Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Что тебе, любезный? – опросил Быховский, не подбирая учтивых выражений. – Я на дому не принимаю.

– Это смотря кого, – ухмыльнулся бродяга. – К тому же у меня к вам разговор не на медицинскую тему.

Быховский насторожился: диалект у этого оборванца не вязался с его костюмом. Что–то знакомое почудилось в его нерусском облике.

– Пытаетесь вспомнить, где меня прежде видели? – усмехнулся оборванец. – Я представлюсь, но вначале давайте пройдем в дом, а то здесь очень жарко.

Быховский не очень решительно раскрыл перед ним дверь:

– Входите...

– Я буквально на минуту, – продолжил разговор незнакомец, едва лишь захлопнулась за спиной дверь. – Моя фамилия Кокошвили. Да-да, член Совдепа, киномеханик из «Паласа», недоучившийся студент электротехнического института. Пришел к вам по поручению моих товарищей. У нас к вам просьба: передайте записку Близнюку или Дорошевичу, когда будете делать очередной обход в тюрьме.

– Какую записку? – выкатил глаза доктор. – Я не желаю вмешиваться в ваши политические свары. Я человек нейтральный.

– А вы знаете, что такое нейтралитет? – прищурился Кокошвили. – Это когда лежат втроем под одним одеялом. Левый потянет на себя – правому холодно, правый потянет – левому холодно, а в середине – всегда тепло. Хотите в новую жизнь под одеялом въехать? Не выйдет, дорогой доктор. Неужели вы, образованный человек, не понимаете, что сейчас происходит? В смертельной схватке сошлись два мира – старый и новый. Как мельничные жернова. Бешено вращаясь, они жмут друг на друга и перемалывают все что попадает между ними. Какой из камней окажется крепче, покажет история, но вас с вашим нейтралитетом они сотрут в порошок.

– Почему вы решили, что я должен крутить именно ваш камень?

– Потому что на нем выбиты слова о братстве и равенстве. Потому что... в вас поверил Василий Картюхов, погибший за это братство и равенство. Так как же, Вольдемар Андрияныч?

– Давайте ваше послание... – протянул руку Вольдемар Андриянович. – И вот что еще. Скажите своему сообщнику или как там его... Битарову, чтоб уходил куда–нибудь, пока за ним не пришли из секретной службы.

– Вот так–то лучше, доктор, – улыбнулся Кокошвили и крепко пожал ему руку. – Я же говорил, что дело у меня минутное. До свиданья, Вольдемар Андрияныч, или как у нас в Грузии говорят, нахвамдис-амханаго ^[69]!

Выйдя от Быховского, он направился прямиком к Тереку: задание выполнено, можно перебираться на ту сторону. По всей видимости, Быховский не кривит душой, согласившись помочь, иначе зачем бы ему сообщать о готовящемся аресте Битарова. Он ведь еще не знает, что Битаров, предупрежденный Ксенией Драк, сегодняшней ночью перебрался в Бековический лес.

На терском берегу пустынно. Лишь бродят под растущими здесь вязами коровы, да лежат на песке у самой воды голые мальчишки.

Кокошвили подошел к ним поближе. Он любил этот смелый и бесхитростный народец, вечно обивающий порог его кинобудки и готовый во время сеанса крутить «динаму» до седьмого пота, лишь бы хоть одним глазком поглядеть в запасное окошко на волшебное полотно экрана или получить в подарок кусок оборванной киноленты.

– Загораете? – склонился Кокошвили над распростертыми темно-шоколадными телами.

Мальчишки встрепенулись, с интересом уставились на оборванного незнакомца.

– Не узнаете, пацаны? – усмехнулся Кокошвили, положив подбородок на свою палку.

– Не-а.. – покачали мальчишки головами.

Взрослый обиженно вытянул губы.

– Вот и пускай вас после этого в кинобудку на съезды, – вздохнул он, но в жгуче-черных глазах его промелькнула веселая искорка. – А я вас не забыл. Вот тебя, кажется, зовут Мишкой, а тебя Шлемкой...

– Дядя Кокошвили! – вскочил на ноги названный Мишкой.

Но дядя Кокошвили предупреждающе поднес к своим усам указательный палец, с опаской покосился на дорогу, выходящую огромным полукольцом с Алексеевского проспекта к терской дамбе.

