Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

– Здравствуйте, Феликс Эдмундович, – ответили вразнобой сидящие за столом и задвигали табуретами, освобождая место для вошедших. – Милости просим. Свежей картошечки... в обварку.

– А что? – оглянулся на Степана Феликс Эдмундович. – Дельное предложение. Не правда ли, товарищ...

– Журко, – подсказал Степан и добавил: – Степан Андреевич.

– Присаживайтесь, Степан Андреевич, а я пока переговорю о вашем деле, – Феликс Эдмундович снял с телефонного аппарата трубку и все тем же спокойным голосом повел с кем–то разговор. А Степан дул на горячую картошку и удивлялся про себя: до чего же есть на земле отзывчивые люди!

– Кто это? – спросил шепотом у матроса. – Дзержинский, – шепнул тот в ответ, – Член ЦК большевистской партии. А ты не знал?

Конечно же, не знал. Хотя теперь уже не было никакого сомнения, что это тот самый арестант Феликс, который так точно предсказал своему товарищу начало революции.

В комнату вошел интеллигентный с виду гражданин в потертой кожаной тужурке, с копной черных курчавых волос на голове и в очках-пенсне на носу. У него аккуратно подстриженные усы и такая же аккуратно подстриженная бородка. Он был весьма чем–то озабочен. На ходу поздоровавшись с присутствующими, он подошел к маленькому столу, за которым сидел Дзержинский, и, подождав, пока тот положит на рычаги аппарата трубку, спросил басом, совсем не вяжущимся с его небольшой сухощавой фигурой:

– Какие новости?

Дзержинский пожал протянутую руку:

– Неважные, Яков Михалыч. Корнилов сдал немцам Ригу без боя и готовит заговор против Временного правительства.

– А может, совместно с Временным правительством? – усмехнулся Яков Михайлович, снимая пенсне и протирая стекла носовым платком.

– До сего дня – вместе, а сегодня – как в той поговорке: «Хлеб-соль вместе, а табачок врозь». По-моему, Керенский испугался в последний момент вызванного им же духа и поспешил выйти из игры.

– Успешно ли формируются части Красной гвардии?

– С этим хорошо. На Обуховском, например, создан отряд добровольцев и на Путиловском.

– Надо бы направить в мятежные войска наших агитаторов.

– Они готовы отправиться в путь, – Дзержинский кивнул головой на занятых картошкой товарищей.

– Ты ясновидец, – засмеялся Яков Михайлович.

В открытую форточку донесся пушечный выстрел.

– Вестовая ^[27] бабахнула, – Яков Михайлович взглянул на карманные часы и заторопился к выходу.

– Одну минуточку, – удержал его на месте Дзержинский. – Тут у меня гость с Терека. Приехал за оружием для отряда Красной гвардии.

Степан встал из–за стола, коротко представился.

– Терский казак? – улыбнулся Яков Михайлович.

– Да нет, – ответно улыбнулся Степан. – Скорее, иногородний.

– От Кирова, – подсказал Дзержинский. – Вот как! Очень приятно, – Яков Михайлович пожал Степану руку. – А где же он сам?

– Мироныч приедет на днях. Ему представилась возможность побывать на Государственном совещании в Москве, – пояснил Степан.

– Ну что ж, дело хорошее. Ваш Мироныч, кажется, малый не промах. Вы где с ним познакомились, на Кавказе?

– В томской тюрьме. Сидели в одной камере.

Яков Михайлович мельком взглянул на Феликса Эдмундовича.

– А еще нигде не сидели? – спросил последний.

– Пришлось, – ответил Степан, не сгоняя с лица улыбки. – В ростовской тюрьме, а потом в Бутырской.

– В Бутырской? – оживился Дзержинский. – То–то мне сразу показалось, что где–то я вас видел. Вы что там делали?

– Шил сапоги для солдат царской армии.

– А я – нижнее белье для них же, – скупо улыбнулся Феликс Эдмундович и повернулся к матросу, – возьмите товарища Журко под свою опеку: ночлег, питание и прочее. Сегодня же сведите его с Антоновым.

