Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

– Если съезд не поддержит решение Военно-революционного совета о походе на Чечню, я снимаю с себя полномочия председателя, – заявил он, в последний раз подойдя к съездовской трибуне.

Съезд не поддержал этого решения ни в этот день, ни в последующие дни своей работы. «Об объединении всех элементов страны, борющихся за республику рабочих, солдат, крестьян, горцев, ибо только в борьбе за эту республику можно успешно побеждать контрреволюцию, наступающую со всех сторон», – такова была его резолюция, предложенная Сергеем Мироновичем Кировым.

Глава четвертая

Бичерахов торжествовал: был Рымарь – и нет Рымаря. Как в осетинской пословице: «Башню рушит собственный камень». Наговорил лишнего на съезде, вывернул себя наизнанку и потерял доверие народа, а вместе с доверием и власть. Сиди теперь в своей Терской, выращивай морковку, бывший председатель Военного совета.

Бичерахов подошел к окну принадлежавшего не так давно Рымарю кабинета: за ним угасал солнечный апрельский день, впереди громыхающей по булыжной мостовой армянской арбы ползла длинная тень запряженной в нее клячи. «Быстры, как волны, дни нашей жизни», – подумал он словами старинного романса и усмехнулся в коротко подстриженную бородку. Он был доволен собой, своей выдержкой. Кто–то кричал на митингах и съездах, бил себя в грудь кулаком, выходя из себя и выводя из себя других, а он, Георг Бичерахов, сидел все это время в стороне от шума и ждал своего часа. Впрочем, не совсем в стороне. Вчера вернулся из Тифлиса Микал с приветом от главы английской миссии и обещанием денежной помощи. И всего лишь неделю тому назад он сам вторично ездил в станицу Черноярскую к графу Шереметьеву, в результате чего наладилась связь с генералом Деникиным, готовящим свою Добрармию в Сальских степях к новому кубанскому походу.

Скрипнула дверь. В кабинет вошел Микал. Как всегда стройный, подтянутый. На широкой груди два ряда блестящих газырей. Во рту – еще ряд., Щелкнув каблуками, он доложил председателю Казачьего совета, как снова стал называться расформированный Военно-революционный совет, что с ним хочет видеться какой–то приезжий из Владикавказа. Бичерахов согласно кивнул головой, продолжая рассматривать за окном кишащий людьми проспект.

– Гутен таг, – раздался у него за плечами приятный мужской баритон.

Бичерахов обернулся, с интересом уставился на сухопарую фигуру с белобрысым острым лицом, ухмыляющимся из–под фетровой шляпы.

– Ну, кто кому сыплет горячие уголья в штаны? – перешел незнакомец на русский язык.

У Бичерахова подскочили брови к его бухарской шапочке, которую он предпочитал последнее время офицерской фуражке. Неужели это тот самый немец, с которым свела его судьба однажды в доме Нюры Розговой.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил в свою очередь Бичерахов.

– То, что германские войска уже заняли Украину и вот-вот захватят Ростов.

– Я знаю положение дел на фронте и без вашей информации, господин...

– Гизлинг, – подсказал странный посетитель.

Ну, конечно же, это он, тот самый гонористый немчик!

– Неужели вы, господин Гизлинг, проделали такой длинный и, надо полагать, утомительный путь, чтобы еще раз напомнить мне о том, что Россию спасут немцы? – усмехнулся Бичерахов, прикрывая по привычке ладонью уползающую при разговоре в сторону нижнюю губу.

– А вы думаете, не стоило?

Бичерахов пожал плечами, подвинул гостю стул:

– Садитесь.

– Благодарю вас, – Гизлинг уселся, закинул ногу за ногу, вынул из кармана куртки коротенькую трубочку: – Разрешите?

Бичерахов кивнул головой.

– Вы угадали, Георг Сабанович, – все так же спокойно и даже бесстрастно продолжил разговор Гизлинг, попыхивая трубкой, – я действительно приехал напомнить вам о нашем разговоре, состоявшемся много лет назад совершенно случайно. Да-да, Россию спасут немцы, и им нужно помочь в этом.

– Вы это заявляете, конечно, не от своего имени?

– Разумеется.

– Какую же помощь ждут пославшие вас?

