Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

«Тебе ли занимать кипучести?» – подумал Степан ласково.

На столе зазвонил телефон. Киров снял трубку.

– А, это ты, Маша? – проговорил он ласково. – Приду, конечно. А что будет вкусненького? Чучхели и косхалва? – Киров сморщил нос. – А украинский борщ? Тоже будет? Ну, хорошо. Приду с гостем. Кто? Увидишь. Да не забудь позови к обеду Якова. Обязательно.

Киров положил трубку, энергично потер руки.

– Жена приглашает к обеду, – подмигнул он собеседнику, – Она у меня хоть и не из местных, а любит кавказскую кухню... А твоя что любит?

– Моя? – усмехнулся Степан. – Она у меня осетинка, а любит русские блины и вареники.

Глава третья

Степь, бескрайняя – иди на все четыре стороны. Ровная – хоть ложись боком и катись. Тревожно-сладко сжимается человеческое сердце от ее неохватного простора, от манящей за горизонт сиреневой дали.

Медленно двигаются по ней овцы, выбирая на ходу из скудной бурунской растительности съедобную траву. Поскрипывает колесами вслед за ними неуклюжая чабанская гарба. Иногда из–под ног впряженного в нее ишака с треском взлетит пара стрепетов или выскочит, как ошалелый, заяц-русак. На передке гарбы сидит Казбек с вожжами в руках. Рядом с гарбой вышагивает дядька Митро с длинным, как удав-желтопуз, арапником на плече.

– Дядька Митро, а зачем ты не смотрет на тетку Христину? – вдруг спрашивает мальчуган и хитро прищуривает глаза, глядя на своего задумавшегося покровителя.

Дядька Митро повернул вислоусое лицо, с удивлением взглянул на гарбича.

– А для чего мэни глядеть на нее? Шо вона, божья маты, чи картина якась?

– Вона красивая, и добрая, как моя сестра Сона. Крепка тебя любит, дядька Митро.

Чабан еще больше удивился:

– А ты почем знаешь?

– Слыхал, как вона с зеркалом говорил, – и маленький возница рассказал о том, что случайно увидел и услышал в Холодовых покоях. – Зачем не хотел ево замуж? – закончил он рассказ вопросом.

Дядька Митро вздохнул, сдвинул в волнении шапку на затылок.

– Не «ево», а «ее», – поправил он мальчишку и еще раз вздохнул. – Не можно мне жениться.

– Зачем не можно?

– А затем, что некуда чабану девать свою жинку. Це ж не бутыль с креолином, не покладешь в гарбу.

– Зачем в гарбу? – с живостью возразил Казбек. – Пускай в хутор живет.

– Ничего ты не смыслишь в этом деле, – усмехнулся чабан и надвинул Казбеку на глаза его рваную шапку. – Слыхал, як столяр про кусочки говорыв?

– Слыхал, – утвердительно кивнул головой Казбек. – Он хлеба хотел. Я тоже люблю хлеб.

– Так вот я не хочу, щоб якысь сукин сын Сухин облизывался на мий хлиб, пока я в степу с вивцами турбуюсь. Э, да что с тобой толковать, когда у тебя еще молоко на губах не обсохло. Вырастешь – тогда поговорим, – и дядька Митро оглушительно «выстрелил» своим арапником по отставшим от отары овцам. – Геть, проклятущи!

Так началась для Казбека новая жизнь. Днем он управлял гарбой, вечером распрягал ишака, разводил костер, варил кулеш, несложному приготовлению которого научил его дядька Митро, а когда наступала ночь, сладко засыпал рядом с ним под открытым, усеянным звездами небом, укрывшись овчинным, пропахшим дымом и всеми бурунскими ветрами тулупом. Хорошо! Вот только не хватает Басила Татарова, не с кем поиграть среди песчаных барханов в абреков. И вообще плохо в степи без мальчишек.

Но однажды появились и мальчишки. Вместе с хозяином Вуколом Емельяновичем, решившим, по-видимому, посмотреть мимоходом, как обстоят дела в отарах дерзкого чабана.

– Где отара? – опросил он у Казбека, приподнимая грузное тело над сиденьем тачанки и сверля сердитым взглядом сидящего у костра малолетнего гарбича.

– Вон затем юром пасется, – показал рукой Казбек на желтеющие вдали песчаные холмы.

– А це шо таке? – нахмурился Холод, указывая на овечью шкуру, лежащую на крыше гарбы.

