Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

У Темболата при виде этого погрома сжалось сердце. Какую же ненависть нужно было питать к Советской власти, чтобы вот так надругаться над ни в чем не повинными вещами! А что же будет с их прежними владельцами, если они попадут в руки этих извергов? Перед глазами возникло бледное, с зелеными тенями в глазницах лицо Близнюка. Ему и на улице не хватало воздуха, а каково–то будет в тюремной камере? Ах, Как прав был Степан, упрекая его, Темболата, в мягкотелости и терпимости к врагам революции!

– Любуешься?

Темболат невольно вздрогнул, услыхав человеческий голос в оскверненной нечеловеческими деяниями комнате. Оглянувшись, увидел стоящего на пороге Игната Дубовских.

– А, это ты... Вот зашел взглянуть, что натворили здесь поборники «широкой демократии» – ответил он, оставаясь на месте.

– Ничего особенного, все в порядке вещей, – усмехнулся Игнат. – Вакханалия опьяненной временным беззаконием толпы хамов, о которых некогда писал Мережковский, – вот что это такое, а не проявление политики поборников, как ты изволил выразиться, истинно демократической власти. Надеюсь, ты не думаешь, что это сам президент ломал здесь стулья и обдирал диваны?

– Ого! Уже – президент! – преломил бровь Темболат. – А может быть, его величество император?

– Не советую говорить о новой власти в таком тоне, – нахмурился Игнат, – если она даже самая демократическая в мире.

– Может упрятать в тюрьму?

– А почему бы нет? Ведь и Советская власть не гладила своих врагов по головке. Да и не только врагов. Ну, например, за что посадил Журко Негоднова?

– Известно за что: за контрреволюционную деятельность, за связь с иностранным шпионом, ты же сам об этом прекрасно знаешь.

– Я–то знаю, – прищурился Игнат, – да и ты, наверное, догадываешься, в чем тут дело. Не за связь с Гизлингом посадил Степа бедного полицмейстера, а за связь с женой. Из чувства, так сказать, ревности, ну и частично за прошлые обиды с арестами. Кстати, тебе с некоторых пор тоже следует опасаться кое-кого.

– Кого же конкретно?

– Прапорщика Драка. Новым правительством он назначен начальником тюрьмы.

– А ты кем назначен? – недобро сверкнул глазами Темболат. Но Дубовских не понял или сделал вид, что не понял этого взгляда.

– Министром финансов, если утвердят, разумеется, на съезде, – как ни в чем не бывало ответил бывший совдеповец. – Вот подыскиваю здание под министерство. В Казначействе теперь тесновато будет. Постой, постой! Да ты, может, сам метишь на этот дом?

– Зачем он мне? – удивился Темболат.

– Под министерство просвещения. Бичерахов твой давний приятель: кому как не тебе, учителю, и возглавить министерство?

Темболат едва удержался, чтоб не послать новоиспеченного министра ко всем чертям, но лишь сжал кулаки и спросил с ядовитой усмешкой:

– С портфелем или без?

– Что «с портфелем»? – не сразу уловил суть вопроса Дубовских.

– Да министром этим самым...

– А ты не ершись, – посуровел взглядом член бичераховского правительства. – Хочешь ты этого или не хочешь, но власть неумытых пролетариев в нашем городе кончилась навсегда. На смену ей пришла власть культурных людей, и этому следует только радоваться. Ну скажи, положа руку на сердце, разве тебе, образованному человеку, не зазорно было находиться под началом каких–то малограмотных Кушнаренок и Картюховых? Ведь ты и сам в некотором роде пострадал от них.

– Чем это я пострадал?

– Был выведен из аппарата Совета и назначен в приходскую школу учителем.

– Я сам добивался этого назначения.

– Ну ладно, ладно, не будем углубляться. Я тоже по своей воле ушел из этого милого органа, чтобы не дышать одним воздухом с его невежественными членами. Чему можно было научиться у них? Что можно, было услышать вразумительного из их косноязычных уст? Через несколько дней состоится казаче-крестьянский съезд в кинопаласе. Приходи – послушаешь по-настоящему демократические, культурные речи. Тогда ты поймешь, на чьей стороне правда.

– А как я попаду на этот съезд? – Темболат еле сдерживал себя от подкатывающей к сердцу ярости.