– Мы это еще обговорим. Думаю, однако, что наши предложения не внесут разительных коррективов в ваши собственные планы, господин будущий президент Терского государства.

Ого, куда хватил! Бичерахов прищурился.

– А откуда вам знать, какие у меня планы?

– Полноте, Георгий Сабанович. Вы делаете ставку на англичан, не так ли? Союзники, мол, и прочее. Эти союзники так и будут топтаться на месте, не рискуя сделать решительного шага, уверяю вас. Англичане много обещают, но мало делают. То ли дело немцы. У них слова не расходятся с делом, некоторые уже поняли это.

– Кто же, например?

– Генерал Краснов. Он получил хорошую помощь от германского правительства и теперь успешно громит на Дону большевистскую так называемую Красную армию.

– Вы смелый человек, господин Гизлинг. Ведь я могу арестовать вас и отправить в Чрезвычайную Комиссию.

– Точнее, не смелый, а хорошо осведомленный, – возразил Гизлинг, глядя своими немигающими серыми глазами в глаза собеседника. – И потом, наш общий знакомый, направляя меня к вам, сказал, что вы благоразумный человек.

– Наш знакомый? Кто он такой?

– Гойтинский.

– Гойтинский?! – Бичерахов даже забыл прикрыть рукою перекосившийся рот. – Разве... разве у него германская ориентация? Он что, заодно с немцами?

– Что же тут удивительного? Когда припечет, будешь заодно хоть с самим чертом, – рассмеялся Гизлинг. – Жаль, что этого до сих пор не понял ваш кумир Деникин. Носится с союзническим долгом, играет в национальную гордость, видит в Германии по-прежнему врага. А ведь у нас сейчас у всех один враг – большевистская Россия. И чем скорее мы с нею покончим, тем будет лучше для всех нас.

– Зачем же, в таком случае, германскому правительству налаживать с нами связи, если цели наши и так совпадают?

– Видите ли, германскому правительству не совсем безразлично то обстоятельство, под чьим протекторатом будет возрождаться освобожденная от большевиков Россия и в частности Терская автономия. Если мы с вами, Георгий Сабанович, поладим в интересах дойчланда, терское казачество в ближайшем будущем получит от него солидную финансовую помощь и несколько вагонов оружия. Не правда ли, лучше иметь немецкого журавля в руках, чем английскую синицу в небе? – рассмеялся одними губами Гизлинг.

«Сам ты тевтонский гусь», – подумал Бичерахов, а вслух сказал:

– Ну, предположим, мы пойдем на ваше предложение, что же вы ждете от нас хотя бы в общих чертах?

– О, сущие пустяки, – хлопнул себя по тощей коленке Гизлинг. – Главное – не препятствовать продвижению германских войск по терской земле. Остальное мало чем отличается от того плана действий, который выработан для вас ставкой Деникина: восстание казачьих масс во всех отделах, ликвидация на местах советского аппарата, усиление вражды между казаками и горцами. Все мы это обсудим, как я уже сказал, в рабочем порядке. Через два дня я уезжаю. Что мне передать нашему общему другу? Согласны ли вы с его предложением?

– Я подумаю.

– Хорошо, я подожду. Помните только, немецкие войска подходят к Дону. И еще один вопрос: могу ли я встретиться с Негодновым?

– Но он не состоит в штате нашего совета, – уклонился от прямого ответа Бичерахов.

– И тем не менее он работает на вас, – в стальных глазах Гизлинга отразилась ирония. – Мне бы хотелось обсудить с ним кое-какие вопросы, касающиеся этой работы.

– Вы действительно хорошо информированы, – усмехнулся Бичерахов. – Не забывайте только, что в городе с некоторых пор действует созданная при Совдепе Чрезвычайная Комиссия.

– Благодарю за предупреждение, Георгий Сабанович, – Гизлинг поднялся со стула, спрятал потухшую трубку в карман. – Весьма рад был с вами встретиться. Ауфвидерзейн.

С этими словами он надел на свой узкий и высокий лоб шляпу и твердым военным шагом вышел из кабинета.

* * *

Ольга делала лепухи: брала рукой перемешанный с соломой навоз и с силой бросала его в плетень, отчего он сплошь покрылся причудливыми рыжими созвездиями. Лепухи – те же кизяки, только сделанные на скорую руку, без специального станка. Она так увлеклась этим несложным, но требующим определенной сноровки делом, что не сразу заметила подошедшую сбоку свекровь.