– Сдохла вчера. Дядька Митро говорит, гадюка укусила.

– Знаемо мы цих гадюк, – перекосился в ухмылке хозяин и потянул в себя воздух. – Небось, шулюм ^[11] из нее варите?

– Я варю кулеш, а не шулюм, – сдвинул брови Казбек и помешал палкой в кипящем котле.

– А где же дохлая вивца?

– Закопали, – ответил Казбек, не поднимая на хозяина глаз.

– Ишь ты, якый басурманин, – прищурился Вукол Емельянович. – Слова им не скажи —сразу в пузырь. Такие все гордые сволочи. Давай к отаре, – ткнул он кулаком в спину кучеру. Но тут же остановил тачанку, толкнул локтями своих сидящих по обе его стороны юных спутников. – Побудьте, хлопцы, туточки, поглядить за гарбичем, щоб вин мясо из котла не сховав.

Мальчишки спрыгнули на землю, молча подошли к костру. В руках у них было по плетке, искусно оплетенной из разноцветных сыромятных ремней – это первое, что бросилось в глаза Казбеку. Потом уж разглядел на гостях-сверстниках настоящие сатиновые рубашки, подпоясанные шелковыми поясами, новые, без единой дырки плисовые штаны и башмаки с блестящими пистонами.

– Ты кто – ногай? – презрительно перекосил губы один из них, белобрысый, как чабан Василь, и густо усеянный веснушками.

– Сам ты ногай, – полыхнул в него синим, пламенем глаз Казбек, подкладывая под казан пучок сухой травы.

– А кто ж ты? – спросил второй мальчишка, поменьше ростом и почище лицом.

– Осетин.

Приезжие переглянулись.

– А ты лезгинку плясать вмиешь? – усмехнулся первый и поиграл плеткой.

Казбек утвердительно кивнул головой.

– А ну, спляши, – предложил второй и тоже поиграл плеткой.

– Тебе надо, ты и пляши, – огрызнулся Казбек, продолжая сидеть на корточках и подкладывать в костер сухой бурьян.

– Ты у меня запляшешь, вонючий чабан, – рассмеялся первый и хлестнул плетью по Казбековым голым ногам.

Казбек подпрыгнул, словно ужаленный змеей.

– Брось, а то морда побью! – крикнул он, перекосив лицо от боли и сжав кулаки.

– А ты станцуй нам, мы и не будемо, – предложил второй и тоже щелкнул плетью.

– Ый! Я станцую на ваших могилах, подлые собаки! – крикнул побелевший от гнева Казбек и бросился на своих истязателей. Головой ударил в живот одного, перевалил и бросил через ногу другого, вырвал у него из руки плеть и что было силы опоясал ею вскочившего на ноги зачинщика драки.

– Ратуйте! – завопил тот дурным голосом и бросился со всех ног навстречу возвращающейся тачанке – Диду! Вин нас убьет, этот сказывшийся чабан!

Холод на ходу вывалился из тачанки, горой навис над щуплым гарбичем.

– Ты за шо их бьешь, собачий сын? – выкатил он глаза и схватил Казбека за ворот холщевой рубахи. – Ты знаешь, вражья твоя душа, шо воны мои внуки?

– Они сами меня плеткой били! – крикнул Казбек, стараясь вывернуться из крепких рук хозяина.

– То ж воны игрались с тобой, а ты – в драку. Ось я тебя зараз. – Холод полоснул нагайкой по Казбековым плечам. От жгучей боли у Казбека потемнело в глазах. И тут он вспомнил, как однажды рассказывал ему про подобный случай из своего детства Степан, муж старшей сестры Сона.

– Не трожь! – крикнул он звонким от страха и ненависти голосом.

– Шо? – не поверил своим ушам Вукол Емельянович и во второй раз замахнулся плетью. – Шо ты сказав?

– Не трожь, а то хутор спалю!

У Холода от бешенства запрыгала челюсть. Его черные глаза, казалось, сейчас вывалятся из расширенных орбит и шлепнутся на землю.

– Цэ ты мэни таке говоришь, телячья блевотина? А ну, повтори!

– Хутор спалю! – повторил мальчишка, с яростью и ужасом глядя снизу вверх в искаженное бешенством лицо взрослого.

– Убью змееныша! – заорал Холод и в третий раз взмахнул плетью. Но чья–то рука перехватила ее у него за спиной.