– Я достану тебе мандат по старой дружбе. А сейчас давай–ка поспешим в собор, там сегодня после молебна президент присягу принимать будет над Евангелием.

– Видишь ли, я иду совсем в другое место...

– В тюрьму, да? – усмехнулся Дубовских. – Ну, туда ты еще успеешь, если не сделаешь соответствующих выводов.

Снизу в открытые двери послышался цокот копыт. Дубовских подскочил к окну.

– Уже отправились! – отпрянул он тотчас от него, словно обжегся о нагретый солнцем подоконник, и стремглав бросился вон из помещения. – Так ты приходи! – крикнул он с лестничной площадки.

«Каков подлец! – брезгливо передернулся Темболат, тоже выходя на лестничную, площадку. – Подумать только, этот двурушник всего какой–нибудь месяц назад сидел за одним из этих столов и решал вместе с другими членами совета задачи по социалистическому переустройству жизни в уезде».

Весь оставшийся путь до «Эрзерума» Темболат не мог успокоиться. Министр ублюдочного контрреволюционного правительства! Социал-демократ, помогающий врагам революции душить Советскую власть! А он–то заступался перед укомом РКП(б) за этого политического недоноска. Не за это ли заступничество он прочит его теперь в белоказачьи министры?

В «Эрзеруме» сегодня не столь многолюдно, как в иные дни. К товаров в рядах меньше. Зато цены на них – больше.

– Эй, господин хороший! Бери мед, пожалуйста. Липовый, духмяный, чистый, как слеза божия.

Темболат повернулся на призыв: в самой гуще базарной сутолоки стоял возле покрытой клеенкой кадки Саша Кокошвили с деревянным половником в руке. На плечах у него дырявый казачий чекмень, на голове свалявшаяся осетинская шляпа. Под носом огромные усы и борода – лопатой. Встретил бы в другом месте – ни за что не узнал.

– Покупай, господин, – заулыбался продавец меда склонившемуся над кадкой долгожданному покупателю. – Медок из Бековического леса, с Кушнаренкиной пасеки.

– Мед как мед, – Темболат приоткрыл клеенку. – А много ли у тебя ульев на пасеке?

– Десятка три наберется, – протянул продавец покупателю деревянную ложку. – Вот только рамок маловато и вощины тоже.

Темболат слизнул с половника янтарную каплю, незаметно огляделся по сторонам: ничего подозрительного, вокруг стоит обычная базарная толкотня и непрекращающийся ни на мгновенье гул торгующихся голосов – можно говорить открытым текстом.

– Где Степан? – спросил тихо, едва раздвинув губы.

– Не знаю, – ответил Кокошвили. – У нас его нет. Вася говорит, что его ранило на Дурном переезде, а куда потом делся, никто не видел.

– А Дорошевич? Близнюк? Розговая?

– Нюра у нас на пасеке. За тебя очень переживает, думает, что арестовали. А насчет Дорошевича и Близнюка я сам хотел у тебя спросить.

– Кто еще из наших там?

– Есть кое–кто. Ермоленко, например, Голов, Сокол, Усанов, Чернокуров, Дмыховская. Да вот ты переберешься к нам, сам увидишь.

– Я, наверное, останусь здесь.

– Как – здесь? А если сцапают?

– Бог не выдаст – Бичерахов не съест. Мне почему–то кажется, что меня не хотят пока трогать. Грех этим не воспользоваться. Ну прощай. Привет Ане и всем нашим. Связь через Кешу и в крайнем случае через кузнеца Амирова. Более подробно поговорим в божьем подвале. А мед у тебя, дядя, действительно «липовый», – повысил голос Темболат, возвращая продавцу половник. – От такого меда изжога только.

– Не нравится – не бери, найди получше! – «окрысился» в ответ продавец. – Ходят здесь всякие, чужие ложки облизывают...

* * *

Зал кинопаласа был переполнен. Но состав делегатов съезда не отличался разнообразием национальностей и сословий: куда ни посмотри, всюду сидят и стоят представители имущего казачества. Между ними, как сорная трава в междурядьях кукурузы, одиноко проглядывались представители иногороднего населения, да и то из зажиточных его слоев. «Ну, здесь особых разногласий, по всей видимости, не будет», – подумал Темболат, не без труда втиснувшись в нагретую теснотой человеческую массу.