– Ольга! – окликнула старая женщина молодую, – сдается мне, что в гнезде знов мало яичков.

Ольга выпрямилась и, отерев обратной стороной ладони взмокший лоб, кинула на свекровь насмешливый взгляд:

– Я, что ли, таскаю их из гнезда?

– Тебе ничего не скажи, сразу на дыбы, как тая кобыленка у Прокла Нехаева, – обиделась Гавриловна. – Говорю, что Пеструшка, должно, теряет яйца али несется где–либо в бурьяну, проклятая.

– Так вы, мамака, хотите, чтоб я сама вместо Пеструшки неслась в вашем гнезде? – нервно рассмеялась невестка.

– Тьфу на тебя, паскудницу, – махнула рукой Гавриловна. – Ты ей про Фому, а она тебе – про Ерему. А и то правда: пора уже... – добавила она, придерживая другой рукой передник с яйцами.

– Что пора? – вывернула глаза Ольга.

– Снестись, – ответила свекровь и злорадно поджала губы: мы–де тоже умеем насмешничать. – У всех людей, как у людей, внуки имеются, а тут и поняньчиться не с кем.

– Петух негож, мамака, – вздохнула Ольга и что есть силы хлестнула навозным комом по плетневым прутьям.

Свекровь тоже вспыхнула, намереваясь продолжить наболевший разговор о внуках, но звякнула клямка и в открывшейся калитке показался Кондрат Калашников.

– Здорово дневали, сваха, – поздоровался он с Гавриловной. – Помогай бог! – крикнул отдельно Ольге.

– Слава богу, бывай и ты здоров, сват, – ответила на приветствие старая женщина, а молодая – приветливо кивнула готовой.

– А хозяин где? – спросил Кондрат.

– Чума его знает, – ответила Гавриловна. – Давче на огороде, кубыть, ковырялся, а може, в сарае с конем займается... Ольга, покличь хозяина.

– Да не... не надо, – махнул рукой Кондрат, – мне хозяин ваш без надобностев, я вот к ней, – показал он пальцем на Ольгу. – Давче в Моздоке встретил ейную мамаку, просила приехать.

– Неча ей делать у родителев, тут своих делов невпроворот, – еще больше насупилась старая хозяйка.

– Да ить мое дело передать, – пожал плечами Кондрат, направляясь к калитке, – а ваше... Ну, покеда, бабы, мне еще к Недомерку забежать надоть, он тоже в Моздок сбирается, служит там.

Кондрат ушел, а молчавшая во все время разговора Ольга так же молча подошла к лохани с водой и принялась мыть руки.

– Что, ай уже пошабашила? – насторожилась свекровь.

– Пойду, мамака, в сарай слазию на подловку. Сдается мне, Пеструшка в сене гнездо устроила.

– Приметила, что ль? – разгладила морщины на лбу Гавриловна.

– Ага, приметила. Давче, когда вы со сватом гутарили, она по лестнице туда направилась.

– Ну надо же, до чего хитрая тварюга, – покачала головой Гавриловна, берясь за дверную ручку. – Снесется молчком и хучь бы тебе кудахтнула. Пошаборь, доча, по сену, авось наткнешься на кладку. Только не шандарахнись с лестницы, дюже она гнилая стала. Сколь разов гутарила Кузьме, замени, дескать, жердочку, а он, байгуш полтавский, знай на свою рыбалку кажон раз...

Гавриловна, ворча себе под нос, скрылась за дверью, а Ольга направилась к сараю. Она действительно видела вчера, как из чердачной двери выглядывала хитрая курица.

Поднявшись по шаткой лестнице к дверному проему, Ольга заглянула в него и вдруг присела на корточки от неожиданности: в чердачной полутьме она увидела своего супруга, стоящего на коленях и что–то увлеченно разглядывающего. «Должно, гнездо нашел, – подумала Ольга. Она хотела было снова выпрямиться и спросить Кузьму, много ли в гнезде яиц, но ее удержали от этого намерения странные движения его рук. Похоже, он пересыпал что–то над шапкой из одной руки в другую и при этом счастливо смеялся. «Батюшки! Неужели деньги?» – изумилась она, слыша звенящий металлический шелест. К этому времени глаза ее привыкли к полутьме, и теперь уже она явственно видела, что Кузьма пересыпает из руки в руку золотые монеты. Точь-в-точь, как пересыпают на речном берегу камешки маленькие дети.