– Будет сделано, Феликс Эдмундович, – отчеканил по-военному матрос и приложил руку к бескозырке. Затем приятельски дернул Степана за локоть. – Пошли сначала заглянем в мой кубрик.

Глава восьмая

Бичерахов, прохаживаясь по одному из залов Зимнего дворца, ждал аудиенции. Интересно, зачем его вызвал Левицкий, генерал для поручений, состоящий на службе при самом Керенском? Может быть, предложит как специалисту возглавить авиационные мастерские на Северном фронте? Хотя такое назначение можно получить в штабе армии, а то и дивизии.

– Господин полковник, – донесся к нему из открывшейся двери голос генеральского адъютанта, – его превосходительство ждет вас.

– Благодарю вас, поручик, – нагнул голову полковник, и рот его при этом заметно перекосился, словно от саркастической усмешки. Без рисовки, спокойно и твердо он вошел в кабинет, по-военному четко представился сидящему за столом моложавому генералу. Тот предложил вошедшему сесть и, не теряя времени на отвлеченные разговоры, приступил к делу.

– Вас видели вчера у Бьюкеннена, – сообщил он полковнику.

У Бичерахова порозовело лицо – он не ожидал такого начала.

– Я давно знаком с английским послом, ваше превосходительство, – ответил он тем не менее спокойным голосом.

– Где и когда вы с ним познакомились?

– В Лондоне, в нашем посольстве. Незадолго до революции я был командирован генштабом в Англию для приемки партии автомобилей.

– Ах вот как... Вы не догадываетесь, зачем я вас пригласил?

– Нет.

Генерал взял со стола газету, протянул собеседнику:

– Вот полюбуйтесь, российский Бонапарт, народный герой, спаситель отечества. В то время как правительство напрягает все силы на решение важных государственных дел, этот изменнику него за спиной оттачивает свой нож.

Бичерахов развернул газету, это была «Новая жизнь», орган партии меньшевиков. С фотографии, помещенной под материалами Московского государственного совещания, ненатурально улыбался щуплый, узкоплечий генерал с косо разрезанными глазами на сухом скуластом лице. Его несла толпа восторженных офицеров, окруженная в свою очередь толпой не менее восторженных обывателей с букетами цветов в руках. Бичерахов без труда узнал в триумфаторе верховного главнокомандующего Корнилова.

– Вы хорошо знаете этого человека? – продолжал задавать вопросы генерал.

– Я служил в 48-й дивизии, которой командовал генерал Корнилов, ваше превосходительство, – ответил Бичерахов, чувствуя, как отпускает его возникшее в начале беседы напряжение.

– Он хороший стратег?

– Я плохо разбираюсь в вопросах стратегии, господин генерал. Я инженер по профессии и возглавлял приданные дивизии автомобильно-авиационные мастерские.

– Где же теперь ваши мастерские?

– Там же, где и 48-я дивизия: остались в Галиции весной года, попав в окружение. Мне лично чудом удалось вырваться из этой ловушки.

– А Корнилов?

– Оставил дивизию и пытался спастись бегством, но спустя несколько дней попал к австрийцам в плен.

– Позор! – генерал скорбно насупил брови. – И этого бездарного человека назначили верховным главнокомандующим. Позор! Впрочем, Александр Федорович исправит эту ошибку... Господин полковник, – доверенный Керенского взглянул в самые зрачки сидящего перед ним офицера, поднимаясь с кресла. Бичерахов тотчас же последовал его примеру, принял соответствующую стойку, – вам снова предоставляется возможность послужить под началом Корнилова, только в новом качестве. Мы назначаем вас комиссаром в помощь Станкевичу и надеюсь, что вы оправдаете наше доверие. Нам вас рекомендовал Гойтинский, а мы дорожим мнением подобных людей. Более подробные инструкции получите у моего адъютанта. Желаю успеха.

Бичерахов пожал протянутую руку, поблагодарил за оказанную честь и вышел из кабинета.