– Товарищи! – донеслось с трибуны.

Зал ответил на обращение выступающего недовольным ропотом и злым хихиканьем.

– Тут вам нет товарищев! – выкрикнул кто–то злорадно-весело. – Вы со своими товарищами погубили Россию!

– Товарищи и граждане! – сделал вторичную попытку овладеть вниманием делегатов оратор.

– Гля, знов «товарищи»! – перебил его на этот раз плачущий голос. – Да он, што, изгаляется над нами?

– Граждане, я хочу сказать...

Но «граждане» заорали, засвистели, затопали ногами:

– Будя! Нагутарился! Давай другого!

«Демократично и в высшей степени культурно», – усмехнулся Темболат, переводя взгляд с растерянного лица несостоявшешся докладчика на членов президиума. Вон он сидит, будущий министр финансов Дубовских с блестящим пробором на голове и с серьезной миной на бледном лице. Что–то шепнул сидящему по соседству Бичерахову; тот, скосоротившись, милостиво улыбнулся в ответ.

Между тем к трибуне подошел комиссар по казачьим делам при Терском Совнаркоме Лотиев.

– Граждане! – поднял он руку, призывая делегатов к порядку. – Мы должны избрать здесь свой совет казаче-крестьянских депутатов. Мы вынуждены будем объявить автономию терского казачества и довести об этом до сведения центральной власти. Дальше играть в прятки было бы недостойно. Пусть нас за это называют контрреволюционерами, мы знаем, что мы – казаки и больше ничего. Мы должны создать власть сильную, ни перед чем не останавливающуюся для осуществления наших насущных потребностей.

– Верно! – поддержали его с места.

Он долго еще говорил о несоблюдении Совнаркомом выработанной на Втором съезде народов Терека конституции, о «своевольничании и насилиях совдепов» и закончил свою речь следующими словами: «Казаки хотят быть хозяевами на своей земле!»

Его сменил у трибуны сидевший до этого в президиуме пожилой интеллигент в больших очках на широком, как у селезня, носу. Свою речь он начал издалека. Вспомнил Степана Разина, Болотникова, пытавшихся создать казачье государство, провел аналогию с теперешним движением казачьих войск за автономию.

– Вы, казаки Терского войска, глубоко заблуждаетесь, – сделал он неожиданный в своей речи поворот. – Сколько вы наберете в своей области людей, способных с оружием в руках стать на защиту своих прав? Ну от силы двадцать пять – тридцать тысяч. А Россия велика: более ста пятидесяти миллионов. Она раздавит вас, как буйвол лягушонка...

Ему не дали договорить.

– Это большевистский агент! Гоните его с трибуны к чертовой матери! – закричали делегаты-бородачи, уязвленные неудачным сравнением славного терского казачества с лягушонком. Сидящий в задних рядах партера есаул выхватил из кобуры наган, заорал не своим голосом:

– Убью, сволочь!

Его схватили за руки: «Успокойся, Глотов, не сходи с ума!»

Из президиума полился тревожный звон колокольчика.

– Успокойтесь, господа делегаты и господа гости! У нас ведь не большевистская анархия, а демократия. Тем более, что выступает представитель дружественной партии эсеров. Продолжайте, господин Филипповский.

– Вы, господа, не поняли меня, – снизил тон сконфуженный оратор, – и незаслуженно оскорбили, назвав большевиком. Я не призываю вас склонить голову перед большевиками, а от имени нашей партии, ее центрального комитета предлагаю объединить наши силы во всероссийском масштабе и вместе с нашими союзниками нанести сокрушительный удар по ленинской власти. Наша партия не спит, как и вы, она борется за широкую демократию, наносит чувствительные удары по кровавой диктатуре большевиков. Об этих ударах вы скоро услышите, Их гром докатится и до вас. Еще раз обращаюсь к вам, господа делегаты, и от имени нашей партии призываю вас, свободное казачество, к совместной борьбе с совдепами. Мы развеем большевистский кошмар, и над опозоренной несчастной нашей Россией воссияет солнце свободы и демократии!

Раздались жидкие хлопки: «господа делегаты» не простили владикавказскому гостю «раздавленного лягушонка». Во все время его речи Темболат не сводил глаз с Бичерахова. Он хмурился и временами бледнел, когда делегаты особенно бурно реагировали на выступление Филипповского.