Ольга выпрямилась, поставила коленку на дверной порожек, намереваясь забраться на чердак и поближе рассмотреть сокровище; в тот же миг привлеченный шорохом Кузьма дико взглянул на появившуюся в двери человеческую фигуру и, крутнувшись к ней спиной, зашуршал сеном.

– Гля, чего это ты тут делаешь? – спросила Ольга, поднимаясь с колен и отряхивая пыль с подола юбки.

– Да это... – обернул к ней растерянное лицо тяжело дышащий муж, – сену щупал. Дай, думаю, проверю, а то складали ее, сама знаешь, с сырцой – как бы не загорелась, упаси бог.

– Тю на него, – усмехнулась жена. – Скоро новую сену косить, а он старую проверяет. Ну и как она?

– Слава богу, сухая, чисто порох, и духмяная, будто только скошена. А ты чего сюды заперлася?

– Мамака послала гнездо курячье поискать. Пеструшка, шалава, где–то несется втихую. Ты, случаем, не нашел яйца?

– Не, – помотал головой Кузьма. – Можа, в том углу, под застрехой?

«Дурак-дурак, а хитрый, – усмехнулась про себя Ольга, окидывая взглядом подловку. – ишь как прикинулся, другой и умный так не смогет».

Вскоре она нашла гнездо. Оно действительно оказалось под застрехой, в нем лежало с полдесятка яиц. Ольга поклала их в подол, направилась к выходу.

– А ты, что ль, ночевать тут собрался? – спросила мужа, ставя ногу на лестницу.

– Не, – покачал Кузьма кудлатой головой, – я тольки ишо в одном месте пощупаю и за тобой заследом...

– Ну-ну, – с усмешкой взглянула на него Ольга и, спустившись на землю, протянула подол с яйцами вышедшей из времянки свекрови: – Вот держите, мамака.

Та обрадовалась, зацокала языком:

– Я ж говорила, говорила! Ах ты вертихвостка хохлатая. Надо же чего удумала, холера ей в бок, на чердаке гнездо облюбовала, как будто ей в курятнике места нет. Ты, часом, не застала там?

– Кого? – невпопад опросила Ольга, занятая мыслями о золотых червонцах.

– Как кого? – уставилась на нее Гавриловна. – Курицу, кого ж ишо.

– Нет, не застала, – опомнилась Ольга и лукаво повела глазами. – Там, мамака, петух сидит.

– Какой петух?

– Кузя, хозяин наш.

У Гавриловны подскочили на морщинистом лбу белесые уголки бровей.

– Тьфу на тебя, – заругалась беззлобно, – язык у тебя, бабонька, чисто кидьжал. Чего ж он тама делает?

– Сену щупает.

Гавриловна скривила в скорбной усмешке рот.

– И-ех, грехи наши тяжкие! – вздохнула она. – Не то щупает чадунюшка, паралик его расшиби, – и с сердцем пнула мурлыкающую под ногами кошку.

А Ольга, засучив рукава, принялась за свои лепухи. «Интересно, где мой дурак взял столь денег? – не выходила у нее из головы при этом надокучливая мысль. – Неужели накопил по рублю-полтинничку или, может быть, нашел припрятанные палашей?». Перед нею встало бородатое лицо покойного свекра. «Лапушка, озолочу!» – пришли на память страстные слова, которые он шептал ей в свадебную ночь, сжимая в медвежьих объятиях. Скорей бы уже слезал Кузьма с подловки, до того хочется взглянуть на сокровище – просто сил нет терпеть.

