горожанами.

Сзади зацокали копыта.

– Эй, берегись, худая жисть!

Казбек оглянулся: посредине улицы, шурша о камни мостовой резиновыми колесами, мчался блестящий черный фаэтон, запряженный парой серых лошадей. На передке одетый в кумачовую шелковую рубаху восседает лихой кучер, за его спиной полулежит на кожаном сидении, раскинув в стороны руки, седок в высокой кожаной шапке.

– Чабан гуляет! – услышал Казбек рядом с собой завистливый голос. – Должно, деньжищ у него пропасть.

И правда: сидит в фаэтоне чабан и не просто чабан, а дядька Митро – собственной персоной, как бы сказал Василь. А где же ярлыга? Выглядывает блестящей закорючкой из другого фаэтона. Ого! Да их, этих фаэтонов, штук пять! Несутся один за другим, и на каждом лежит что–либо из чабанских принадлежностей.

– Дядька Митро! – крикнул Казбек и побежал следом за фаэтонами.

Чабан оглянулся на звонкий мальчишеский голос, повел по толпе обывателей мутным взглядом и отрешенно махнул рукой.

– К Каспарке в «Сан-Рено» покатил! – решили в толпе.

Остановился Казбек возле кинотеатра, над входом в который была нарисована на бумажном листе красивая тетя с кинжалом в груди. С трудом отдышался после быстрого бега. Огляделся по сторонам: где же живет этот Каспарка, к которому умчался дядька Митро? К нему подошел мальчишка, лупоглазый, как рак, и длинный, как цапля, – на целую голову выше его самого. На нем белая рубашка, подпоясанная ремнем с блестящей пряжкой, и такая же белая фуражка с блестящим черным козырьком.

– Ты зачем взял гнездо от нашей курицы? – спросил он строго.

– Какое гнездо? – изумился Казбек.

– Вот это, – незнакомец схватил с его головы лапух и потряс им в воздухе.

– Отдай мой шапка! – крикнул Казбек, бросаясь к обидчику, но тот еще выше поднял шляпу и засмеялся от избытка игривого настроения.

– Поцелуй, тогда отдам, – протянул он под Казбеков нос ладонь.

Казбек плюнул в ладонь и в ту же секунду скорчился от боли – то незнакомец ухватил его за продетую в ухо серьгу:

– Я тебя научу хорошим манерам, дикарь.

– Пусти! – крикнул Казбек, перехватывая руку мучителя своими руками.

– Проси прощения, – приказал незнакомец.

– Пусти, Фараон, – произнес кто–то сбоку, и Казбек увидел еще одного мальчишку в донельзя рваной рубахе и таких же штанах. У него на голове копна черных, давно нечесаных волос, по бокам которой торчат в стороны большие уши. Он мал ростом и слаб телом, но в зрачках его по-кошачьи зеленых глаз светится неиссякаемая жизненная сила.

– Тебе–то что? – повернулся к нему названный Фараоном. – Иди своей дорогой, мазурик.

– Брось, тебе говорят, – строже прежнего произнес маленький оборвыш, и его тонко очерченные брови гневно сошлись к такому же тонкому носу.

– А если не брошу? – вызывающе ухмыльнулся Фараон и еще сильнее потянул за серьгу, отчего ее владелец заорал не своим голосом.

– Мишке скажу! – закричал заступник, закатывая на худых черных от загара руках остатки рукавов.

– Боялся я твоего Мишки, – перекосил Фараон в презрительной ухмылке губы, но серьгу выпустил.

– Отдай чепчик и канай отсюда, – не унимался заступник.

– Пожалуйста! – лупастый верзила поддал Казбеков лапух ботинком и, засунув руки в карманы брюк, зашагал прочь.

А оборванец подошел к Казбеку.

– Больно? – спросил участливо.

– Чут-чут, – благодарно улыбнулся Казбек сквозь застилавшие глаза слезы.

– Тебя как зовут?

– Казбек.

– А меня – Шлемка. Чего это он к тебе привязался?

Казбек пожал плечами:

– Не знаю. Я шел, а он говорит: «Зачем взял наш курица?» Какой курица? Я не видал никакой курица. Кто это такой?

– Димка Негоднов, нашего пристава пацан. Вредный до нет спасу.

– А почему ты его Фараон назвал?

– Я же говорю, что батька у него пристав, начальник полиции – самый главный фараон у нас в Моздоке. Вот и Димку мы так прозвали. Он в реальном учится, задавала тот еще. А ты зачем это носишь? – прикоснулся к серьге Шлемка.

– Э... – поморщился Казбек, вновь и вновь прикладывая к горящему уху ладонь. – Не сам повесил – бабка Мишурат на счастье повесила, чтоб ей самой повесили на ухо камень от мельницы.

– Ты не моздокский?

– Нет, с Джикаев-хутор. На ярмарку приезжал, – и Казбек, движимый хорошим чувством к новому знакомому, рассказал все, что с ним произошло в этот последний день ярмарки.