В Могилев, где размещалась ставка верховного главнокомандования, он приехал на следующий день. Уже на вокзале, едва покинув вагон, доверенный Временного правительства почувствовал, что здешняя атмосфера до предела насыщена электричеством мятежных настроений. По тому, как с веселой бесшабашностью грузились в эшелон казаки, а младшие по званию офицеры, проходя мимо, подчеркнуто лихо отдавали отмененную после февральской революции честь, Бичерахов понял: поход на Петроград состоится не нынче-завтра.

Штаб Корнилова находился в губернаторском доме, белокаменном дворце, стоявшем на высоком берегу Днепра. У подъезда поблескивали лаком генеральские лимузины. В самом подъезде стоял полевой жандарм в куцей черной шинели. Проверив у Бичерахова пропуск, он взял под козырек и мотнул большим пальцем руки на лестничный пролет: туда, мол.

Бичерахов поднялся на второй этаж и очутился в оклеенном белыми обоями небольшом зале с роялем в углу и бронзовой люстрой под потолком. Из зала вели двери: одна – в столовую, другая – в кабинет верховного, третья – в кабинет комиссара фронта. Последний оказался маленьким, сгорбленным, неряшливо одетым человечком с реденькой сивой бородкой. Он суетливо выскочил из–за письменного стола навстречу вошедшему, протянул костлявую влажную руку.

– Гойтинский, – склонил он сухую голову, показывая серую плешь. – Вы меня не помните? А я вас запомнил-с. У Караулова Михаила Александровича на квартире. Неужто забыли? На Малой Бронной в Москве. Весьма, весьма толково изложили вы тогда свою точку зрения на крестьянский вопрос. Да что же вы стоите, Георгий... запамятовал, как вас по батюшке.

– Сабанович, – подсказал Бичерахов, с удивлением разглядывая этого лохматого, вертлявого человечка.

– Как доехали, Георгий Сабанович? – уселся в кресло и Гойтинский.

– Спасибо, хорошо.

– Вы знаете Станкевича?

– Нет.

– Он в звании поручика, но стоит иного генерала. Впрочем, наш с вами шеф не кадровый офицер. Он юрист по образованию, кандидат в приват-доценты уголовного права. Вы удивляетесь, для чего я вам сообщаю эти сведения? Хе-хе...

Бичерахов пожал плечами.

– Александр Федорович тоже ведь из юристов, смекаете? – продолжал Гойтинский. – Он в нем души не чает, по пословице «Рыбак рыбака видит издалека». Впрочем, давайте о деле... Вы, само собою разумеется, удивлены, почему выбор пал именно на вас?

– Да, конечно, – признался Бичерахов. – Ведь вы меня совсем не знаете. Почти не знаете, – поправился он.

– Ну, это не совсем так, – побарабанил пальцами по столу помощник комиссара фронта, – если принять во внимание наших общих знакомых.

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, хотя бы Караулова или того же Бьюкеннена. Кстати, как поживает ваш братец Лазарь Сабанович? Он тоже, как это ни странно, пользуется благосклонностью английских дипломатов.

Только теперь вспомнил Бичерахов, где же он видел этого человека. В секретариате русского посольства в Лондоне!

– «Фомка и на долото рыбу удит: тут сорвалось, так там удалось», – потер довольно руки Гойтинский. – Каждый щиплет свою Синюю птицу с того боку, с какого она подвернулась. Не смущайтесь, господин полковник, и благодарите судьбу за то, что вас не забывают ваши друзья. Вам ли, врожденному дипломату, ковыряться в каких–то броневиках... Теперь – о деле. После нашей с вами беседы вы отправитесь в штаб Северного фронта, он находится в Пскове. Вы не очень устали с дороги?

– Я готов отправиться к месту назначения, – Бичерахов приподнялся над креслом. Но Гойтинский попросил его остаться.

– Не торопитесь, мой друг. Между нами говоря, ваш приезд туда ничего уже не изменит в надвигающихся событиях. Вы ничего не заметили в городе?

– Приподнятый дух у военной братии, как бывает перед генеральным наступлением? – ответил в форме вопроса Бичерахов.