– Не треба, Вукол Емельяныч, – сказал дядька Митро спокойным голосом. – Я обещал его батькови, шо вин вернется домой живым. Ты ж сам бачив, шо не вин первый затияв драку.

Холод смерил чабана свирепым взглядом.

– Зараз ж пущай убирается витциля к чертовой матери, щоб и духом его здесь не смердило.

– Надо бы его рассчитать, як положено, Вукол Емельяныч, – хмуро Сказал дядька Митро. – Вин таки добре отчабановал со мною.

– Хай скаже спасибо, шо я его живым отпускаю. Ото так и знай, побачу возле хутора, застрелю из ружжа, як собаку, – с этими словами хозяин ввалился в тачанку, усадил рядом с собой своих внуков и вскоре пропал из виду в клубах дорожной пыли.

– Зверь-человек, – сказал дядька Митро ему вслед. – И почему его самого не заризалы тогда в Моздоке? Полгода провалялся в ростовской больнице. Уж мы думали, шо дасть ему на цей раз жаба цицки, а вин взяв тай вылечился. Здоров, чертяка, як тый боров.

Он подошел к Казбеку, потрепал ему черные кудри и направился к казану с дымящимся варевом.

– Ты тоже хорош, – проворчал он несердито. – «Спалю да опалю». Сбегай покличь подпаска, пообидаем с тобой, княже, в последний раз.

После обеда долго молчал, отдыхая в тени гарбы. Потом вынул из кармана смятую десятку, вложил в Казбекову руку и вздохнул:

– Дюже я жалкую, шо так получилось, ну да ничего не подробишь. Иди, хлопче, до дому, пока солнце высоко в небе, тут не дюже далеко. А я, должно, к Рудометкину подамся... До Привольного дойдешь, заночуй там, ночью не блукай в степи, а то пропадешь. Батьку своему Даниле поклон передай. Он у тебя добрый дядько. Ну, гайда, сынку, не поминай лихом. Пойдем провожу тебя трохи.

И они пошли рука об руку, большой и маленький, по редкой, обожженной суховеями и солнцем траве. До самых бурунов, поросших чахлым, корявым кустарником. Наконец дядька Митро остановился на одном из них, крепко притянул к себе полюбившегося мальчугана с холщовой сумкой через плечо и затем легонько подтолкнул его в спину:

– Иди все прямо по дороге, до самой Куры.

И Казбек пошел, часто оглядываясь на одиноко стоящего на песчаном холме чабана. В горле у него кипели слезы. Они подкатывались к глазам, и тогда дорога под его ногами расплывалась желтой лужей, а на ум невольно лезла песня батрака, которую часто пел под балалайку подпасок Андрейка:

Я с хозяином расчелся,

Ничего мне не пришлось,

Еду-еду по дороге,

Плачу-плачу я без слез.

* * *

Казбек не остановился на ночь в селе Привольном. Перейдя в сумерках кишащую лягушками и змеями Куру, он взобрался на ее правый обрывистый берег и вдруг увидел вдали лежащий посреди степи хлебной ковригой Священный курган. Сердце запрыгало у него под рубашкой от радости – никогда раньше он не испытывал подобного состояния: курган да и курган – что в нем особенного?

К хутору добрался в темноте. Проковылял на усталых ногах мимо центрального колодца к своей покосившейся от старости сакле, постучал в освещенное керосиновой коптилкой окно:

– Открой, нана.

До чего же хорошо! Среди родных людей, глядящих на тебя с любовью и восхищением. Даже скупой на ласку отец и тот не удержался, прижал к груди сына, покосившись на темное окно: не заглядывают ли в него соседи?

– На праздник Успенье пришел? – спросил он, набивая табаком трубку. – Хозяин отпустил на побывку?

– Нет, баба, совсем пришел, – опустил голову Казбек и рассказал о том, что произошло между ним и хозяином возле чабанской гарбы.

Отец крякнул, в волнении походил по хадзару.

– Круто берешь, сын наш, – сказал он спустя некоторое время. – Как дальше жить будешь? Каргинов прогнал, Холод прогнал. Я думал, деньги зарабатываешь в степи, а ты там с хозяйскими мальчишками драки устраиваешь. Совсем плохо. Через три дня начинается в Моздоке ярмарка. Хотел тебе рубашку купить, сестрам твоим платья купить. Э... с чем теперь поеду?