Наконец муж откликнулся на ее мысленные призывы. Спустившись с чердака, он взял в сарае подъемную сеть и направился к «Хархалевой ямине» за своей рыбацкой удачей. В ту же минуту Ольга птицей вспорхнула на чердак и принялись отыскивать спрятанные под сеном деньги. Сенная труха липла к ее вспотевшей шее, набивалась в глаза и за пазуху, но она ее не замечала и продолжала переворачивать душистые груды. Что за притча? Или, может быть, ей все это померещилось и Кузьма никаких денег не пересыпал из руки в руку? Или, может быть, клад провалился сквозь потолок и ушел в землю? Ольга, тяжело дыша от нелегкой работы, окинула растерянным взглядом свободное от сена чердачное пространство: в углу валяются сгнившие от времени клешни хомута и сломанное колесо от прялки, а под застрехой, освобожденной от сена, сложенный вдвое рваный, весь покрытый зеленой плесенью сапог, принадлежавший раньше старому Вырве. Ольга плюнула в сердцах и, решив доискаться истины «не мытьем, так катаньем», то есть через самого Кузьму, спустилась с небес на землю в прямом и переносном смысле этого выражения.

* * *

В школе произошли перемены. Первая: она стала называться не церковно-приходской, а наркомпросовской. Вторая: вместо отца Феофила заведовать школой стал обычный учитель.

Он вошел в класс солнечным весенним утром, подтянутый, словно офицер на параде, и сказал:

– С нынешнего дня вместо закона божьего мы будем изучать с вами историю и астрономию. Меня зовут Темболат Тохович. Вашу новую учительницу – Анна Семеновна. Она будет вас учить словесности и арифметике.

С этими словами он вышел из класса, который тотчас забурлил весенним потоком – до того сногсшибательными оказались сообщенные новости.

– Здравствуйте, дети!

В классе воцарилась тишина. Учащиеся, с крайним любопытством уставились на новую учительницу. Она тоненькая, как березка, что посажена в Алдатовском сквере, и совсем небольшая ростом, несмотря на длинные каблуки ее блестящих туфель.

– Кто дежурный? – спросила учительница.

– Я, – поднялся из–за парты Подлегаев.

Учительница едва не со страхом взглянула на его дюжую фигуру.

– Почему вы... то есть ты, не стер с доски? – покраснела она от неловкости.

– Мы, то есть я могем энто сделать в един момент, – ухмыльнулся верзила и вразвалку зашагал к доске, а весь класс потонул в сумасшедшем хохоте.

– Прекратить смех! – учительница ударила ладонью по столу.

По-видимому, она не рассчитала силы удара, ибо на глазах у нее навернулись слезы.

– Больно, Анна Семеновна? – посочувствовал Казбек. Учительница хотела еще больше рассердиться, но передумала. – Ага, – совсем по-детски ответила она и, улыбнувшись сквозь слезы, подула на свою розовую ладошку.

В классе снова засмеялись, но на этот раз без злорадства.

– А где ваша линейка? – спросил Казбек.

Анна Семеновна пожала плечами:

– А зачем линейка?

– Чтобы по столу бить и по ладоням. А еще – по головам. Лампада Васильевна всегда так делала.

– Линейки у меня нет и бить я никого не собираюсь, – ответила Анна Семеновна. – Совет Народных Комиссаров, выбранный и утвержденный на втором съезде народов Терской области в Пятигорске, отменил телесные наказания в школе.

– А на коленки ставить будете? – спросила Нюрка.

– Нет, не буду.

– А в «Ерусалим»?

– Какой Иерусалим?

– К иконе в угол.

Учительница оглянулась на стоящий в углу образ Спасителя.

– Икону мы уберем из класса, а вместо нее повесим на стене портрет Карла Маркса.

– Он что, наказной атаман?

Анна Семеновна грустно улыбнулась: кроме атаманов да лиц царской фамилии ученики мало кого знают из выдающихся личностей.

– Он творец научного коммунизма, – пояснила она и стала рассказывать все, что знала о величайшем гении человечества.

Казбек слушал учительницу и не сводил с нее восторженных глаз. Какая она славная! И глаза у нее голубые-голубые, как подснежники в роще. С такими глазами нельзя бить линейкой по детским рукам, если б даже и не было постановления Советской власти об отмене телесных наказаний, – очень уж они добрые и ласковые. Да и где ей ударить, такой малявке. Ручки маленькие, меньше Даже чем у Нюрки. Такой рукой разве ударишь как следует. Как она только свою сумку носит? Тяжело ей, наверное. Эта мысль не давала Казбеку покоя до конца уроков. А когда прозвенел последний звонок и ученики, как всегда громыхая крышками парт, устремились из класса, он подошел к полюбившейся с первого взгляда учительнице и предложил:

– Давайте, я помогу отнести твою сумку.