– Вот-вот! – воскликнул, словно обрадовался, первый помощник фронтового комиссара. – Именно, наступление! Оно уже началось. Только что пришла телеграмма от Станкевича: из Пскова двинулся в неизвестном направлении 3-й казачий корпус. Думаете, действительно направление неизвестно? Как бы не так-с. – Гойтинский понизил свой и без того глухой голос до шепота. – Корпус двинулся на Петроград, понятно? И не сегодня-завтра Корнилов направит туда же главные силы. Для государственного переворота-с...

– Позвольте, – нахмурился Бичерахов, – вы так спокойно об этом говорите, словно вам безразлична судьба правительства.

– Хе-хе-хе! – затряс бородой Гойтинский. – Нельзя же в самом деле серьезно говорить о правительстве этого опереточного кривляки. Керенского вот-вот прихлопнут большевики. Так пусть его прихлопнет Корнилов, а заодно с ним и большевиков. Одним выстрелом – двух зайцев!

– Но ведь это измена, – возразил Бичерахов.

У Гойтинского в глазах сверкнули хищные огоньки, хотя губы его по-прежнему растягивала ласковая улыбка.

– А альянс с английскими посланниками это, по-вашему, от избытка патриотического чувства? Вы же умный человек, Георгий Сабанович... Вы давно не были на Кавказе? – переменил разговор Гойтинский.

– С начала войны.

– А я вообще никогда не бывал там. Говорят, весьма гостеприимный край. Кстати, как поживает атаман Терского войска Караулов?

– Я его также давно не видел.

– Славный человек. Знаю его по Государственной думе... Но мы несколько отклонились... Вступив в должность, постарайтесь не мешать командованию в ратных делах. Да не забудьте связаться с местным Советом: в нем большинство наших людей. Клембовского, командующего Северным фронтом, берите за жабры смело, он колеблется, но в конечном счете наш мужик. А вот с Бонч-Бруевичем обойдитесь поделикатнее: у него брат – красный, да и сам он сиреневого цвета, в любой момент может переметнуться к большевикам. На вокзал вас отвезет наш шофер. «Фиат» стоит у левого крыла здания.

– Мне можно идти? – поднялся Бичерахов.

– Да, пожалуйста, – встал из–за стола Гойтинский и проводил своего гостя до двери.

Бичерахов вышел из кабинета, покачал головой: «На одних подметках семерым господам служит», – подумал он о первом помощнике фронтового комиссара, направляясь к лестнице.

«Фиата» у подъезда не оказалось. Бичерахов закурил папиросу и в ожидании автомобиля стал прохаживаться под сенью растущих перед дворцом берез. На душе было пакостно. Гойтинский не зря намекает на его связь с английским послом. Пусть не все, но кое–что этому вертлявому проныре известно: не об одних лишь туманах и закупленных автомобилях говорили в Лондоне осенью 1916 года представители союзнических держав. Немалое место в их беседе занимал вопрос об отделении Северного Кавказа от России и образовании самостоятельного Терского казачьего государства, президентом которого мог стать человек, пользующийся поддержкой правительства Великобритании и разделяющий его точку зрения на этот вопрос. Предстоящая служба при штабе Северного фронта тоже не вызывала радужного настроения. Во-первых, налицо прямая измена пусть неуважаемому, но все же правительству, во-вторых, неизвестно как поведет себя Корнилов, захватив государственную власть. А вдруг он восстановит монархию, против которой меньшевик Бичерахов боролся в свое время? И все же прав Гойтинский: лучше военная диктатура и даже самодержавие, чем власть большевиков.

Внезапно ход его мыслей прервал цокот копыт. Бичерахов оглянулся и увидел подскакавшего к ставке всадника-горца. Вздыбив коня, он лихо соскочил с него, и в глаза прогуливающемуся полковнику сверкнуло солнце, отраженное полным бантом Георгиевских крестов и медалей, висящих на газырях его черкески. Привязав коня к березе, георгиевский кавалер подхватил левой рукой богато украшенную серебром шашку и легко взбежал по ступеням подъезда. В это время из дверей выходил генерал. Увидев перед собой полного георгиевского кавалера, он первым отдал ему честь.

– Каков, а? – выразил он свой восторг вслух, обращаясь к Бичерахову.

– Геройский хорунжий, ваше превосходительство, – подтвердил тот.