– Я принес деньги, баба, – поднял голову Казбек и вытащил из–за пазухи смятую десятку.

У отца резко изменилось настроение. Его голубые глаза засияли. Он взял деньги, молодцевато подмигнул стоящей рядом жене, не спускавшей с возвратившегося сына счастливых глаз.

– Слыхала, мать наша, какой смелый у тебя сын? Двоих побил! Клянусь прахом отца моего, Андиевы умеют постоять за себя. А ну, расскажи, ма хур, еще раз, как ты ответил этому старому кабану Холоду, будь проклят его род по седьмое колено.

Казбек повторил рассказ.

– Молодец! – похвалил его отец и разгладил в стороны усы. – Возьму тебя с собой в Моздок на ярмарку. Эй, наша дочь! – крикнул он весело черноглазой Млау, – принеси–ка из кабица графин, надо спрыснуть возвращение твоего брата.

Вот и попробуй предугадать, с какого боку подвалит тебе счастье. В Моздок на ярмарку! О чем большем можно еще мечтать на десятом году жизни. Ведь там, на ярмарке, чего только нет: и красивые глиняные свистульки, и резиновые чертики, и сладкие пряничные лошадки, и силачи в цирке. Все оставшиеся до Успенья дни Казбек только и думал что о предстоящей поездке в город, даже к Священному кургану не пошел с Басилом – не было охоты: какой там еще курган, если он с отцом и дедом Чора на ярмарку едет.

Наконец настало долгожданное утро. Жалобно простонали ворота, и нагруженная недавно обмолоченной пшеницей арба затараторила о чем–то разомлевшей во сне дороге своими расшатанными колесами.

– Ачу! – шлепнул вожжой вислопузого Красавца сидящий на мешке Казбек, жалея, что не видит его в этот момент Басил – лопнул бы от зависти. Дрыхнет, поди, на своих нарах и не чувствует даже, как кусают блохи. Казбек и сам не чувствует их укусов, когда спит: за день так набегаешься с мальчишками, что потом ночью хоть из пушки стреляй над ухом. Спасибо матери, разбудила сегодня вовремя.

На дворе еще не рассвело. И если все же видна дорога и плетень Бимбола Бицаева, так это потому, что их освещает месяц. Он тонкий, как серп, которым мать жнет траву для коровы, и бледный, словно сопливый Бето Баскаев, перенесший какую–то болезнь. Месяц поднимается все выше и выше, а вслед за ним из–за сакли Чора расползается по небу алая, как маки в степи, заря. Сам Чора шагает между арбой и отцом, его круглое узкоглазое лицо светится розовой от зари улыбкой.

– Наш брат, – говорит он отцу, – ты забыл сказать молитву перед дорогой.

Отец удивился. Это было заметно по тому, как у него взметнулись к папахе брови.

– Разве ты не стоял рядом со мной в сакле, когда я говорил молитву?

– Ты говорил одному только богу, – возразил Чора, – но ничего не сказал его помощникам-святым. Уастырджи обидится, не пошлет нам счастливой дороги.

– Гм... – Данел в замешательстве почесал у себя под бородой. – Если я иду с просьбой к нашему старшине в Пиев, то при чем тут его писарь?

– А при том, что если писарь не захочет, то тебе и сам атаман Отдела не поможет.

– Ты правду говоришь, – согласился Данел и, остановив Красавца, снял папаху. – Святой Уастырджи, покровитель воинов и путников, обратил он равнодушный взор к выползающей из–за края земли малиновой макушке солнца, – очень прошу тебя: сделай, пожалуйста, так, чтобы дорога наша была легкой, а торговля удачливой, чтобы, продав зерно на ярмарке, мы могли приносить тебе жертвы и прославлять твое имя. Оммен.

– Оммен! – одобрил дипломатическую молитву родственника Чора. А Казбек нетерпеливо заерзал на мешке с зерном: ну, чего так долго молятся эти взрослые? Так и на ярмарку опоздать можно.