– Прямо Керенский да и только, – заметил кто–то рядом с Темболатом.

А к трибуне шел уже очередной «спаситель несчастной России», среднего роста, широкоплечий казак-детина с черной, подстриженной, как у Пугачева, бородой.

– Бог не без милости, казак не без счастья, – начал он свою речь, не обременяя себя обращением к делегатам. – А еще у нас говорят: «Волков бояться – в лес не ходить». Вон Шкуро, небось, не ждет с неба манны небесной, взял да обдурил в Кисловодске комиссаров.

– Как? – выдохнул зал.

– А так... Пригласили его в Совдеп, мол, нужно организовать красногвардейский отряд. Казак смекнул, что тут можно поживиться, согласился. Ему дали винтовки, лошадей, деньги, обмундирование. Он и начал «организовывать». Принимал в отряд казаков только по своему выбору. Советчиков и близко не подпускал. Собрал лихую сотню, разогнал совдепчиков в Кисловодске, наделал тарараму в Ессентуках и теперь вместе с нами громит большевиков. Вот вам, господа, пример казачьей сметки, доблести и верности казачеству.

Зал прямо–таки взорвался от дружных аплодисментов и исступленных криков: «Да здравствует Шкуро! Да здравствует казачье правительство!»

Темболат расстегнул душивший его ворот рубашки, стараясь не привлекать к себе внимания окружающих, выбрался «под шумок» из «Паласа» на улицу. Здесь тоже жарко и душно, но – от солнца, а не от удушливых речей контрреволюционеров. Он глотнул всей грудью горячего июльского воздуха, не спеша побрел к себе домой на Форштадтскую улицу, держась в тени домов и акаций. «Казаки хотят быть хозяевами на своей земле», – звучал у него в голове лозунг бичераховских мятежников, пытающихся ширмой «демократического» съезда прикрыть свои преступные деяния.

Он уже миновал казачьи казармы, черневшие пустыми глазницами выбитых пулями окон, и намеревался свернуть в нужный переулок, как вдруг увидел под растущим между казармой и школой дубом толпу оборванных и босых людей. Темболат подошел к ним поближе. Это были пленные красногвардейцы. Среди них он не без труда узнал командира артдивизиона Афанасия Трембача. Голова у него – сплошная запекшаяся рана. Грязное от пота и пыли лицо, все в синяках и кровоподтеках. Его товарищи выглядели не лучше. Почерневшие от зноя и побоев, они сбились в кучу под спасительной сенью многовекового великана, с мольбой в глазах взирая на редких прохожих – их мучила жажда. К ним пытались прорваться сердобольные горожанки с ведрами и кружками в руках, но их не пускали конвоиры. «Не дозволено начальством», – отмахивались они от женщин прикладами.

Из ворот школы вышел военный со следами погонов на длинной, едва не до колен кавказской рубахе, затянутой в талии ремнем с наборами и кобурой. На рукаве белеет матерчатый ромбик с изображением на нем флагов союзных держав. Русский флаг – в центре. Направляясь к толпе пленных, он в такт своим шагам похлопывал по голенищу сапога блестящим стеком.

– Встать, красная сволочь! – процедил он сквозь зубы. – В тень забрались, мерзавцы? А ну выходи на солнышко, живо!

Пленные с трудом поднялись на ноги.

– Быстрей, быстрей! – офицер взмахивал тростью, словно дирижер перед оркестром своей палочкой, и вдруг наотмашь стегнул ею красногвардейца. У того на лице вспыхнула багровая полоса.

– За что бьешь, изверг? – вступилась за пленного пожилая женщина.

Тут только Темболат узнал в офицере одного из прапорщиков, уволенных Степаном из отряда Красной гвардии с должности командира взвода.

– Молчать! – гаркнул прапорщик. – Это не люди, а большевики, их надо уничтожать, как бешеных собак. Где старший конвоир?

– Тута, ваше благородие, – к нему подбежал казак, приставил к лохматой шапке ладонь. – Приказный 2-го Горско-Моздокского полка Ефимцов.

– Куда гонишь эту баранту, приказный?

– В тюрьму, ваше благородие. Полковник Барагунов самолично приказамши.