– Вот именно – геройский. Орел! – поднял палец кверху его превосходительство и грузно плюхнулся на сидение своего лимузина.

Генерал уехал, а Бичерахов вновь заходил по дорожке от березы к березе.

– Анцад арлауу, халер да фахасса! ^[28] – раздалась у него за спиной осетинская речь, и, обернувшись, Бичерахов снова увидел героя-хорунжего. Он стоял возле своего коня и подтягивал седельную подпругу,

– Да бон хорж ^[29], – сказал Бичерахов, подходя к нему и протягивая руку.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие... – вскинул ладонь к папахе георгиевский кавалер, но тут же поняв, что перед ним стоит осетин, улыбнулся и пожал руку. – Салам ^[30].

– С Терека родом?

– С Терека, – подтвердил хорунжий. – Из Моздокского отдела.

– А из какой станицы?

– С хутора Джикаева. А вы?

– Из Новоосетинской станицы. Может, слыхали про Бичераховых?

– Как не слыхать. На скачках в Моздоке первые призы брали. Клянусь моим попом, который чуть не утопил меня в купели, – вскричал казак обрадованно, – я узнал вас, ваше высокоблагородие! Вы Георг Бичерахов.

– А вы... – Бичерахов прищурил светло-карие глаза, стараясь по чертам лица определить род и фамилию случайно встреченного земляка. – Уж не Васо ли Хуриева старший сын?

– Нет, господин полковник, – рассмеялся казак, – я сын Тимоша Хестанова. А зовут меня Микал.

– Кстати, вы не хотели бы, Микал, стать моим адъютантом?

– Это не от меня зависит, ваше высокоблагородие. У меня ведь есть командир бригады.

– А кто у вас командир бригады?

– Генерал Мистулов.

– Эльмурза! Отцы небесные! – Бичерахов шутливо воздел руки к небу, – И где же находится ваша бригада?

– На станции. Грузится в эшелон.

– Куда же она направляется?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие.

– Я бы хотел встретиться с вашим генералом. Проводите меня к нему.

Микал растерянно перевел взгляд с полковника на коня и обратно.

– У меня только один конь, – сказал он с притворным вздохом.

– А мы прогуляемся пешком, тут не очень далеко. Кстати, по дороге – расскажете, за какие подвиги удостоились таких высоких наград.

– Хорж, – кивнул папахой Микал и, взяв в руку повод уздечки, пошел рядом с полковником.

* * *

Степан брился, сидя на койке в «кубрике» – классной комнате, превращенной революционной братвой в общежитие. Хороший этот парень Малюгин. Энергичный. Находчивый. За несколько дней, проведенных в его обществе, Степан успел побывать с ним чуть ли не во всех районах столицы. Объездил все заводы и склады, даже в Кронвернском арсенале побывал, что находится рядом с Петропавловской крепостью. Кое–что достал. Будет теперь чем вооружить моздокскую Красную гвардию. Осталось только разжиться товарным вагоном для груза и можно отправляться восвояси. При мысли о доме у Степана дрогнула рука и он чуть было не порезался. Вместо своих глаз увидел в осколке зеркала глаза жены, большие, печальные. Зря он ее обидел...

Да скуыдта цукка,

Да на кадзил кама ^[31],

– пришли ему на ум слова шуточной осетинской песни, которые пропела Сона в ту ужасную ночь, когда, спасаясь от похитителей, угодила в кадушку, с брагой и допьяна надышалась алкогольными парами. Права оказалась его суженая: не нажил с тех пор Степан Журко ни палат каменных, ни нарядов парчовых. «Одежи, что на коже», – про него, наверное, поговорка сложена. Он усмехнулся: а разве это не богатство – сто штук винтовок и несколько ящиков патронов и гранат?

В комнату кто–то вошел. Степан заглянул в зеркало и тотчас подхватился с койки, словно его уколол тот самый кинжал, про который он только что мысленно пел: перед ним стоял улыбающийся Киров. Вместе с ним вошел хозяин «кубрика» Малюгин.

– Клянусь Казбеком, на вершину которого я все–таки взобрался, мои глаза снова видят этого белорусского каторжника! – воскликнул на кавказский манер Киров и притиснул к груди Степана, не успевшего смахнуть полотенцем с щеки мыльную пену.