Многолюдно сегодня на степной дороге. Чем ближе к городу, тем больше народу движется по ней: на телегах, тачанках, бричках и просто пешком. И жарко очень. Солнце еще не поднялось и на треть своего небесного пути, а уже на дороге от духоты и пыли дышать нечем. Кого только здесь нет, на этой дороге! Широколицые, с глазами-щелками на коричневых лицах калмыки восседают на верблюдах и равнодушно поглядывают по сторонам. Из–под широких верблюжьих ступней, словно вода, брызжет на придорожный бурьян горячая пыль. Разодетые в тройки с чужого плеча чернобородые цыгане садят на передках своих возов-фургонов библейскими патриархами. На темных скуластых лицах блестят огромными белками, плутоватые глаза да ядреные, как зерна, в кукурузном початке, зубы. Худой, как виноградная лоза, ногаец, с широкой шапкой на голове, в необыкновенно грязной рубахе с зашитым раз и навсегда воротом и в опорках на тонких, как палки, ногах лежит в арбе, предоставив лошади регулировать скорость своего движения.

– Эй, отвали в сторону!

Это мимо арбы с дремлющим ногайцем промчалась тройка вороных коней, запряженная в такую же черную, блестящую лаком тачанку. В тачанке, сдвинув, на глаза белый чесучевый картуз, подбоченился помещик-тавричанин. Молодцеватый кучер, оскалив в озорной улыбке зубы, свесился с передка тачанки и с наслаждением вытянул кнутом ногайца по его линялой рубахе. Тот взвился над арбой потревоженным ужом.

– У, яракал! ^[12] Зачем твоя бьет?

Но тройки уже и след, простыл.

– За что он его ударил? – спросил Казбек у присевшего на арбу деда Чора.

– А так, ни за что, – ответил Чора. – Ради шутки.

– За такие шутки убивать надо! – сверкнул глазами Казбек, вспомнив, как с ним самим «шутили» возле чабанской гарбы Холодовы внуки.

Особенно много народу собралось у переезда через железную дорогу, по которой бегает туда-сюда паровоз, недовольно отдуваясь и пронзительно свистя. Над переездом протянута длинная жердь – шлагбаум. Ее держит за веревку сердитый дядя в форменной фуражке и с разноцветными флажками в руке.

– Ну куда ты, станичник, прешься? – кричит он казаку, лошадь которого надвинулась грудью на полосатую жердь. – Аль тебе жизня надоела?

– А что в ней хорошего, в жизни? – спрашивает в свою очередь у железнодорожника казак. – Пока молод – дурак-дураком, а как малость поумнел – на кучки ^[13] пора. Все тлен на этом свете. – Он поворачивается к сидящей позади него молоденькой девушке-казачке: – Думает, чертов кацап, што ежли он с флажком, так и дюже важнющая птица.

– Да не связывайтесь вы с ним, папаша, а то рассерчает не дай бог, не пропустит вовсе, – шепчет казачка в ответ и поправляет узкой загорелой рукой выбившиеся из–под платка волосы.

– А я и не связуюсь, нужон он мне больно...

«Ворчливый, как Бехо Алкацев», – подумал Казбек о казаке, разглядывая на его возу поклажу – накрытые рядном сапетки с торчащими между прутьями индюшиными головами.

– Талды-балды, – сказал индюкам Казбек «по-индюшиному» и показал язык.

– Не дразни птицу, – сказал родитель и стукнул кнутовищем по пыльному лапуху своего отпрыска.

Казбек втянул голову в плечи, ожидая повторного удара, но его не последовало.

– Великий боже! – услышал он радостный возглас и в следующее мгновенье увидел, как отец кинулся с поднятыми руками к стоящему впереди возу.

– Ма халар Денис! Да быть мне жертвой за тебя, – прижался он щекой к щеке хозяина воза. – Какому святому я должен поставить свечку за такую хорошую встречу! Ты тоже едешь на ярмарку?

– Надо же, какая хреновина! – покрутил кудлатой головой казак, названный Денисом. – Как говорит наш дед Хархаль: «Ты его ждешь с гор, а оно снизу подплыло». Годков, небось, пять не видались с тобой, брат Данила. Аль помене? Богомаза нашего помнишь, Тихон Евсеича? Пришел надысь из заключении. Худой, как шкилет, еще худее меня. Про тебя интересовался. А что я ему скажу, ежли тебя с тех пор не видел вовсе. Кто зна, можа, ты сам сидишь за буквы теи... Меня ить тоже таскали в Моздок к приставу. «Зачем, – спрашуеть, – к машинисту ездил?» «Яичков, – говорю, – отвез хорошему человеку, ваше благородие, за то, что излечил от болести». «Знаю, – кричит, – ваши яички!» – и в нос мне сует энти самые буквы. Думал – каюк: загремлю вместе с богомазом в Сибирь. Да бог миловал. Поорал, потопал ногами и отпустил домой, чтоб он так топотал перед своей смертью.