– Да тюрьма и так битком набита, – поморщился прапорщик. – Валандаются со всякой сволочью, нет бы сразу – в расход. Давай гони их к Тереку, я их живо...

– Никак не можно, ваше благородие. Полковник не велел. От самой Невольки гоним, замаялись, истинный Христос, их, чертей, оберегамши. На Графском тавричане чуток тачанками не подавили вместе с ними, а на Колубашеве казаки встрели... Уж скорей бы их сдать к едреной матери.

Воспользовавшись завязавшимся между конвоиром и прапорщиком разговором, Темболат приблизился насколько можно к Трембачу, спросил шепотом, что произошло с отрядом. В ответ Трембач безнадежно махнул рукой:

– Нет больше отряда...

– Крепись, Афанасий, не падай духом. Постараемся вам помочь.

– Я вот тебе пошушукаюсь! Я тебе пошепчусь! – закричал прапорщик, вытаращиваясь на Темболата. – Ты кто такой? Тоже хочешь к ним в кампанию?

– Попрошу без грубостей, – выпрямился перед ним Темболат. – Я сотник Битаров, делегат казаче-крестьянского съезда.

– Не вижу, – насупился прапорщик, но спеси у него заметно поубавилось.

– Вот, – Темболат сунул ему под нос свой делегатский мандат и, не давая опомниться, распорядился непререкаемым тоном: – Пленных немедленно напоить и отправить по назначению. И чтобы в пути следования никаких бесчинств и самосудов, – повернулся он к старшему конвоиру.

– Слушаюсь, ваше... – старший конвоир запнулся, не зная, как величать одетое в штатское начальство.

– А о вашем, прапорщик, самоуправстве и недостойном офицера поведении будет доложено лично президенту. Георг Сабанович, да будет вам известно, сторонник самой широкой демократии и враг какого бы то ни было унижения человеческой личности. Можете идти!

И сам пошел неторопливо, высоко держа голову, как ходят слепые, старые девы и люди, не по заслугам наделенные властью. По пути неотрывно думал над тем, как помочь попавшим в беду товарищам. Попытаться устроить побег? Но с кем и как?

А может быть, просто сходить к Бичерахову и поговорить с ним, что называется, по душам? Но есть ли душа у этого авантюриста, возомнившего себя властелином Кавказа и не щадящего ради своей безумной цели сотен жизней ни в чем не повинных людей? Как говорить с человеком, которого перестал уважать и давно уже зачислил в списки своих врагов? Эти мысли не давали ему покоя и дома. Образы избитых в кровь красногвардейцев то и дело возникали перед глазами. Они словно молчаливо упрекали: «Ты–то вот прохлаждаешься у себя на диване, а мы в тюрьме мучаемся, у нас нет приятелей среди бичераховских бандитов». И когда вечером постучали в ставню, Темболат испытал вместе со страхом даже некоторое удовлетворение: «Ну вот и за мной пришли». Однако за порогом оказалась не стража, а Ксения.

– Тёка, радость моя! Слава богу, ты у себя.

– Ксения! Как неосторожно... – упрекнул ее Темболат, вводя нежданную гостью в комнату. – Что–нибудь случилось?

– Ох, я думала, что ты уже в тюрьме... Мой Драк... подумать только! Он сказал, что приготовил для тебя «чудесную квартиру с видом на постоялый двор Луценко».

– Успокойся, он, скорей всего, пошутил. Кто же тронет друга юности самого президента?

– Драк никогда не шутит, он не умеет шутить. Нет, нет, он это сказал совершенно серьезно. Тебе надо уходить... Немедленно. Пока сюда не пришли Негоднов со своими молодчиками. Я тоже уйду с тобой. В Малгобеке у меня живет тетка по матери, – Ксения обвила руками шею своего возлюбленного.

– Спасибо, Ксюша, – Темболат снял со своих плеч женские руки, поцеловал их поочередно. – А что еще говорил твой муж?

– Он говорил, что моздокская тюрьма, хоть и строилась по проекту оренбургской тюрьмы, но уступает ей в размерах, что царскому правительству не следовало скупиться, отпуская из казны деньги на ее строительство, ибо в ней очень мало полезной площади.

– Неужели переполнена?