Анна Семеновна приятно изумилась.

– О, да ты, оказывается, рыцарь, – засмеялась она. – Только не «твою», а «вашу», и не сумку, а портфель.

– А кто такой – рыцарь?

– Ну, как бы тебе объяснить... Рыцарь – это мужчина, благородный и храбрый, беспредельно преданный даме своего сердца.

– А кто такой – дама сердца?

Учительница снова рассмеялась.

– У нас с тобой получается, как в надокучливой басне. Дама сердца – это женщина, которую любил рыцарь и для которой он не пожалеет даже свою жизнь.

– Я тоже для вас не жалеть жизнь, – заявил Казбек, не моргнув глазом.

На этот раз учительница не засмеялась. Она ласково потрепала рыцаря-ученика за черные завитушки на его голове:

– Ты настоящий мужчина, – оказала она дрогнувшим голосом. – Но жизнью все же так легко не бросайся, ибо во второй раз ее не дадут. Жизнь хороша, и никто еще не придумал что–нибудь лучше жизни. И уж коль придется ее отдать, так за великие общечеловеческие идеи, за народ, за родину. Ты меня понял?

Казбек хоть и не совсем понял, но согласно кивнул головой. – А за Дорьку можно? – спросил он.

– За какую Дорьку?

– Невдашову. В Стодеревской живет.

– Она дама твоего сердца?

– Нет, она казачка. Меня из Терека вытащила, когда я тонул.

Анна Семеновна перестала улыбаться.

– За такую можно, – сказала она без игривости в голосе и переменила разговор: – Ну а теперь ступай домой, мой верный рыцарь, да не забудь приготовить уроки.

С этими словами она вышла на улицу. На ней шумела весна. Нежась в лучах солнца, свистели на ветках акаций скворцы. Под карнизами домов скандалили из–за уютных квартир воробьи. Под ними на завалинках моргали подслеповатыми глазами истосковавшиеся за зиму по солнцу древние, помнящие еще крепостное право старушки. У их обутых в мохнатые бурки ног возились на подсохшей земле босоногие правнуки, играя в «чижа» и прятки. В отстоявшихся, чистых, как зеркало, лужах голубело небо, легкое и прозрачное; по нему плыли светло-белые, удивительно веселые облака.

Впереди на площади показалась запряженная парой лошадей телега. Она безжалостно расплескивала колесами «облака», превращая их в грязное месиво.

– Тпру! – крикнула сидящая на телеге молодая казачка, натягивая вожжи. – Нюра! Подружка моя дорогая! Да невжли это ты?

– Оля? – Анна Семеновна подняла руки к подбородку.

Казачка соскочила с телеги, прижала к груди учительницу, расцеловала ее в обе щеки:

– Вот так встреча! Да я, кубыть, годов десять тебя не видела. Где ты все это время пропадала?

– В Ростове жила, – ответила Анна Семеновна. – Как закончила курсы, так там и осталась.

– А сюда ай в гости наведалась?

– Нет, совсем. К Ростову подошли немцы, пришлось срочно эвакуироваться. Да и отец дома больной – ухаживать некому. Теперь вот в приходской школе работаю.

– Домой идешь?

– Нет, в Совдеп. Поговорить со Степаном надо.

– С каким Степаном? – у казачки вспыхнуло румянцем лицо.

– Ах да... ты же не знаешь. Это мой товарищ по партии. В совете работает заведующим военным отделом. У нас сегодня вечером в школе собрание, так хочу попросить его выступить.

– А-а... – протянула Ольга. – Чего ж мы стоим доси? Давай посидим чуток, – положила она ладонь на тележную грядку.

– Рассиживаться–то некогда, Оля, – просительно улыбнулась Анна Семеновна. – Ты сейчас далеко направляешься?

– В Луковскую, к старикам своим.

– И ночевать у них будешь?

– А где ж еще?

– Тогда приходи сегодня вечером в школу.

– За каким лядом?

– Встретимся, поговорим. Собрание–то будет молодежное.

– Да я ить не молоденькая, кубыть.

– Кто, ты? – Анна Семеновна протестующе всплеснула руками. – Да тебя хоть снова под венец. Рано ты, девка, в старухи записываешься. Чем хоть занимаешься в своей станице?