– Какие буквы? – спросил Данел.

– Да из иконы, что тебе тогда богомаз на Крещенье дал. Минька Загилов нам с Кондратом обо всем рассказал апосля. Ну так вот... Весной тринадцатого прикатил этот самый пристав к нам в Стодерева и давай со своими помощниками ковырять землю возле богомазовой фатеры. Буквы, стал быть, искали.

– Ну и нашли?

– Чуток нашли.. Тихона Евсеича посля того в моздокскую тюрьму отправили. И вот ты погляди, как везет иным людям, – Денис завистливо покрутил головой. – Сам, можно сказать, сгинул, а память о себе в народе оставил.

– Какую память?

– А такую. Дереву, тую самую, под которой нашли энти буквы, с той поры «богомазовой» зовут. Ей-инстинный Христос, своими ушами слыхал, так и говорят: «Пойдем, Нюрка, посидим под богомазовой акацией». А ты говоришь...

Денис вздохнул, снял с головы шапку и отер со лба рукавом чекменя обильно выступивший то ли от жары, то ли от огорчения пот.

– У тебя, ма халар, тоже память есть, – прищурился Данел.

– С чего ты взял? – встрепенулся Денис.

– А ирдань, в которой ты крестился зимой, разве не назвали твоей фамилией?

– Как же, назовут – подставляй карман шире, – болезненно усмехнулся Денис. – Весна пришла, лед снесло к ядреной матери – и нет ее, ирдани. Зря только муки терпел... Или взять арбузы... Всех задарма наделял семенами: сажайте, мол, люди добрые, – не жалко, только называйте арбузы «невдашовскими», сорт, дескать, такой. Так что ж ты думаешь, и с ними мне дюже не повезло.

– Да ладно бы вам, папаша, рассказывать про всякое. Неинтересно ить, – поморщилась казачка.

– А ты не ладняй к стенке горбатого и не встревай в мужской разговор, – огрызнулся отец, и дочка недовольно отвернулась в сторону.

– Год, что лича, выдался дурной или сглазил кто мои арбузы, – продолжал Денис свой грустный рассказ, – а только повырастали они у всех с хренову душу: корявые, желтые, сморщенные – страм один, а не арбузы. Как–то встрела меня Недомеркова Агафья. «Чтоб тебе, Денис, такая смерть была, как эти арбузы», – говорит, а у самой губы трусются. Это мне, стал быть, вместо благодарностей...

В это время поднялась полосатая жердь, и тележный поток хлынул через железнодорожный путь. Затарахтели по деревянному настилу колеса, зацокали копыта, зазвенели на мохнатых шеях верблюдов медные колокольца.

– Кондрат тоже приедет на ярмарку? – крикнул Данел вслед Денисовой телеге.

– А то нет, – обернулся Денис. – Только он, должно быть, на станцию поначалу завернет.

– Зачем на станцию?

– Там наших «крестиков» ^[14] седни на войну провожают. Я ить тоже сейчас туда: надо проводить кума свово Ивана Бучнева. Он хучь не казак, а тоже человек. Но! Холера тебе в бок, – прикрикнул Денис на лошадь и взмахнул кнутом.

Данел вернулся к арбе.

– Завернем и мы на станцию, – оказал он своим спутникам.

Первое, что бросилось в глаза Казбеку при въезде на запруженную людьми и телегами привокзальную площадь, – это большая красочная картина, наклеенная на стене вокзала. На ней изображен донской казак с Георгиевским крестом на груди и длинной пикой в правой руке, на которой, как шашлык на шампуре, нанизаны скорчившиеся немцы в железных с высокими шишаками шлемах. Перед картиной стояло несколько пожилых бородатых солдат с крестами вместо кокард на фуражках. Они хмуро поглядывали на бравого казака и вели между собой неторопливый разговор.

Казбек прислушался.

– Похоже, не мы его, а он нас на пику вздрючил, – говорил один, бросая косой взгляд на лихого донца.

– И когда только кончится эта проклятая война? – вздохнул другой солдат. – Двух сынов проводил на фронт, теперь самого взяли за жаберья. Ну какой из меня вояка, когда у меня коленки скрипят от старости?

– А вот германец смажет тебе коленки ружейным салом, будешь скакать как молодой конь, – засмеялся третий.