– Драк говорит, что придется половину арестантов перевести в Екатериноградскую, в какие–то казармы.

– Еще что?

– На днях будут судить Дорошевича. А Негоднов сказал: «Я его, сукина сына, вздернул бы без суда и следствия».

– А Дорошевич разве в тюрьме?

– А то где. И Близнюк, и Клыпа. Их еще в первый день переворота взяли. Тёка, дорогой мой, давай уйдем из Моздока. Ой, боюсь я, как бы и тебя вот так же: без суда и следствия. Ты ведь тоже из ихней компании...

– Ну ладно, ладно, Ксюша. Ну что ты заладила: уходить да уходить. Нельзя мне уходить. Особенно сейчас, когда моим товарищам грозит смертельная опасность. Иди домой, пока не хватился тебя твой Драк. Встретимся завтра в городской роще. Или лучше у Сона Журко. Ее еще случайно не посадили?

– Нет, только приходили с обыском.

– Тогда – в роще. Ну иди, иди, – Темболат подтолкнул к двери любимую. В душе он уже решил, что завтра пойдет на прием к «президенту».

* * *

Новая власть – новая культура. В молодом демократическом казачьем государстве на смену изжившим себя притонам типа «Сан-Рено» должны прийти культурные заведения с безалкогольными напитками, – решили моздокские дамы-патронессы во главе с госпожой Ганжумовой и открыли в городе кафе «Росинка», арендовав для него дом торговца галантереей Мелькомова, расположенный рядом с казначейством. Главное назначение кафе: дать утомленным боями бичераховским воинам культурный отдых. Обслуживали кафе молодые дамы из приличных семей и гимназистки, вспыхивающие румянцем всякий раз, когда к той или иной из них обращался «уставший» не столько от боев, сколько от пьянки христолюбивый воин:

– Эй канашка! сообрази–ка парочку кофию.

Крепких напитков в новом заведении не подавали. Клиенты обычно приносили их с собой или посылали за ними к «Каспарке» стоящего в дверях швейцара, пожилого дядю в Ливрее, с длинным, как баклажан, носом и постоянно трясущимися пальцами. Не полагалось так же прислуге брать с клиентов чаевых, о чем свидетельствовала прибитая к стене табличка «У нас на чай не берут».

Вот в этом самом кафе с такими обещающими перспективами сидели за столиком неподалеку от помоста с музыкантами купец второй гильдии Неведов и отдельский врач Быховский. Они уже выкушали по три чашки «кофе» и намеревались опустошить по четвертой, когда заметили, что в стоящей под столом бутылке с тремя звездами на этикетке совсем не осталось бодрящего напитка.

– Вот же анафема, – покачал сокрушенно головой Григорий Варламович. – Придется пополнить... Эй, почтеннейший! – поманил он пальцем швейцара.

Тот подошел, молча взял протянутые деньги, понимающе смежил совелые глаза.

– Одна нога – здесь, другая – там, понятно? – подмигнул ему купец.

– Не извольте беспокоиться, все будет, как в аптеке, – пообещал швейцар. Но Неведов уже снова повернулся к своему партнеру:

– И чего, спрашивается, принесла нас с тобой сюда нелегкая: ни закусить, ни выпить. Даже икры паюсной и той нет.

– Зато кетовой сколько угодно, – проводил Быховский горячим взглядом розовощекую официантку в кружевном чепчике и белом переднике.

– Ох и кобелист ты, Вольдемар Андрияныч, – сипло рассмеялся Неведов. – Люблю таких. Я и сам когда был помоложе... А уж дед у меня, царствие ему небесное, так тот дюже лих был на энто дело... Жениться тебе надо, вот что.

– Все некогда за войнами да революциями, – усмехнулся Быховский. – Вот кончится эта канитель...

– Видно, не скоро кончится, – вздохнул Неведов. – Большевики еще крепко держатся, проклятые, Слыхал, как турнули наших под Георгиевском? Мистулов-генерал, говорят, не выдержал сраму, застрелился. И откуда у них, босяков, такая сила берется? Вон и под Кизляром сколько бьются наши казаки, а он все стоит.

– Стоит, – согласился Быховский.

– Зато англичане взяли Азербайджан, а брат Бичерахова Лазарь подошел к Петровску. Как ты думаешь, ежли они нашим помогут, к зиме пошабашим с войной?