– Звестно чем: кизеки леплю, за скотиной хожу и все такое прочее. Чай, не с неба свалилась, сама знаешь нашу бабью работу.

– Да я не о том, – поморщилась Анна-Семеновна. – Я спрашиваю, какое принимаешь участие в общественной жизни? Ведь в стране совершилась пролетарская революция, повсюду происходит ломка старых традиций, утверждается свобода, братство и равенство людей. Все так ново, необычно, а ты, молодая и энергичная женщина, по-прежнему ковыряешься только в навозе и не принимаешь в этом новом никакого участия. Ты обязательно приходи сегодня на собрание. Я тебя познакомлю с Дмыховской. Вот женщина так женщина – кипяток! Так придешь?

– Не знаю, – облизала Ольга пересохшие губы.

– Приходи – не раздумывай, нам с тобой еще о многом поговорить надо, – сказала Анна Семеновна и, чмокнув Ольгу в щеку, отправилась своей дорогой.

Степана она нашла в его кабинете на втором этаже бывшего ганжумовского дома.

– Здравствуй, здравствуй, Аннушка, – взял он в свои руки маленькую ручку учительницы, а потом нагнулся и поцеловал ее.

– Фи! какие обывательские замашки. Это ты в Петрограде научился? – рассмеялась Анна Семеновна, покраснев не то от неловкости, не то от удовольствия. – В институте благородных девиц?

Степан рассмеялся, вспомнив обитателей института, лакомившихся в классной комнате вареной картошкой.

– Как устроилась на новом месте, – спросил он, усадив Анну на стул. – От кого пришла искать защиты в Совдеп? Неужто от Темболата?

– От этого рохли? – сделала удивленные глаза Анна Семеновна. – Да он сам нуждается в защите, хоть милиционера выставляй к учительской: весь день отбою не было...

– От кого?

– От одной расфранченной обывательницы. Такие противные духи... Но я, кажется, отвлеклась. Я пришла к тебе, Степан Андреевич, вот по какому вопросу. Мы сегодня вечером собираем в школе молодежь. Так ты приди, пожалуйста, и поговори с ними. Расскажешь, что происходит сейчас в России и в частности, у нас на Кавказе.

– Это твоя инициатива?

– Нет, Темболата. Он говорит, что нужно поговорить с молодежью так, чтобы она добровольно пошла на службу в красногвардейский отряд и в милицию.

– А говоришь, он рохля, – не удержался от усмешки заведующий военным отделов.

– А-а... это я так, совсем про другое, – смешалась Анна Семеновна и почему–то покраснела.

– Хорошо, я приду, – согнал с лица усмешку мужчина, понявший вдруг душевное состояние незамужней женщины. – Темболат прав: отряд действительно нуждается в пополнении. В милиции, правда, штат, заполнен.

– Штат кого? Бывших-полицейских типа Змеющенко?

– А чем он плох, Федор Змеющенко? Он дисциплинирован, трудолюбив, смел.

– Да разве не он тебя водил на допрос к приставу?

– А теперь, если понадобится, он приведет над допрос пристава ко мне.

– Не паясничай, – вспылила Анна Семеновна. – Мне кажется, что ты и товарищи в Совдепе как–то преждевременно расслабились: Советская власть провозглашена на Тереке, можно и отдохнуть.

– Не преувеличивай, Аня. Можно подумать, что только вы с Темболатом трудитесь не покладая рук...

– Да, да, именно расслабились, не перебивай меня, – повысила голос Анна Семеновна. – Неужели вы не видите, как активизируются силы контрреволюции? Офицеры шляются толпами по городу, открыто митингуют в ресторанах и закусочных, а вам – хоть в полюшке трава не расти. Я вот шла сейчас по проспекту, а из гостиницы Цыблова в форточку – пьяный хор: «Так за царя, за родину, за веру мы грянем громкое ура!». Выйди на улицу, посмотри, что делается возле Казачьего совета. Там, как возле военного штаба, постоянно крутятся верховые казаки, а в штабе нашего отряда, Терентий говорит, красногвардейцы или спят или играют в карты.

– И где ты только была, когда переизбирали Совдеп, – усмехнулся Степан. – Не Дорошевича надо было утверждать председателем, а Анну Розговую.