– Думали, царя сбросили – шабаш войне, а оно, гляди, как повернуло. «До победного конца!» – кричал даве тот плюгавый, – снова заговорил первый. – Эх-ма! Люди сегодня на ярмонке веселиться будут, а нас, как баранту, – на убой.

– Да разве нынче – ярмарка? Жалость одна, поглядеть не на что. Вот до войны – это была ярмарка...

Скучный разговор. Казбек обвел глазами площадь: ого, сколько народу – и военных, и штатских! Стоят кучками у подвод, сидят на лавках и сундучках. На площади, на перроне, в привокзальных сквериках. Одни смеются, другие плачут, третьи пляшут «наурскую» или поют хрипатыми голосами под рыдающую гармонь:

Последний раз я выпиваю

Стакан зеленого вина,

А взавтри рано уезжаю

На хронт германский воевать.

– Да на кого же ты нас, родимый, спокидаешь?! – вырывается из толпы припевом к этой песне тонкий, надорванный горем женский голос.

– Тише, граждане!

Казбек оглянулся: из дверей вокзала выскочил офицер и протянул руку в сторону от себя.

– Ррота! – рявкнул он весело, – в две шеренги становись!

Солдаты, втаптывая на ходу окурки и поправляя ремни, нехотя выполнили команду.

– Смирррно! – еще звонче гаркнул офицер, – Напррра-аво! К вагонам шагом марш!

Солдаты вразнобой ударили подошвами сапог о пыльную землю и заколыхались в проходе между вокзалом и сквером.

– Прощай, Иван! – крикнули из толпы провожающих, и Казбек узнал в крикнувшем того самого казака, с которым разговаривал его отец на переезде.

– Да на кого ж ты нас, родимый, спокидаешь! – рванулся ввысь душераздирающий женский вопль, и толпа провожающих хлынула вслед за «родимыми».

Казбек, подхваченный этой живой волной, выкатился на твердый и гладкий, как молотильный ток, перрон и замер перед поездом, который своими распахнутыми настежь вагонами-теплушками напоминал длинное многоротое чудовище, приготовившееся проглотить всю эту разношерстную людскую массу.

Вдруг слева раздался пронзительный свист, и, оглянувшись, Казбек увидел, как с первого пути все бросились врассыпную – к вокзалу со стороны Прохладной, сердито ухая паром, подкатывал паровоз. «Так-так!» – приговаривал он колесами, глядя огромным стеклянным глазом на то, как шарахается в стороны от него все живое.

– Раненых! Раненых привезли! – понеслось над перроном, и толпа устремилась к санитарному поезду. Казбек тоже побежал. Из вагонов уже выносили раненых.

– В сторонку, в сторонку, граждане! – покрикивали на любопытных суровые санитары, бесцеремонно расталкивая толпу ручками носилок. Их сопровождали сестры милосердия в серых форменных платьях с белыми передниками и с красными крестиками на груди и косынках.

– Эк их сколько! И за что только люди мучаются, – послышались из толпы сочувственные восклицания и вздохи. – Гляди, волокут совсем без ног. Кому он теперь, горемыка, нужен?

– Матери, кому ж еще...

– Жена тоже не откажется.

– Смотря какая жена, а то и с ногами не примет.

Казбек протиснулся к повозкам, на которые укладывали раненых вместе с носилками. Возле повозок ходил туда-сюда здоровяк-офицер с белыми узкими погонами на плечах и черными лихо закрученными усами на румяном от избытка жизненных сил лице.

– Накромсали вас на мою голову, – ворчал он, хмурясь и указывая пальцем, в какую повозку класть того или иного раненого, – Где я вас размещать буду, ума не приложу. Эй, станичник! – поманил офицер все тем же пальцем казака, которого отец при встрече называл Денисом.

– Чего надо, ваше благородие? – подошел Денис к санитарной повозке и вдруг расплылся в улыбке. – Надо же, такая хреновина,..

– Чему обрадовался, любезный? – спросил офицер.

– Да это... вашблагородь, лечили вы меня от раку. Аль не признаете? На фатеру к вам приезжали со Стешкой, супружницей нашей.

Офицер, напоминавший своим залихватским видом скорее гусара, чем доктора, с удивлением воззрился на своего давнего пациента.

– Гм, живой, значит?

– Живой, господин дохтур.

– Чем же ты лечился, мадерой?