– Не следовало бы им соваться к нам.

– Это почему?

– Да потому, что англичане пришли не за тем, чтобы спасать нас от большевиков, а для того, чтобы захватить в свои руки Кавказ. Вон гетман Скоропадский «пригласил» немцев на Украину, а они ее в свою колонию превратили. Я так думаю: свои собаки между собой грызуться, а чужая не лезь.

– А ты не только в бабах разбираешься, – прищурился Григорий Варламович.

Оркестр тихо наигрывал популярную на Кавказе мелодию «Там вдали Казбек навеки уснул». Между столиками бабочками-капустницами порхали официантки. Вдруг музыканты встрепенулись, и грянул встречный марш – в кафе вошла группа офицеров-фронтовиков. Они бесцеремонно задвигали стульями, задымили папиросами.

– Ну что это за жизнь, – сморщился один из них со шрамом на виске, поднося к носу чашку с чаем. – В «Росинке» – ни росинки. Вместо водки приносят черт знает что, а вместо погон пришивают тебе на рукав какой–то ублюдочный ромбик с флагами союзников. Вот я в Ростове был! Иду по проспекту – навстречу поручик: фураж с фасончиком, галифе из царской диагонали, френч – с иголочки, шпоры – савеловские, погоны – золотые! Солдатня козыряет, бабье – в обморок! А тут – ни совдепия, ни Россия. Погоны в карманах носим, боимся казачков: они де косо на погоны смотрят!

Офицер был здорово навеселе. Заметно пошатываясь, он подошел к помосту, уставился немигающими глазами в музыкантов:

– А ну, давай гимн!

Музыканты послушно заиграли «Да здравствует Россия, свободная страна!»

– Отставить! – крикнул офицер. – Это жидовский гимн Сашки Керенского. Играйте наш, русский, – и не ожидая мелодии, затянул хриплым от водки баритоном:

Боже, царя храни...

Движимые многолетней привычкой все встали. Поднялись со своих мест и Неведов с Быховским. Лишь один человек продолжал сидеть, то был член бичераховского правительства министр финансов Дубовских.

– Ты почему сидишь? – подошел к нему офицер.

– Прошу мне не тыкать. Я не монархист, я демократ, – ответил Дубовских, отхлебывая из чашечки кофе.

– А-а... демократ! – заревел офицер и вкатил демократу такую затрещину, что чашка с кофе отлетела в сторону и разбилась вдребезги. – Встань, сволочь!

Дубовских поднялся.

– Подчиняюсь насилию... – пролепетал он дрожащим голосом.

Царствуй на страх врагам.

надрывался за его спиной разноголосый офицерский хор.

– Видел, Григорий Варламович, какая у нас демократия? – подмигнул Быховский Неведову. – Монархисты водку пьют, демократам морду бьют. Пошли отсюда, пока и нам не перепало...

Приятели направились к выходу. Навстречу им из дверей показался швейцар с бутылкой в руке.

– Спасибо, братец, – буркнул ему Неведов, забирая бутылку и пряча в карман. – Ну, чего тянешь лапу?

Швейцар продолжал стоять перед ним с протянутой рукой.

– У вас же не берут на чай, – ткнул Неведов пальцем в настенную табличку.

– А я не на чай, – ухмыльнулся носастый детина. – А на что же?

– На водку...

Мимо к выходу пронесся красный от возмущения поборник широкой демократии.

– Хамы! – скрежетал он зубами от бессильной ярости. – Я этого так не оставлю, сейчас же доложу президенту.

Неведов с Быховским вышли на улицу. Постояли, посовещались в отношении места, где можно продолжить «чаепитие». Решили отправиться в подвал к кривому Гургену.

– Там у него самоварище – во! – распахнул Неведов руки, словно намереваясь обнять встречную даму. – Пей чай сколько влезет.

– Цейлонский? – прищурился Быховский.

– Нет, прасковейский, – ухмыльнулся Неведов, – трехлетней выдержки. Постой–ка, постой... – схватил вдруг за рукав приятеля Неведов. – Сдается мне, это Васька Картюхов подался в парикмахерскую.

– Ну и что?

– Как то есть «ну и что»? Он же совдеповец, большевик. Ишь ты, бестия белобрысая: бороду отпустил, котелок касторовый напялил, думает, не признают.