– Смейся, смейся, – обиженно прищурилась Анна Семеновна. – У тебя Негоднов с Драком на свободе разгуливают, а ты смейся.

– Не сажать же их в тюрьму за то, что они служили в полиции, так сказать, исполняли служебный долг? Ты напрасно принимаешь так все близко к сердцу. Не бойся, мы не дремлем и хорошо видим, что творится вокруг. Но нельзя, понимаешь, нельзя хватать всех подряд и сажать за решетку. У нас же де-мо-кра-тия.

– Боюсь, как бы такая демократия не вышла нам боком. Вчера пошла проведать нашу старую рощу, а они прогуливаются по аллее.

– Кто – они?

– Негоднов и Гизлинг, немец из Владикавказа.

– Какой еще немец?

– Худой такой, белобрысый, как Вася Картюхов. В 1910-м году заходил как–то к нам с Колей Дремовым на политический диспут.

– Ну и что?

– Ничего особенного. Утверждал, что Россию спасут немцы. Восемь лет пропадал неизвестно где, а теперь, когда немцы стоят фронтом на Дону, появился почему–то в Моздоке да еще в обществе бывшего полицмейстера. Не улавливаешь связи?

– Возьмем на заметку. У тебя все?

– Да... то есть нет. Только что встретила Ольгу Брехову, казачку из Стодеревской. Хочу вовлечь ее в общественную работу. Пусть организует в станице женсовет... Ты не возражаешь?

– Это в компетенции Дмыховской... – на щеках у Степана расцвели пионы. Задрожавшими пальцами он вынул из лежащей на столе пачки папиросу, нервно закурил. – Где ты ее встретила?

– На Успенской площади. К родителям в Луковскую покатила на телеге. А ты что, знаешь ее? Ухаживал, наверно? Она женщина красивая.

Степан поперхнулся дымом, еще ярче покраснел от кашля.

– Тебе не учителем работать, а в ЧК служить, – проворчал он и фальшиво рассмеялся. – Ольгу я знаю давно. Женщина действительно с характером. Но ведь она кулацкая дочь. И потом... она была в шайке абрека Зелимхана.

– Но не в армии же Корнилова, – возразила Анна Семеновна.

– Так, может быть, она революционерка? – хмыкнул Степан.

– Не утрируй, – осадила его Анна Семеновна. – Ты же сам прекрасно, знаешь, что Ольга в конечном счете неплохой человек. И сложись ее судьба иначе, она давно уже была бы с нами.

– Сдаюсь, – сказал Степан и решительно припечатал ладонь к крышке стола.

* * *

Бичерахова одолевали думы. Как бы в этой политической игре не сделать ложного хода. Что–то долго нет вестей от брата Лазаря. Застрял где–то в Месопотамии, формируя при помощи англичан отряд из остатков русской армии. Вернувшийся на днях из Тифлиса нарочный доложил, что глава английской миссии на Кавказе полковник Пайк весьма лестно отозвался о младшем Бичерахове, возлагая на него большие надежды по спасению от большевиков Северного Кавказа и передает старшему Бичерахову горячий привет от английского посланника в Москве господина Локкарта. Вот и попробуй–ка безошибочно вытащить из лотерейного мешка удачи беспроигрышный билет. Англичане высадили десант в Мурманске, турки вторглись на территорию Армении и Азербайджана, немцы оккупировали Прибалтику, Украину, Донецкую область и угрожают Грузии и Кубани. Думай, Георг, хорошенько думай, от того, как ты поступишь, зависит быть тебе или не быть президентом Терского демократического государства, а то и всего Кавказа – от Каспийского моря до моря Черного.

На этом сладчайшем отрезке мечты кто–то совсем некстати постучал в дверь. Это был Микал. Он улыбался.

– Чему радуетесь, хорунжий? – встретил его вопросом Бичерахов.

– Хорошим новостям, Георг Сабанович, – еще шире улыбнулся Микал и протянул своему начальнику свежий номер газеты «Терский казак». – Генерал Деникин объявил второй кубанский поход и под Тихорецкой ударил дерущимся с немцами большевикам в спину. А во Владивостоке японцы высадились.

Бичерахов забрал газету, уселся за стол.

– Что ж, новости действительно неплохие, – сказал он, отрываясь от газеты и поправляя на голове бухарскую шапочку. – А что нового в наших краях?