– Садитесь, товарищи, – Степан схватил на койке пиджак, освобождая гостю место.

– Некогда рассиживаться, Степан Андреич, – перестал улыбаться Киров. – Я только что из Москвы. И, как говорится, попал с корабля на бал. Нужно срочно составить мусульманскую делегацию.

– Какую, какую? – изумился Степан.

– Вопросы потом. Как тебе известно, на Петроград двинулись корниловские войска. Центральный Комитет нашей партии принимает экстренные меры для ликвидации мятежа. Мне поручено Дзержинским составить так называемую «мусульманскую» делегацию и направить ее в «дикую дивизию», которая уже расположилась на подступах к столице. Первый попавшийся мне на глаза мусульманин – это ты. Не перебивай, слушай: дорог каждый час, каждая минута. Вот товарищ Малюгин, – повернулся Киров к матросу, – говорит, что знает на Сестрорецком заводе слесаря Вано Грипандашвили. Он, правда, беспартийный, но вполне сознательный рабочий...

– Какой же он мусульманин, если, судя по фамилии, он грузин? – удивился Степан, стерев наконец–то с лица мыло.

– У него на лбу не написано, – возразил Киров. – Главное, чтоб кавказское обличье и речь с акцентом. Хорошо бы, конечно, найти чеченца или осетина, да где ты их сейчас искать будешь.

– Я знаю одного осетина...

– Кто он? – обрадовался Киров.

– Прапорщик саперного батальона Такоев.

– Где его можно найти?

– В Павловских казармах, рядом с Зимним дворцом.

– Прекрасно! – Киров энергично потер руки, выхватил из кармана портсигар. – Значит так... Ты, Степан Андреич, давай в казармы к нашему земляку. Может быть там, кроме прапорщика, еще кого найдешь из кавказцев. Малюгин – на Сестрорецкий завод, а я – в редакцию мусульманской газеты. Надо повидаться с Ахметом Цаликовым. Он хоть ярый меньшевик и нас, большевиков, терпеть не может, но против Корнилова, пожалуй, пойдет даже вместе с нами. Хорошо бы, если б он возглавил делегацию. Одним словом, к вечеру чтобы делегация была в полном составе, иначе я вас самих обращу в мусульманскую веру, – усмехнулся он, пыхнув в потолок табачным дымом.

В то время, как петроградские большевики в спешном порядке составляли «мусульманскую» и другие делегации к казакам-горцам «дикой дивизии», положение в столице, да и во всей стране осложнялось с каждым днем и часом. Старая Россия рушилась на глазах, как рушится прогнившая, хворостяная запруда под напором паводковых вод. Временное правительство, находящееся подобно зерну между жерновами мельницы, с одной стороны – демократических, с другой стороны – реакционных партий, ничего не могло противопоставить надвигающейся катастрофе. И даже когда оно пыталось предпринять какие–нибудь меры по наведению в государстве порядка, то они, эти меры, неизменно сводились к тому, чтобы силами казачьих сотен подавить стачки рабочих в городах и бунты в деревнях, где уставшие ждать земли крестьяне жгли помещичьи усадьбы и убивали их хозяев. Смута и неразбериха усиливалась повсеместно. С фронта тысячами дезертировали солдаты. На окраинах российского государства разгоралось националистическое движение. Польша, Белоруссия, Украина требовали у Временного правительства автономии и игнорировали его распоряжения. Финляндия настаивала на выводе с ее территории русских войск и отказывалась брать у Временного правительства деньги, а Украина приступила к формированию собственной армии, надеясь расширить свои границы вплоть до Уральского хребта, и поговаривала о заключении с Германией сепаратного мира. Особенно вызывающе вело себя казачество. Донецкая область возомнила себя чем–то вроде казачьей республики, а Кубань пошла еще дальше, нарекшись «независимым казачьим государством». В такой критической обстановке Временное правительство, не пользующееся доверием народных масс и их поддержкой, неминуемо приближалось к своему краху, как то самое зерно, попавшее между жерновами. Верховный главнокомандующий генерал Корнилов, беседуя с членом Государственной думы Львовым, не двусмысленно заявил, что он лично не видит другого выхода, как передача ему «всей военной и гражданской власти». Осуществляя свой мятежный замысел, он назначил генерала Крымова главнокомандующим петроградском отдельной армией, и поставил перед ним боевую задачу: занять Петроград, обезоружить гарнизон и рабочих, взять под охрану все тюрьмы и вокзалы. «Против неповинующихся лиц, гражданских или военных, должно быть употреблено оружие без всяких колебаний или предупреждений», – так напутствовал на ратные подвиги российский Бонапарт своего Мюрата. Над революцией нависла смертельная опасность.