– А что это за лекарствия такая?

– Вино. Очень, знаешь ли, великолепное.

– Нет, ваше благородие, – осклабился Денис. – Где нам... Мы больше чихирем да арачишкой, а еще капустой квашеной.

– Чудеса... – доктор удивленно перекосил широкие черные брови. – Даже не верится, что в чихире скрыта такая могучая целебная сила. А закусывал, говоришь, капустой?

– Ею самой, мне один хороший человек присоветовал.

– Удивительно, – потряс головой доктор. – Я вон скотопромышленника Зверилина самым лучшим коньяком пользовал, да видно, не в коня корм.

– Преставился? – догадался Денис.

– Натянулся, – подтвердил его догадку доктор. – Видно, скота и лечить нужно скотским средством. А ты зачем сюда приперся, забыл как тебя звать?

– Денис, вашблагородь. А фамилия Невдашов. Мой прадед с самим Пугачевым из моздокской тюрьмы бежамши...

– Зачем, спрашиваю, сюда приехал? – перебил казака врач.

– Земляка провожал, Ивана Бучнева. Он хучь и иногородний...

– Вот что, брат Денис, – снова перебил его доктор, – за то, что я тебя вылечил, должен ты мне сослужить одну службу.

– Это какую же?

– Помоги перевезти раненых в лазарет. Видишь, их сколько, а у меня транспорта – раз-два и обчелся.

– Дык, это можно... только у меня на телеге индюки.

– Одного-двух посадишь, ничего твоим индюкам не сделается. Лады?

– Лады, – согласился Денис, поражаясь в душе ловкости, с которой прибрал его к рукам этот чертов доктор. – Кого везти–то?

– А хотя бы этого, – указал врач на прыгающего по перрону с костылем под мышкой молодого казака. У него забинтована левая нога, на ней видны пятна крови. «Осетин», подумал Казбек, глядя на его тонкий прямой нос и энергичный раздвоенный подбородок.

– Здравствуйте, – улыбнулся раненый, подходя к казачьей телеге.

– Здоров, служивый, – ответил Денис и обратился к сидящей на возу дочери: – Ну, чего расселась? Ослобони место для ранетого героя.

В это время кто–то дернул Казбека за руку.

– Ма хур, пойдем скорей к нашей арбе, а то твой отец уже посылает проклятья на твою голову, – сказал дед Чора и потащил любопытного внука сквозь галдящую толпу.

* * *

Устя краем глаза взглянула на сидящего рядом пассажира: такой же черный, как Петька Ежов, уехавший прошлой осенью воевать с турками, и глаза у него такие же черные. Только лицо поуже и без рябинок, да нос попрямей и потоньше. Вспомнив Петьку, почувствовала, как вспыхнули щеки и загорелась шея под праздничным полушалком. «Гляди, Устя, – сказал в тот прощальный вечер мельников сын, провожая ее с посиделок домой, – не вздумай выйти за кого другого, вернусь с войны – убью и тебя и твоего мужа». «Тю на него! – рассмеялась тогда в ответ на угрозы Устя. – С чегой–то ты взял, что я тебя дожидаться должна? Пущай тебя ждет Марфа Бачияркова, она – атаманская дочь, а я тебе, Петюня, не пара».

Устя снова скосила глаз на соседа по телеге. «Осетин, должно, хоть и в казачьей одежине», – подумала она и решила, что он красивый парень.

– Ты не из Черноярской родом? – спросил у раненого Денис, бросая на его забинтованную ногу нахмуренный взгляд.

– Нет, – улыбнулся раненый и тоже взглянул на свою ногу, лежащую березовым поленом между хозяином подводы и его дочерью. – Я моздокский. А родом с Джикаева хутора. Мальчишкой еще в Моздок переехал.

– К сродственнику аль ишо к кому?

– Считай что к родственнику. Один хороший человек к себе взял вместо брата. На работу устроил и грамоте обучил. Очень хороший человек, – повторил раненый и вздохнул.

– Хорошие люди, они редко в жизни встречаются, – вздохнул и Денис.

– Почему редко? – не согласился раненый. – Вот ты, например, тоже хороший человек.

Денис обернулся к пассажиру, дернул щетинистой впалой щекой:

– Хм... С чего ты взял?

– Тебе на ярмарку нужно, а ты меня в больницу везешь. Значит, ты хороший человек. И дочка у тебя славная.