– Да пошли, Григорий Варламович, – потянул за локоть своего попутчика Быховский. – На кой черт он тебе сдался.

– Подожди... – выдернул локоть Неведов. – Хотя вот что... ты иди к Гургену, а я заследом, вот только заверну к Марджанову за балычком... к чаю.

«К Негоднову побежал», – отметил про себя Быховский, проводив взглядом мелькающую в толпе широкую купеческую спину и намереваясь продолжить прерванный путь. Но, сделав несколько шагов, остановился, постоял, как бы раздумывая, и затем решительно направился к парикмахерской.

Он потом и сам не мог объяснить себе своего альтруистического поступка. То ли взяло зло на куражащихся в «Росинке» офицеров, то ли просто стало жаль этого отчаянного совдеповца, разгуливающего среди бела дня по мятежному городу, где большинство жителей знают друг друга в лицо, но он, войдя в парикмахерскую, шепнул на ухо сидящему на стуле человеку в касторовой шляпе:

– Дуй–ка, приятель, отсюда да пошустрей.

– Не понимаю... – скосил глаза на доктора «ожидающий своей очереди» клиент.

– Когда поймешь, поздно уж будет. Уходи, слышишь?

Картюхов тотчас вышел из парикмахерской. «Вот не знал, что этот казачий доктор свой парень», – поражался он в душе, незаметно оглядываясь по сторонам с целью обнаружить грозящую ему опасность. Он успел дойти только до ближайшего перекрестка.

– Спокойно, – сказал ему какой–то дюжий дядя, беря его за локоть левой руки.

– Только без бузы, – улыбнулся ему с другой стороны такой же здоровяк и взял за правый локоть.

Картюхов рванулся так стремительно, что на рукавах его модного пиджака треснули нитки. В следующее мгновение он уже бежал по проспекту, а вслед ему гремели револьверные выстрелы и неслась злобная матерщина.

– «Конец!» – тоскливо подумал Василий, перепрыгивая через чей–то забор в надежде уйти от преследователей огородами. Но он попал не в огород, а в огороженный со всех сторон двор.

– Руки вверх! – крикнул ему перепрыгнувший вслед за ним через забор бичераховец.

Василий схватил с крыши близстоящего сарая акациевый кол, не раздумывая ахнул им по голове первого подвернувшегося под руку преследователя. Размахнулся еще раз, но ударить не успел: его самого ударили так, что он надолго потерял сознание.

Спустя несколько дней его повесили в казачьей конюшне. «Так и знай, винтовочки, которые скупают у нас разные старички за керенки, отольются нам кровавыми слезами», – вспомнил он невольно пророческие слова Ермоленко в тот момент, когда его ставили на сломанную тачанку, стоявшую под навесом конюшни, и луковский казак-верзила Сенька Мухин прилаживал ему на шею веревочную петлю.

– Говоришь, допрыгался, большевичок? – смеялся он ему в разбитое до неузнаваемости лицо.

– Жаль, что не увижу, как ты запрыгаешь, сволочь, – ответил ему Василий.

– Ну давай кати в рай без пересадки, – осклабился добровольный палач, и подхваченная руками злобствующих молодчиков тачанка поползла в сторону из–под ног Василия.

* * *

Микал, отпущенный Бичераховым повидаться с родителями, наслаждался домашним покоем. Он сидел в отцовском кресле, подаренном некогда моздокским купцом, курил папиросу и с сыновней снисходительностью принимал родительские ласки. Особенно старалась угодить своему единственному сыночку мать, старая Срафин. Какой он у нее сильный и красивый! Теперь бы женить его на такой же красивой и умной девушке да дождаться бы внуков, а там – и помирать не страшно. Эх, если бы не кровная вражда да не отцовский гонор, посватать бы Млау, младшую дочь Андиевых. До чего ж хороша девка, даже лучше своей старшей сестры Сона, не будь она добром помянута: столько принесла горя сыну. Да что зря мечтать: старый Тимош скорее даст выколоть себе глаз, чем пойдет на мировую со своими кровниками. Да и Данел, даром что беден, а гордости в нем, как у кабардинского князя. Впрочем, оно и немудрено, если у него прадед и в самом деле был беком.