В эти суровые, холодные и голодные дни, когда свинцовые тучи, несущиеся над Петроградом, как бы подчеркивали своим угрюмым видом настроение его жителей, в актовом зале Смольного института по инициативе большевиков было созвано экстренное объединенное заседание петроградского совета профсоюзов и Центрального совета фабрично-заводских комитетов, на котором была принята резолюция с требованием решительной борьбы с контрреволюцией. В ней так же предлагалось установить контроль над деятельностью военных властей и создать рабочую милицию для защиты Петрограда.

Один из отрядов такой милиции расположился у Московских триумфальных ворот, к которым и подкатил грузовик с делегацией, возглавляемой Ахметом Цаликовым. Как и предполагал Мироныч, он согласился съездить в «Дикую дивизию».

– Стой! – на дорогу вышел рабочий, перехлестнутый крест-накрест пулеметными лентами, и поднял руку.

Грузовик тормознул, из него выглянул глава делегации:

– Что надо, земляк?

– Куда направляетесь?

Цаликов назвал железнодорожную станцию.

– Там же корниловцы, – удивился рабочий.

– А нам как раз и нужно к ним.

– Так-так... – рабочий с подозрительностью оглядел сидящих в кузове. – Тоже, стал быть, с офицером, – усмехнулся он зло, остановившись взглядом на прапорщике из саперного батальона, – На подмогу спешите к «диким»? Революцию, значит, помогать душить? Эй, Авдеенко! – обернулся он к своим вооруженным винтовками товарищам, сидящим под колоннами исторических ворот, – иди–ка сюда с хлопцами, арестуй перебежчиков.

– Да вы что, гражданин! – выкатил глаза Цаликов. – Какие же мы перебежчики? Мы – рабочая делегация, направленная петроградским Советом в расположение 3-го казачьего корпуса провести разъяснительную работу среди горцев.

– Ловко брешет, – подмигнул задержавший автомашину рабочий своим подошедшим соратникам. – Так мы вам и поверили. Гляди–ка, подобрались агитаторы один к одному: все горбоносые и чернобровые, такие же, как те.

– Какие еще «те»? – начал сердиться Цаликов.

– А вот сейчас увидите, – пообещал старший милицейской заставы. – Ну–ка слазьте, граждане делегатеры, с машины да пошустрей, – стукнул он ладонью по кузову.

Напрасно Цаликов пытался доказать начальнику заставы, что они не те, за кого он их принял. Напрасно совал ему под нос выскочивший из кузова Степан подписанный самим Дзержинским мандат.

– Не шебуршись, – отмахнулся от мандата бдительный часовой и направился к ближнему дому, кивком головы предложив задержанным следовать за ним.

Делать нечего, делегаты, проклиная чрезмерную бдительность начальника милицейской заставы, побрели в дежурку с красным флажком над дверью. В ней, овеваемые клубами табачного дыма, сидели кто на чем человек десять военных в длинных серых черкесках и мохнатых шапках. Среди них один, особенно суховатый и стройный, с переломленной бровью на чернобородом бледном лице, бросился Степану в глаза. Что–то уж больно знакомая физиономия у этого сотника. Темболат! Да неужели это он, его друг и учитель, собрат по партии и тюремным нарам!

– Ты? – спросил он сорвавшимся голосом и, раскрыв объятия, шагнул к осетину. Все находящиеся в помещении с удивлением наблюдали эту встречу.

– Великий боже! – изломил еще круче бровь осетин-безбожник, вставая навстречу своему русскому другу.