– Тихо, огольцы, – подмигнул он заговорщицки, – а то наша кинолента может оборваться на самом интересном месте. Ну. как вам живется при новой власти?

– Какая уж тут жизнь, – совсем не по-детски отмахнулся Мишка.

– А что так? – продолжал допытываться взрослый.

Мишка хотел ответить, но спазма против воли перехватила ему горло, и слезы посыпались у него из глаз, словно горошины из перезревших стручьев.

– У него бичераховцы отца повесили, – ответил за друга Шлемка, досадуя в душе, что сам он ничем не пострадал от новой власти.

– Уж не Картюхова ли Василия ты сын? – нагнулся над Мишкой Кокошвили.

– Ага... – всхлипнул Мишка, отворачиваясь и размазывая кулаками по щекам слезы. – Вот придут наши, я ему, этому Мухину, – он погрозил кулаком в сторону видневшейся отсюда тюремной крыши.

– А твой где отец? – повернулся Кокошвили к третьему мальчишке.

– Он в тюрьме сидит, – ответил тот, с трудом сдерживаясь, чтобы тоже не расплакаться. – Я буду Микала кинжалом резать.

– Вон как вас обидели, дорогие мои помощники, – помрачнел лицом Кокошвили и обнял осиротевших ребят за плечи. – Ну а ты что молчишь? Или у тебя нет отца? – спросил он у Шлемки.

– У меня–таки нет отца, он умер давно. И мать умерла, – опустил Шлемка глаза от неловкости, что его деда Мойше не посадили в тюрьму хотя бы на несколько дней. – Но я тоже хочу резать кого–нибудь.

– Значит, вы все за Советскую власть? – улыбнулся Кокошвили.

– Ага, за Советскую.

– И вы хотите ей помочь?

– А что надо сделать? – оживился Мишка, переставая плакать. – Бомбу швырнуть в Казачий совет, да?

– Нет, бомбу не надо... – Кокошвили помолчал, раздумывая, можно ли посвящать в свои планы этих недозрелых человечков, но потом снова обхватил их за плечи и мечтательно вздохнул: – А вот каюк бы достать – это дело!

Мишка удивился: только и всего?

– Да хоть целых пять, – пренебрежительно цвыкнул он слюной сквозь зубы на раскаленный солнцем песок. – А для чего каюк, дядь Саш?

– Так, перевезти кое–что на тот берег.

– На каюке страшно, – поежился Шлемка, взглянув на несущийся вровень с берегом мутный поток. – На каюке утопнуть можно. Лучше на повозке.

– Лучше–то лучше, – согласился Кокошвили, – да на Димакинском мосту часовые стоят, проверяют.

– А я знаю, как сделать, чтоб не проверили! – сузил глаза Шлемка.

Все посмотрели на него.

– Ну? – подался к нему Мишка: – Только ты не ори так громко, тут не глухие.

– Ладно, – кивнул головой Шлемка и, понизив голос до шепота, стал делиться с друзьями пришедшей ему в голову мыслью.

Терек, клокоча и брызгая пеной в береговых укреплениях, оберегал эту мысль от постороннего уха.

* * *

Старый Мойше, с головой укрытый грязной простыней, сидел на деревянном обрубке и, раскачиваясь японским болванчиком, бормотал нараспев какие–то непонятные слова.

– Что это он поет? – спросил Мишка, заглядывая вслед за Шлемкой в дверь его жалкого жилища.

– Он не поет, а молится, – поправил друга Шлемка. – По-еврейски, – добавил он.

– А что он говорит? – не удержался от вопроса и Казбек.

– Говорит, что бог его совсем забыл: не дает ему работы, что у людей полны карманы золота, а у него даже медного пятака нет на хлеб и мамалыгу. Проклятые времена: никто не хочет чистить нужники...

– Так ты ему скажи, что бог услышал его молитву, – усмехнулся Мишка.

– Сейчас...

Шлемка на цыпочках подошел к деду, что–то сказал ему на ухо.

– Блаженны восседающие в чертогах твоих и славящие тебя вовеки! – радостно воскликнул в ответ старик и обернул к вошедшим горбоносое лицо. – Как сказал праотец наш Авраам: «Сеявшие со слезами, пожнут с пением». Кому же понадобилась моя услуга?

– Кузнецу Амирову, что на углу Армянской живет. Там такая ямища – за один раз не управиться...

– Благословен господь! Сейчас я быстренько домолюсь и запрягу нашего одра.

Но Шлемка стал горячо убеждать своего деда, что торопиться с молитвой не следует, что он с друзьями не только запряжет «одра», но и съездит на нем к кузнецу за «золотом» и отвезет куда следует.

– Жаль, что не дожила до этой светлой минуты твоя мать Голда, – едва не прослезился дед и снова закачался из стороны в строну. – Буду славить тебя, господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса твои, ибо не навсегда забыт нищий и надежда бедняка не до конца погибает.

Потом на радостях пропел «Розу Иакова», еще раз поблагодарил всевышнего за оказанную милость и только после этого поднялся с обрубка, испытывая страстное желание закрепить молитву стаканчиком портвейна в подвале кривого Гургена. Он пошарил у себя по карманам, надеясь на невероятное, но не найдя в них гривенника, вздохнул и вышел на улицу полный решимости выпить в долг. Ему повезло. У владельца духана сегодня родился наконец долгожданный внук Армен, и Мойше, воспользовавшись таким благодатным случаем, увеличил свой кредит со стакана до полной кварты. Так что когда он поднялся по ступенькам из винного погребка на тротуар Алексеевского проспекта, растущие на нем акации почему–то пошатывались, а размягченный под солнцем асфальт так и норовил встать на дыбы и прильнуть к его мозолистым ладоням.

Наши же-оны пушки заряжены,

вот где наши же-оны...

– пел он на этот раз песни далеко не молитвенного содержания.

– Мы еще посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант! – грозил он между куплетами кому–то желтым пальцем. – Вот возьму и поеду в Астрахань... назло этому дураку Шейнису.

Но он не успел в этот день добраться до Астрахани – на перекрестке Алексеевской и Армянской улиц он вдруг увидел свою повозку с закрепленной на ней ассенизаторской емкостью, на козлах которой, зажимая носы, сидели Шлемка и его босоногие приятели.

– Эгей, Шлема-сердце! – крикнул Мойше, выходя навстречу своему экипажу. – А ну дай сюда вожжи.

– Дедушка, не надо! – взмолился Шлема-сердце, видя, что дед едва стоит на ногах. – Мы сами отвезем. Иди домой, дедушка.

Но дедушка, что говорится, закусил удила.

– Свою работу я должен выполнять сам, – заявил он решительно и, согнав ребят с козел, забрался на них сам. – Куда везти это сокровище?

– На хохлацкие огороды в Предмостное. Там встретит дядька с черной бородой и в шляпе, – ответил Шлемка. – Но лучше бы мы сами...

– Мне лучше знать, что лучше, – насупился Мойше и хлестнул вожжой по костлявой конской хребтине.

Мальчишки побрели вслед за повозкой, почуяв которую, встречные горожане поспешно вынимали носовые платки и скрывались в магазинах или ближайших подворотнях.

Лишь за городом, на Димакинском мосту нашелся человек, который не только не испугался повозки, но вышел ей наперерез. То был часовой, охранявший мост и исполнявший обязанности таможенника.

– Чего везешь, дед? – преградил он карабином путь колченогому одру.

Мойше приветственно снял с головы кепку, весело помахал ею:

– Патроны, ваше благородие, а еще винтовки с пулеметами.

– Ну ты! – взмахнул казак карабином, – поскаль у меня зубы, я тебе их в момент пересчитаю. Шутник какой выискался, старый черт. Тут и без твоих хаханьев дюже, весело: гавчишь цельный день, как кобель на цепу... Чего, спрашую, везешь?

– Открой крышку да погляди, – предложил возница, перестав улыбаться.

Часовой было сунулся к бочке, но тут, видимо, от нее нанесло в его сторону таким ароматным ветром, что он закрыл нос рукавом чекменя и быстро отошел к перилам моста.

– Фу, дьявол! – проворчал он, перекосив лицо в страдальческой гримасе. – Что ж ты мене голову морочишь, так твою разъэтак? А ну кати отселева к чертовой матери, чего остановился.

Мойше послушно ударил вожжой по спине своего мерина.

Запрягу я блошку в ложку,

таракана – в тарантас,

посажу свою Матрешку

и поеду на Кавказ.

– запел он под аккомпанемент стучащих по деревянному настилу колес.

– Чтоб тебе перевернуться с твоим тарантасом в Терек – чуток не стошнило с похмелья, – ругался ему вслед часовой. – А вас чего тута чума носит? – набросился он на проходящих мимо ребят.

– Мы, дяденька, в Предмостное к тетке Пелагее за кукурузой курям, – ответил Мишка.

– Я вот вам дам кукурузу, – проворчал часовой без всякого зла – лишь бы отвести душу, и пошел навстречу очередной подводе.

Тем временем Мойше, миновав мост, выехал на лесную дорогу, соединявшую хутор Предмостный с селом Нижние Бековичи, и остановился в ожидании заказчика. Им действительно оказался чернобородый мужчина в войлочной шляпе и с длинной палкой в руке. Поздоровавшись, он без лишних разговоров повел за собой повозку вначале по дороге, а потом по какой–то малохоженной тропинке в глубь леса.

– Помилуй бог, какие же здесь могут быть огороды? – встревожился возница, закрывая руками глаза от хлещущих по лицу, древесных веток.

– Не беспокойтесь, папаша, мы уже приехали, – ответил ему проводник, выводя повозку на поляну с большим шалашом в центре, из которого тотчас появилось несколько вооруженных винтовками человек. Лицо одного из них показалось старому ассенизатору очень уж знакомым. Круглое, розовое, с серыми, как у ястреба, глазами. Где он видел это лицо?

– Не узнаешь, старина? – подошел к нему круглолицый и протянул руку. – Вот так–то лучше. А я тогда подумал грешным делом, что ты играешь на руку врагам Советской власти.

– Я–таки ничего не сделал плохого Советской власти, – пролепетал Мойше, вспомнив в одно мгновение декабрьский день на станции Прохладная и этого сурового командира в серой шинели.

– Теперь и я вижу, отец, что ты наш, – улыбнулся Ермоленко и повернулся к своим товарищам: – Ну, чего стоите, носами крутите? Разгружай золото.

– Дюжа сейфа не того, – засмеялся один из них, самый молодой, залезая на бочку и откидывая крышку. – Ну и ладан!

– Ох ун вей мир! – вытаращил глаза Мойше, увидев вытащенную из нее винтовку. – Как оказано в «Мидраше»: «Не веришь глазам своим – возьми пощупай».

* * *

Душная августовская ночь была на исходе, а Тихон Евсеевич все еще не мог уснуть, переполненный впечатлениями минувшего дня. Зря не остался в казарме Кадетского корпуса, где было устроено для делегатов съезда общежитие. Товарищ Серго, с которым он намеревался встретитьcя поутру в Совдепе, оказывается, уехал на вокзал. Вот и ворочайся теперь на жестком совдеповском диване, утешая себя мыслью, что, мол, не каждую ночь приходится простому смертному ночевать в баронском дворце, и перебирая в памяти выступления делегатов на последнем, затянувшемся до глубокой ночи заседании. До чего же нагло и лицемерно ведут себя на съезде бичераховские представители. Мы, говорят они, приветствуем съезд трудовых народов Терской республики и готовы прекратить братоубийственную войну, если будут немедленно удалены от власти комиссары Пашковский, Фигатнер и Бутырин. Хорошо им ответил на это член ЦК Орджоникидзе.

– Вот видите, – обратился он с усмешкой к делегатам съезда. – Оказывается, в том, что происходит сегодня в крае, повинны три комиссара Терского правительства. Если это так, то виноваты, выходит, в этих событиях все мы, ибо съезд вынес полное доверие Совету народных комиссаров. И раз это так, то зачем же привозить приветствие съезду? Пусть Фальчиков доставит приказ о приостановке военных действий со стороны казаков и о восстановлении железной дороги. Пусть не присылают больше приветствий в то время, как на войска Терской республики направлены жерла пушек.

– Военные действия должны прекратить одновременно обе стороны, – возразил Фальчиков.

– Хорошо, – сказал Орджоникидзе. – Пусть Фальчиков привезет приказ о прекращении военных действий, и мы на этом же документе напишем свой приказ. Вопрос же об отставке трех комиссаров отпадает, ибо весь состав Совнаркома сложил полномочия и без требования Бичерахова, и в будущем дело съезда назначать на ответственные посты работников без всяких указаний Бичерахова.

Представителя ЦК горячо поддержал делегат из Чечни Асланбек Шерипов.

– Мы желаем мира, но мира на советской платформе, – заявил он. – Мы решительно протестуем против ультиматумов, которые осмеливаются предъявлять определенные группы казачества избранникам Терской земли. Если казачеству не нравятся Пашковский, Фигатнер и Бутырин, то пусть они придут сюда на съезд и поведут борьбу против них словом, а не разгромом красноармейцев...

Нет, не уснуть сегодня. Тихон Евсеевич поднялся со своего неуютного ложа, вышел на балкон. Внизу на проспекте ни души. В предрассветном небе неярко светятся звезды. На белой шапке Казбека чуть розовеет первый солнечный луч. Столовая гора проступает в голубой мгле синей гигантской глыбой. И почему она – Столовая? Скорее, она напоминает собою мамонта, уткнувшего свой хобот в горное ущелье. Слово «мамонт» в свою очередь вызвало в памяти разговор на съезде о казачьем корпусе деникинского генерала Мамонтова, рвущегося в авангарде белой армии к Царицыну. На Урале и на Дону, на Кубани и на Тереке ощетинились белоказаки против демократической политики Советского государства. «Что, взял казацкого хлебушка?» – пришел на ум злорадный выкрик Ефима Дорожкина на казачьем сходе в Стодеревской. Как–то там Сюрка с Устьей? Не допытались ли бичераховцы, кто освободил арестованных из тюгулевки? А смелая у него жена. Что значит терская казачка! Ночью переправила беглецов на каюке через бурный Терек, показала ближайший путь через лес к чеченскому аулу. Интересно, образумятся бичераховские мятежники, ознакомившись с резолюцией съезда? Вряд ли. Не для того они заваривали всю эту кашу.

– Та-та-та-та! – как бы в ответ на его мысли донеслась со стороны Владимирской слободки пулеметная скороговорка. Что это? Кто стреляет? По ком? Вслед за пулеметной очередью беспорядочной дробью зачастили винтовочные выстрелы. «Ура!» – разорвал окончательно рассветную тишину многоголосый, боевой клич.

– А? Что такое?! – подхватился со стульев Оса и тоже выбежал на балкон.

– Кто его знает, – пожал плечами Тихон Евсеевич, нервно запахивая гимнастерку и нащупывая на стуле свой солдатский ремень. – Давай быстрей в штаб Красной Армии!

Вскоре они, застегивая на ходу пуговицы, бежали уже по лестнице вниз.

– Даешь комиссаров! – встретил их на выходе из подъезда бешено-злорадный вопль. Тихон Евсеевич глянул влево и обмер: по Александровскому проспекту, обгоняя друг друга, неслись к нему с шашками наголо всадники, а впереди них бежали, отстреливаясь и прячась в подъезды домов, дружинники и красноармейцы. «Эх, черт! Даже нагана нет», – подосадовал Тихон Евсеевич.

– Бежим! – крикнул он Осе и, свернув за угол здания, припустил по Московской улице к железнодорожному вокзалу.

Но и на Московской улице со стороны Терека уже шла ожесточенная перестрелка. Над головой свистели пули, сверху из окон сыпались со звоном на асфальт стекла. «Не та пуля страшна, которая свистит», – подбадривал себя Тихон Евсеевич, ни на секунду не теряя из поля зрения бегущего рядом Осу. Успеть бы добежать до станции. Там стоит бронепоезд товарища Серго. В нем наверняка найдутся винтовки.

– Стой! Кто такие? – остановил их оклик часового, охраняющего бронепоезд.

– Свои, – с трудом переводя дыхание, ответил Тихон Евсеевич. – Буди скорее товарища Серго!

Но товарищ Серго уже и сам выходил из бронированной двери вагона.

– Что случилось, товарищи?

– Казаки... – все еще не отдышавшись, выпалил Тихон Евсеевич. – На проспекте и Московской...

Орджоникидзе прислушался: перестрелка звучала совсем рядом.

– Прибыли с очередным приветствием съезду, – сказал он глуховатым, но довольно спокойным голосом и без излишней торопливости направился к зданию вокзала, вокруг которого уже суетились красноармейцы, устанавливая пулеметы и подтаскивая к ним ящики с лентами.

– Что с делегатами? Почему не отвечает Совнарком? – бросал Орджоникидзе на ходу отрывистые вопросы скорее самому себе, нежели своим спутникам.

Воздух быстро светлел. Перестрелка усиливалась. Со стороны Линейной церкви к ней добавился колокольный звон – кто–то ударил в набат. Бронепоезд, окончательно освободившийся из объятий предутренней мглы, настороженно внюхивался в наполняющийся пороховой гарью воздух хоботами своих пушек.

– Товарищ Серго! – к Орджоникидзе подбежал заведующий военным отделом владикавказского Совета Мартынов. – В городе бичераховские банды.

– А я думал, слушатели духовной семинарии, – встретил его Орджоникидзе насмешливым взглядом. – Обстановка в городе? Быстро!

– Казачьи и осетинские сотни ворвались в центр города через мост со стороны Владимирской слободы. Захвачены телеграф, почта, Совдеп. Блокирован штаб гарнизона.

– А съезд? Что со съездом?

– Не знаю. С Кадетским корпусом нет телефонной связи.

– Послать в обход по городской окраине связного, – распорядился Орджоникидзе. – Где идут бои?

– Особенно ожесточенно в районе военного госпиталя и старой тюрьмы.

– Ясно. Стремятся захватить северный район города вместе с железной дорогой. Кто там руководит обороной?

– В Курской слободе? Огурцов.

– Пошлите ему на помощь отряд Гегечкори. Мобилизуйте на защиту слободы всех способных держать оружие больных и раненых госпиталя.

– Слушаюсь, товарищ Серго.

– А здоровых можно? – заглянул в глаза товарищу Серго Тихон Евсеевич.

– Что «здоровых?» – спросил по инерции Орджоникидзе, но тут же шевельнул в понимающей усмешке густым черным усом. – Можно, дорогой, можно. Иди с ним. Только не подставляй под пулю голову, мне с тобой еще поговорить кое о чем надо.

Так начались во Владикавказе одиннадцатидневные августовские бои.

* * *

Оса лежал за баррикадой, возведенной обороняющимися поперек Воздвиженской улицы, и томился от жажды и беспощадных солнечных лучей. Проклятые бичераховцы, атакуют беспрерывно, не дают сходить и воды напиться. Спасибо жителям слободы, помогают своим защитникам чем только могут: приносят еду и питье, забирают раненых, а при необходимости и сами, встают за баррикаду с оружием в руках.

– Гамарджоба, амханаго ^[70]!

Оса оглянулся, на веселый голос: перед ним сидел на корточках улыбающийся, лет тридцати грузин. На плечах у него самодельный башлык со спускающимися на грудь концами и видавшая виды суконная рубаха, подпоясанная наборным поясом, на ногах сыромятные чувяки, подвязанные у колен ремешками.

– Да бон хорж ^[71], – ответил Оса на грузинское приветствие приветствием осетинским и тоже улыбнулся.

– Скажи, дорогой, где тут у вас Огурцов? – спросил грузин, гладя в черные глаза, осетина своими выразительными цвета морской воды глазами. – Всю жизнь разносил людям овощи, теперь сам их ищу.

– Вон твой овощ, – рассмеялся Оса, показав на рыжеватого мужчину в выгоревшей гимнастерке, сидящего с наганом в руке за наполненной песком бочкой. – Не по зубам он пришелся бичераховцам, в горле застрял у них этот огурец.

– Спасибо, товарищ, – прижал ладонь к груди грузин и, стараясь не привлекать внимания наступающих своим башлыком, все так же на карточках перебрался к руководителю обороны Курской слободы. Тот пожал руку нежданному гостю, усадил его рядом с особой за бочку. Из их непродолжительного разговора, прерываемого вражескими атаками, Оса понял, что грузин не кто иной как связной с бронепоезда, прибывший на передний край обороны по поручению товарища Серго. Последний весьма тревожится за Воздвиженскую улицу и хочет знать истинное положение дел на этом очень важном участке боев.

– Передай товарищу Серго, – сказал в заключение разговора Огурцов, – что костьми ляжем, но слободку бандитам не отдадим.

Он еще что–то говорил связному, но Оса не расслышал его слов из–за возобновившейся перестрелки. Ого! На этот раз белые пошли в атаку при поддержке броневика. Он выполз из ближайшего переулка грязно-зеленым страшилищем и, поливая баррикаду огнем пулемета, двинулся впереди казачьей цепи.

– Гранаты к бою! – подал команду Огурцов.

Оса сжал пальцами ребристую ручку гранаты, весь напрягся в ожидании, когда броневик подползет на нужное расстояние. Но что это? Броневик, словно испугавшись брошенной из–за баррикады угрозы, остановился посреди улицы и даже стрелять перестал. Оса прислушался: сквозь ружейную трескотню из броневика доносился прерывистый скрежет включаемого стартера. Все ясно: водитель безуспешно старается завести заглохший почему–то двигатель. Казачья цепь, встреченная огнем защитников баррикады, откатилась назад и броневик остался один посреди улицы под знойным августовским солнцем. Оса представил себе, как невыносимо жарко сейчас внутри этой железной коробки.

– Что это он застрял ни вперед ни назад? – проговорил, размышляя вслух, Огурцов.

– У него что–то с мотором, – подсказал Оса. – Слышите, не заводится?

– Вот бы его кокнуть, пока он не заводится, – потер руки командир баррикады. – Только как к нему подступиться с его пулеметом?

Стрельба мало-помалу затихла. В наступившей тишине особенно явственно слышались из броневика надсадные завывания стартера. Защитники баррикады, оживленно переговариваясь между собой, с интересом ожидали, что же последует дальше. Нельзя же весь день до вечера лежать, спрятав головы от пулеметных очередей этого бронированного чудища. Да и хватит ли терпения у экипажа машины высидеть до наступления сумерек в таких адских, надо полагать, условиях?

– Эх, жаль, пушки нет! – подосадовал Огурцов.

– Зачем пушка? – проговорил в ответ лежащий рядом с ним грузин. – Гранатой можно.

– Как же ты отсюда достанешь его гранатой?

– Зачем отсюда? У нас же есть бочка.

– При чем тут бочка? – не понял Огурцов.

– Как при чем? Она же с песком. Кати ее перед собой – никакой пулемет не пробьет. Давай сюда свою гранату...

– Вот черт! И правда, – обрадовался Огурцов. – Ну и сметливая башка. Ты что, сапер по специальности или разведчик?

– Не, – покачал головой грузин, – я кинто. Торгую свежим овощем: чеснок, петрушка.

– Все равно молодец, – Огурцов подал грузину две гранаты, вместе с другими товарищами помог отделить бочку от кучи сваленного наспех разного уличного хлама.

Толкая плечом бочку перед собой, кинто ползком направился к зеленому страшилищу. Тщетно пытался поразить катящуюся по мостовой цель вражеский пулеметчик. Пули дырявили ржавое железо, застревая в песке.

– На–ка выкуси! – кричали из–за баррикады восторженные зрители. – Ишь раскорячился, как рак на мели.

– Сунь–ка ему, кацо, горячего под хвост!

А бочка тем временем все ближе, ближе к броневику. Сейчас из–за нее вылетит граната и... в последний момент не выдержали нервы у членов экипажа боевой машины: один за другим выскочили они в бронированный люк на башне и бросились к ближайшему переулку, преследуемые насмешливым свистом и винтовочными выстрелами.

– Отставить гранату! – закричал не своим голосом Огурцов. – Не надо взрывать! – приподнялся он над баррикадой, забыв об опасности. – Эй, братва! нет ли среди вас шоферов?

У Осы запрыгало в груди сердце.

– Есть! – откликнулся он.

– Давай к броневику, – распорядился Огурцов, – погляди, в чем там дело.

Оса, прикрываемый со стороны баррикады пулеметным огнем, побежал к броневику, у которого уже стоял с гранатами в руках отчаянный грузин.

Вот так трофей! Нежданно-негаданно, словно манна с небес. Оса вскочил в кабину. Привычно включил стартер. Нет, не заводится. В чем дело? Вскрыть бы капот, поискать неисправность.

Но как это сделать, находясь между своими и вражескими пулеметами? Да и с минуты на минуту может показаться из переулка казачья цепь. Выскочил из кабины, знаками показал Огурцову, что нужна веревка.

Это было забавное зрелище: привязанный к броневику канат и несколько десятков уцепившихся за него человек, стремящихся как можно скорей затащить тяжелую машину в ближайшие к баррикаде ворота. Под стрельбу прикрывающих их от вражеского огня защитников. Под их веселые выкрики:

– Вот это сазанище!

– Попался, как черт в вершу!

– Гляди, Петя, килу не нарви!

«Посмотрел бы на эту картину Тихон Евсеевич, – ухмыльнулся Оса, сидя в кабине броневика и крутя баранку. – Нам бы с ним такой автомобиль в Стодеревской, черта бы с два нас тогда взяли казаки». Что–то долго не возвращается он от товарища Серго. Не случилось ли что?

Наконец броневик закатили в безопасное место. Оса, окруженный любопытными, склонился над двигателем.

– Ну что с ним? – заглянул ему через плечо Огурцов.

– Кажется, вода попала в бензоотстойник, – ответил Оса. – Вот еще продую карбюратор.

– Неужели заработает? – недоверчиво улыбнулся Огурцов.

– А куда он денется...

– Ну давай делай. А тебе, кинто, – повернулся Огурцов к грузину, – за твою находчивость большое спасибо. Вот закончим бои, я на цинковом заводе для тебя специально медаль отолью из серебра.

Все вокруг рассмеялись.

– Не надо медаль, – заскромничал кинто. – Ты лучше, товарищ командир, скажи вот ему, – ткнул он пальцем в спину шофера, – чтобы отвез меня поскорей в отряд Саши Гегечкори. Очень нужно. Орджоникидзе тебе спасибо скажет.

– Ладно, – согласился Огурцов, снимая фуражку и приглаживая ладонью мокрые от пота волосы. – Если эта чертова штука вообще способна самостоятельно двигаться.

И словно опровергая его сомнения, броневик вдруг чихнул и затрясся, словно от смеха.

– Ура! – закричали окружающие.

* * *

Броневик, развернувшись на привокзальной площади, уставился дулом своего пулемета в сторону Московской улицы. На случай, если оттуда прорвутся к вокзалу мятежники.

– Ну, ты сиди здесь, а я пошел к товарищу Орджоникидзе, – сказал Осе связной-кинто и, выскочив из броневика, едва не бегом направился к стоящему на главном пути бронепоезду. Оса остался сидеть за рулем, готовый в любую секунду перейти к пулемету, если впереди покажется враг.

Ждать пришлось недолго. Вскоре послышались мужские голоса, и вылезший из бронемашины Оса снова увидел перед собой улыбающегося грузина в сопровождении двух человек, один из которых был Орджоникидзе, а другой – Тихон Евсеевич.

– Я так и думал, – счастливо засмеялся Тихон Евсеевич, прижав к груди своего шофера. А товарищ Орджоникидзе, похлопав ладонью по горячей от солнца броне, сказал Осе: «Молодец!» и без лишних слов приступил к делу.

– Ты мне скажи, – обнял он Осу за плечи сильной рукой, – сможешь на нем прорваться в Назрань?

– Смогу, – не задумываясь, ответил Оса. – Только бензином бы заправиться...

– А много надо? – нахмурился Орджоникидзе.

– Да литров двадцать.

– Гм... изрядно. Но постараемся найти, – сказал Орджоникидзе и перенес взгляд своих темно-карих глаз на Тихона Евсеевича. – Поедешь с этими молодцами. Скажешь от моего имени ингушам, что ждем их помощи. Это на случай, если я сам не прорвусь туда на бронепоезде.

– Понял, Георгий Константиныч, – сразу подобрался Тихон Евсеевич. – Когда отправляться в путь?

– Сию же минуту.

– А бензин?

– Заправитесь по пути в мастерской Серегина – Котэ знает, – кивнул Орджоникидзе головой на своего связного.

– На Тереке в Карчагане стоит отряд чеченцев, настроенных дружелюбно к Советской власти. Они тоже могли бы нам помочь против бичераховцев.

– Откуда знаешь?

– Были у них в гостях, когда бежали из казачьей тюрьмы.