– А что я говорил! – с усмешкой ясновидца обратился к своим подчиненным начальник заставы, мотнул головой в сторону обнимающихся друзей. – Из одной шайки-лейки. Гляди–ка, прозываются дикими, а чувства выражают, как обнаковенные граждане.

– Как ты попал сюда, господин сотник? – переставая тормошить своего так счастливо встреченного друга, спросил Степан.

– Nil admorari ^[32], как сказал Гораций, – подмигнул Степану Темболат. – Я в составе делегации, уполномоченной солдатским комитетом корпуса заявить петроградским рабочим о нежелании горцев участвовать в контрреволюционном заговоре Корнилова, а нас вот эти молодчики ссадили с коней и водворили сюда под стражу как лазутчиков.

Степан от души расхохотался, мельком взглянув на начальника заставы, которому продолжал доказывать свою правоту глава «мусульманской» делегации.

– Недаром у вас говорят: «Нет человека более глухого, чем тот, кто не хочет слушать», – сказал Степан другу. – Ведь я, брат Тема, тоже, как и ты, под стражу угодил. А направлялись мы к вам в «дикую дивизию» Тьфу, черт! Неужели вам импонирует это действительно дикое название?

– Ты же знаешь, ма хур, от глупости, как и от любви, нет лекарства. Один дурак назвал, другой всерьез подхватил, третий утвердил в высших инстанциях, в результате – хоть сгори со стыда. Представляешь, выгрузились мы вчера на станции, а все жители от нас – врассыпную, словно мы не люди, а звери. Да и как не бежать, если в народе слух прошел, что горцы ловят всех подряд, выпивают из них кровь, а потом приканчивают кинжалами. Кстати сказать, не так давно видел твоего кровника.

– Микала? – встрепенулся Степан.

– Его самого. Вся грудь в крестах и шашка именная, в серебре. Хорош! Я даже грешным делом подумал, и почему Сона променяла его на тебя? А я вот все в холостяках хожу, – грустно улыбнулся Темболат.

– Разве девчат мало на белом свете?

– Девчат много, – вздохнул Темболат, – а нравится одна – замужняя.

– Ксения?

Темболат молча кивнул головой. И вдруг заговорил, порывисто, горячо:

– Понимаешь, ма хур... это объяснить невозможно. Знаю, что она недалекая женщина, а не могу без нее. Приколдовала она меня на пасху в моздокской роще. Помнишь, в тот день, когда мы сцепились с купцом Неведовым?

За окном дежурки раздался мотоциклетный треск, и спустя минуту в помещение вбежал раскрасневшийся от встречного ветра самокатчик.

– Михалыч! – крикнул он с ходу начальнику заставы, – Отпускай их скорее к чертовой матери. Подвойский сказал, что голову за них оторвет.

Начальник заставы растерянно обвел глазами смеющихся «лазутчиков».

– Ну, с теми, стал быть, ясно, а с этими как быть? – посмотрел он отдельно на Цаликова.

– Тебе же человек давче мандат показывал, – ткнул самокатчик пальцем в Степана.

– А ну давай сюда бумагу, – протянул начальник руку.

Степан подал требуемое.

Начальник развернул бумажный лист, прищурил глаза.

– Что–то я плохо разбираю, темновато тут, – проворчал он. Затем протянул мандат самокатчику: – Погляди–ка ты, у тебя глаза помоложе.

– «Дзер-жин-ский», – прочитал вслух по складам самокатчик подпись на документе и с подчеркнутым уважением вернул его владельцу.

– Так бы и сказал сразу, что от Феликса Эдмундовича, – упрекнул Степана начальник заставы и разгладил черными от железа пальцами свои прокуренные усы.

* * *

Митинг состоялся на железнодорожных путях, прямо у эшелона. Трибуной послужила тамбурная площадка. Первым взобрался на нее глава делегации Цаликов. Он долго говорил cгрудившимся перед вагоном текинцам про необходимость защищать «священные рубежи» от врага: до «победного конца», страстно жестикулируя, убеждал при этом не выступать против законного правительства, и закончил свою речь лозунгом: