Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Пусть никогда не остывает в этом доме очаг и пусть много будет на ваших нарах ребятишек, – раздался басовитый с хрипотцой голос, и в хадзар вошла Мишурат Бабаева. – Здравствуй, Микал, живи сто лет без болезней, сынок. Какой ты стал молодец! Красивый, важный. Такому бы соколу да ласковую голубку.

– Живи и ты долго, – встал перед старухой Микал и прижал к груди ладонь, – А насчет голубки... сама знаешь, ее утащил коршун. Где другую найду?

– Ма хадзар! – воскликнула старая ворожея, воздев к потолку смуглые толстые руки. – Та голубка уже превратилась в старую ворону. Ты давно не был дома, Микал, и не знаешь, какие цветы выросли на родном поле вместо сорванных. Лиза у Кельцаевых – раз, Оцка у Калоевых – два, Евчка – у Хабалоновых – три, Млау у Андиевых... – тут Мишурат прикусила язык, вспомнив, что некстати упомянула младшую дочь Андиевых. А стоящая сторонке Срафин незаметно от сына укоризненно покачала головой.

– Что ж, она очень красива, эта Млау? – усмехнулся Микал, заметив замешательство обеих женщин.

Но хуторская колдунья уже пришла в себя после совершенного промаха.

– Ничего особенного, так себе девчонка... Нос – луковицей, а глаза – как печные заслонки.

– Лупастые? – спросил Микал.

– Да нет...черные: сажа да и только. К тому же у нее жених есть.

– Наш, хуторской? – продолжал допытываться Микал от нечего делать.

– Нет, чужак. У них же и живет, как тот сапожник. Совсем стыд потеряли... Говорят, родственник. Знаем мы этих родственников. Я ему сегодня рану смазываю гусиным жиром, а он...

– Какую рану?

– На ноге. Насквозь дырка. Даки говорит, на вилы напоролся.

– На вилы? – Микал схватил лежащую на нарах черкеску, рывком натянул на себя, опоясался наборным ремнем с шашкой с одной стороны и маузером – с другой. – А мы сейчас проверим. Эй, Ефим! – крикнул он на ходу своему ординарцу, сидящему на бричке возле хадзара и о чем–то разговаривающему с ногайцем Гозымом.

– Запрягать, что ли? – обрадовался Недомерок, думая, что отдельский секретарь решил возвращаться в Моздок: ему уже порядком осточертело торчать на осетинском хуторе.

– Нет, пойдем невесту сватать, – усмехнулся Микал и быстрым шагом направился мимо хуторского колодца к покосившейся от старости сакле своего кровного врага Данела. Старая Срафин бросилась было за ним следом, моля вернуться в дом, но он мягко и вместе с тем решительно снял с плеча ее руку.

Данел был дома. Увидев в окно приближающегося к воротам кровника, он сдернул со стены кремневое ружье и, держа его наизготовку, стал на пороге своего жилища.

– Сын собаки, не оскверняй своим гнусным видом моей сакли. Клянусь небом, если ты осмелишься войти ко мне, я прострелю твою змеиную голову, – клацнул тяжелым курком хозяин сакли.

– Э... – презрительно перекосил брови полный георгиевский кавалер, – отдай эту штуковину своим женщинам толочь в ступе просо. Я пришел к тебе, Данел, не как твой кровник, а как представитель власти.. Мы наши долги еще посчитаем – будет время, а сейчас веди меня к своему родственнику.

Данел опустил ружье. Решительный и безбоязненный вид Микала обескуражил его, да и наставленная на него винтовка Микалова ординарца не воодушевляла на геройские подвиги.

– Сын брата моего живет у меня, – пробурчал он, в один миг забыв о кровной мести и сосредоточив усилия своего ума на решении более важного вопроса: как выкрутиться из создавшегося положения? И откуда стало известно этому бичераховцу про его раненого постояльца?

– А ну, покажи мне своего племянника, – ухмыльнулся Микал, оттирая хозяина в сторону и проходя в хадзар.

– Ох-хай! Горе моей, седой голове, – повернулась к нему от печи Даки, – Это тебя так научила твоя мать – заходить в гости без приглашения?

– Помолчи, женщина, – отвел Микал глаза от гневных глаз хозяйки дома. – Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.

С этими словами он прошел в кунацкую комнату. В ней на нарах укрытый рядном лежал юноша.

– Ты кто? – нагнулся к бледному лицу больного Микал.

Больной продолжал молчать.

– Может быть, ему отжевала язык корова? – обернулся Микал к Данелу.

– Он... – замялся Данел и вдруг выпалил с видимым облегчением: – Он немой. С самого рождения... Немой и глухой, как чинаровый чурбан, на котором я сижу на своем дворе и курю трубку.

– Немой? – прищурился Микал. – А может быть, он просто не умеет говорить по-осетински? А ну отвечай, кто ты такой? – обратился он к больному по-русски.

– Ма... ба... ва... – промычал в ответ «немой».

– А... значит, Мабава? – усмехнулся Микал. – А скажи–ка, Мабава, где это ты напоролся на вилы? Случайно не возле красногвардейской казармы? Похоже, я видел тебя в Моздоке.

– Ва... ма... ба...

– Ага, теперь уж Вамаба. Ефим, разбинтуй ему ногу.

– Бог тебя накажет, Микал, за такое бессердечие, – вступилась за больного Даки, но Микал оставил ее замечание без ответа. Ефим сдернул с лежащего рядно, размотал на его опухшей ноге повязку.

– Пуля, ваше благородие, навылет, – сделал он медицинское заключение.

Микал утверждающе покивал папахой.

– Ну, теперь ты назовешь свое настоящее имя, Бамава? – приблизил он к угрюмым глазам раненого свои насмешливые глаза.

Тот в ответ – ни звука.

– Врешь, заговоришь, – подмигнул ему Микал. – У нас в тюрьме и не такие молчуны делаются разговорчивыми. Клянусь пьяным попом, который едва не утопил меня в купели, дай ему, Ефим, парочку шомполов.

– Ма хадзар! – вскричала Даки. – У тебя, Микал, в пруди вместо сердца, наверно, булыжник. Неужели ты и вправду будешь бить этого несчастного? Наш муж! – кинулась она к Данелу, – они хотят бить нашего гостя!

– Пусть на меня наденут женское платье, если я позволю такое в моем доме! – крикнул Данел, выхватывая из ножен кинжал.

Микал в ответ вынул из кобуры маузер.

– Последний раз спрашиваю, как твое имя и кто твои отец и мать? – обратился он к раненому по-русски.

– Иди ты сам к чертовой матери, – так же по-русски ответил немой и отвернулся к стене.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Микал, словно услышав остроумную шутку. – Жидковат ты оказался на расправу, осетинский племянник. Испугался шомполов?

– Я даже линейки Лампады Васильевны не боялся.

– Это кто ж такая – Лампада Васильевна?

– Учительница наша в приходской школе.

– А почему признался?

– Хозяев жалко. Да и ломать комедь надоело – все равно ить не отвяжешься.

– Это верно, – согласился Микал и схватил раненого за шиворот рубахи. – А ну вставай, красная сволочь!

– Убью! – это Данел бросился на Микала с поднятым над головой кинжалом.

Микал вскинул маузер на уровень налитых яростью синих глаз, но не успел нажать на собачку – рядом с вытаращенными глазами кровника показались еще одни глаза. «Млау!» – пронеслось в голове у Микала вспышкой молнии. Так вот она какая младшая дочь у Андиевых!

– О баба! Не надо ради всех святых! – вскричала девушка, вцепившись пальцами в отцовы плечи.

Данел опустил кинжал. Микал тоже опустил маузер.

– Я же сказал, мы еще успеем посчитать ваши долги, – сказал он, обращаясь к отцу, а разглядывая тем временем его дочь. У нее круглое, как персик, лицо с черными нитками бровей на белом лбу и удивительные ямочки на розовых от возбуждения щеках. Нет, на Сона она не похожа, но тоже – красавица.

– Скажи спасибо твоей дочери – из–за нее в тебя не выстрелил, – продолжал говорить Микал, чувствуя, как мягчает в груди от вида прелестной девушки. – Собирайся, пойдешь с нами.

– Куда? – попыталась закрыть плечом мужа Даки. – Куда ты хочешь увести нашего хозяина?

– В тюрьму, – ответил Микал, сжигая взглядом черноглазую красавицу. – Он укрывал в своем доме врага и должен за это понести наказание.

– О, солнце наше закатилось за тучи! – начала было Даки, простирая руки к арестованному супругу, но тот гневным жестом оборвал традиционный плач.

– Перестань, наша хозяйка, я еще, слава богу, не покойник. Как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин: «Мы еще побачим, на которой улице праздник», – сказал он и, забросив кинжал в ножны, гордо зашагал к выходу.

Глава восьмая

Была уже ночь, когда одинокий путник, изнуренный многочасовой ходьбой, подошел к ручью, отделяющему город от Ярмарочной площади. Город спал. Лишь во дворах побрехивали спросонья собаки да уныло вскрикивал, словно жалуясь на свое одиночество, сидящий на макушке растущего у ручья дуба удод. В небе висела круглая сияющая луна. В ее голубом свете дуб казался огромным богомольцем, протягивающим к стоящему неподалеку Успенскому собору покалеченную молнией руку.

Путник перекрестился на макушку собора. «Спасибо тебе, святой Уастырджи, за благополучную дорогу», – пробормотал он себе в бороду и направился мимо оградной решетки к Форштадтской улице. Спустя некоторое время он постучался в ворота дома с прогнувшейся крышей.

– Я думал, у нас бабушка Ненила, – высунул нос в калитку хозяин дома Егор Завалихин, – а это... прошу прощения, дорогой гостечек. Сколько лет, сколько зим. То–то радости от подобной благости. Проходи в залу. Эй, мать! – крикнул он, открывая дверь в «залу», служившую одновременно кухней и спальней, – встречай гостя. Хлеб у нас, кажись, есть?

– Нету, Егорушка, – отозвался из темноты болезненный женский голос. – Федька, с улицы пришемши, умял остатний кусок.

– Гм... без хлеба даже лучше: изжоги не будет, – не упал духом от такого печального сообщения Завалихин. – А щи хоть остались?

– Где ж им остаться, – вздохнула хозяйка, зажигая ночник-коптилку. – Говорю, Федька, с улицы вернувшись, чугун опростал.

– Вот черт! Придется спать без угощения, – по-прежнему не унывая, сделал заключение Егор. – А ты по какому делу к нам наладился, кунак?

Чора – это был он, старый бродяга – рассказал про арест Данела.

– Хочу пойти к начальнику, просить буду отпустить Данела. За что посадили в тюрьму хорошего человека? – объяснил он цель своего прихода в Моздок.

– Так ты того... проси сразу за обоих, – посоветовал Егор.

– Зачем за обоих? – не понял Чора. – За кого еще?

– За отца и за его дочку. Софью–то Даниловну надысь тоже увели.

– Как увели?!

– Как уводят: пришли трое из полиции, или черт ее знает как она нынче называется, и заарестовали, – пояснил Егор.

– Чтоб их дом разрушился! – вскричал горестно старик. – Зачем им понадобилась моя родственница?

– Должно, в «чижика» играть, – мрачно пошутил Завалихин. – Ложись–ка спать, кунак. Как испокон веков на Руси говорят, утро вечера мудренее. Сходишь к президенту, авось по-свойски и отпустит домой твоих родичев. Как–никак, осетин – своя нация, а свой своему поневоле брат.

– Ишак ему брат, – угрюмо возразил Чора. – Криворотый шайтан: Данела посадил, Сона посадил. А где Казбек? – спохватился ночной гость. – Может быть, он и мальчишку посадил?

– Нет, Казбек спит на своей постели. Смелый пацан. Когда сестру забирали, в бичераховца сапогом запустил. Да... жалко Софью Даниловну. Говорят, в тюрьме издеваются над ними как хотят. Офицеры заходят в камеры и секут плетками себе в удовольствие до тех пор, пока беднягам не отшибут памороки. Потом водой отольют и снова зверствуют. Вот тебе и свобода со слезой в придачу. И Данилу во как жалко. Хороший мужик, добрый, совестливый и выпить умеет. Ну да милостив бог, авось ничего с ними не случится. Я сам читал в листке на стенке бабки Макарихи, что Бичерахову скоро скрутят вязы. Под Георгиевском красная сила собирается, да и под Кизляром ему тоже крылья пообкарнали... Слышь–ка, у нас за Тереком в Бековичевом лесу партизаны объявились, Кушнаренко ими командует. Намедни налетели на казачий обоз – с Владикавказу шел – подвод десять с собой увели. Ну, давай спать. Иди в ихнюю комнату. А завтра я тебя сведу к Битарову. Учитель тут живет неподалеку, осетин. Первый друг Степана Андреевича и Софьи Даниловны. Может, он что присоветует.

Бичерахов расхаживал по своему кабинету, расположенному в угловой комнате, окна которой выходили на проспект и Улухановскую улицу. На душе у него было невесело. Даже хуже того: скребли кошки. Затея с казачьей автономией явно не клеится. Расчет на поддержку мятежа всеми станицами Терской области провалился. «Пошел он, этот криворотый главком, к такой–то матери, – заявили, например, казаки станицы Государственной в ответ на приказ Бичерахова о мобилизации в казачью армию. – Мы четыре года с немцами да турками воевали черт знает за что, а теперь – со своими? Нема дурных». Хуже того, казаки мятежных станиц, принимавшие участие в свержении Советской власти в Моздокском уезде, с каждым днем и часом утрачивают свой боевой дух и всеми правдами и неправдами стремятся избежать участия в боях с большевиками. Приходится посылать в станицы карательные отряды для поимки дезертиров и уклоняющихся от мобилизации. А тут еще неудача с наступлением на Георгиевск... Генерал Мистулов, командующий казачьими войсками на Георгиевском направлении, хотел взять город ночью внезапным ударом. Он направил казаков-пластунов вперед несколькими колоннами под покровом темноты. Их должны были поддержать офицерские сотни в конном строю. Ни пехоте, ни кавалерии до этого не приходилось участвовать в ночных боях. Впотьмах они приняли друг друга за противника и открыли стрельбу из всех видов оружия. Большевики, поняв в чем дело, подбавили огня, и свалка приняла катастрофические размеры. Пока разобрались, рассвело, и оказалось, что бичераховцы разбиты... сами собой. Узнав о поражении, генерал Мистулов не вынес конфуза и застрелился.

На фронте удачи нет. Денег тоже нет. Как назло брат Лазарь застрял со своим корпусом под Портом-Петровском, обороняемом силами рабочих отрядов, и не шлет ни копейки. Удивительный народ эти мобилизованные большевиками рабочие. Который день подряд отбивают атаки казачьих полков под Кизляром и Грозным. Правда, командуют ими бывшие офицеры, такие как Беленкович и Егоров, но ведь в казачьей армии офицеров целые офицерские сотни во главе с генералами. Значит, не в офицерах дело, а в чем–то другом... Может быть, бросить все к черту? Поехать во Владикавказ на 4-й съезд народов Терека, признать свою ошибку? И куда потом? Сменным мастером в железнодорожные мастерские? Ему, Георгу Бичерахову, президенту Терской республики, главнокомандующему казачьими вооруженными силами? И это в то время, когда Деникин уже захватил Ставрополь и Армавир, а немцы вошли в Грузию? Нет, о мировой с большевиками не может быть и речи. Тут уж, как говорится, ухватил родителя за бороду – держи крепче. Да и как добровольно отказаться от власти, если она, эта власть, так опьяняюще сладка над себе подобными, хоть и нелегко вместе с тем ее бремя. Отрадно сознавать свое могущество, когда по одному лишь движению твоего пальца вершится суд и насилие над твоими врагами, и страшно подумать о возможном падении, когда ныне раболепствующие перед тобой первыми кинут в тебя камень.

– Можно, Георг Сабанович?

Бичерахов очнулся от мрачных дум, вопрошающе взглянул на своего адъютанта-секретаря.

– К нам просится на прием учитель, – доложил Микал.

– Направьте его в министерство просвещения.

– Я направлял, но он говорит, что очень важное дело.

– У всех важные дела. Что ж, пусть войдет, – Бичерахов поправил на голове черную шапочку, намеренно уткнулся в раскрытую папку.

– Салам, Георг.

Бичерахов поднял глаза на вошедшего учителя, и тотчас улыбка перекосила его тонкие губы.

– И тебе пусть будет хорошо, – ответил он тоже по-осетински, поднимаясь из–за стола и направляясь к давнему приятелю. – Салам, салам, Болат! Давно я тебя не видел. Садись, пожалуйста.

Темболат едва притронулся к узкой руке хозяина кабинета, уселся на предложенный стул.

– Ну, рассказывай, как живешь, как здоровье? – заворковал наигранно-веселым голосом Бичерахов, возвращаясь на свое место за столом и не сводя пытливого взгляда с озабоченного лица гостя. – В этой проклятой кутерьме не то что про друзей, про себя вспомнить некогда. Я очень рад видеть тебя. Ты ко мне по делу?

– Я не отниму у тебя много времени, – поспешил успокоить его Темболат. – Разреши без всяких околичностей...

– Ну, конечно. Какие могут быть у нас церемонии?

– Ты плохо делаешь, Георг, я пришел сказать тебе об этом.

Бичерахов вздрогнул: он не ожидал такой прямолинейности. Побледнев от сдерживаемого гнева, спросил:

– Что же я сделал плохого? Освободил от большевистского произвола народ, дал ему самую широкую демократию.

– Прости, Георг, но твоя демократия смахивает на самую махровую контрреволюцию. Ведь ты залил кровью Терскую область.

– Ну зачем же так сгущать краски? – усмехнулся Бичерахов, поигрывая поясным набором. – Смерть на полях сражений явление временное, так сказать, издержки политической борьбы. Ты несправедлив ко мне, Болат. Вспомни, как мы мечтали с тобой о независимом Кавказе. Сейчас эта мечта как никогда реальна. Еще несколько усилий Добровольческой армии в союзе с казачеством, и повсюду в стране воцарится истинная демократия без диктаторства кучки авантюристов и гегемонии невежественного пролетариата.

– Чтобы взамен снова насадить в ней гегемонию образованной буржуазии? – раздул ноздри Темболат. – Опомнись, Георг; ты ведь замахнулся на самое святое – на свободу, которую с таким трудом добыл себе народ.

– Мы, очевидно, разговариваем с тобой на разных языках, – скосоротился Бичерахов. – Прости, Болат, но мне некогда вести с тобой эту пустую полемику, меня ждут более важные дела.

– По насаждению истинной демократии с помощью царских палачей типа Негоднова и Драка? – съязвил Темболат. По лицу его катились крупные капли пота.

– Довольно! – крикнул Бичерахов и ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. – Ты злоупотребляешь нашей былой дружбой. Это в конце концов нечестно: оскорблять в глаза товарища, пользуясь своей безнаказанностью.

– Ты можешь заключить меня в тюрьму или повесить, как Василия Картюхова.

– Ну ладно, ладно... – примиряюще снизил тон Бичерахов. – Я же не зверь в конце концов... Картюхов сам виноват; не надо было оказывать сопротивление.

– А Дорошевич? А Близнюк?

– Гм... Их что, тоже повесили?

– Нет пока, они сидят в тюрьме.

– Ты, пришел хлопотать за них?

– Да и за многих других. За Сона, например.

– Какую Сона?

– Жену Степана Журко.

– Ее тоже посадили?

– Да.

– Хорошо, я прикажу разобраться и если будет возможно... Одним словом, сделаю все, чтобы доказать тебе свое уважение. У тебя все?

– Да. Прощай, Георг, – Темболат, положив руку на грудь, кивнул козырьком фуражки и вышел из кабинета. Вслед ему резко прозвенел колокольчик. Если бы он замешкался у двери и прислонил к ней ухо, то услышал бы, как его старинный приятель говорил заскочившему в кабинет секретарю-адъютанту:

– Арестовать и отправить в Екатериноградскую. Нет, не сегодня, а дня так через два-три. Да... загляните в нашу тюрьму, наведите там порядок, а то и впрямь понасажали кого придется. Дубовских еще не вернулся?

– Он ждет в приемной.

– Зовите сюда...

Но и тут президента поджидали-неприятности. Он это сразу почувствовал, едва взглянул на хмурое лицо своего «министра финансов», только что вернувшегося из Владикавказа, куда был командирован неделю назад с поручением выпросить у перебравшейся недавно из Тифлиса во Владикавказ английской миссии заем в 10 миллионов рублей.

– Отказали? – догадался президент.

– Отказали, – вздохнул министр.

– Проклятье! – сжал кулаки Бичерахов. – Чтоб ему самому добра не видеть, этому английскому волку Пайку, чем же мы будем платить жалование нашим воинам? За какие шиши будем покупать боеприпасы? Ведь каждый патрон на рынке стоит пять рублей, а снаряд – несколько сотен.

Дубовских промолчал.

– Фальчиков тоже вернулся?

– Нет, он остался на съезде. Вот ознакомьтесь с резолюцией съезда, – Дубовских вынул из кармана бумагу и протянул президенту.

«Четвертый съезд народов Терской области, – прочитал Бичерахов, – в целях скорейшего прекращения кровопролитной братоубийственной бойни, возникшей между трудовым казачеством, вовлеченным в эту бойню преступным элементом, и всеми остальными трудовыми массами Терской области, постановляет: 1) предложить казачеству немедленно очистить линии железной дороги и передать ее в ведение как центральной, так и областной власти; 2) предложить казачеству к 25 июля выслать делегатов от Кизлярского, Моздокского и Пятигорского отделов на 4-й областной съезд для решения всех вопросов; 3) съезд совместно с представителями центральной власти т. Шляпниковым и Чрезвычайным комиссаром Юга России Орджоникидзе, а также Терский Совнарком гарантирует казачеству, что ни одна часть, ни один бронированный поезд войск Терской республики не будут двинуты вперед, а также ни одна казачья станица, не проявляющая враждебных действий, не будет разоружена. Съезд вместе с тем заявляет, что всю тяжесть вины за продолжение бойни возлагает на тех, кто отказался от исполнения этого предложения съезда».

– Кто предложил эту резолюцию? – спросил Бичерахов, кончив читать.

– Он же, Чрезвычайный комиссар Орджоникидзе, или как его называют большевики, товарищ Серго, – ответил Дубовских.

– Откуда он взялся?

– Из Москвы.

– Гм... как же он проехал, если железная дорога перерезана Деникиным? – Бичерахов походил по кабинету, затем вернулся к столу, взял с него блестящую трость, повертел в руках и снова положил.

– А если мы не подчинимся этой резолюции? – проговорил он, ни к кому не обращаясь.

– Он сказал: «Будем лупить», – счел нужным ответить на поставленный вопрос Дубовских.

– Кто сказал? – взглянул на него Бичерахов.

– Орджоникидзе сказал.

– У вас все? – нахмурился Бичерахов.

– Нет еще. У Апшеронских казарм встретил на митинге богомаза вместе с его шофером. Вот теперь все.

– Растяпы! – громыхнул Бйчерахов кулаком по столу. – Упустить такую важную птицу! Кто охранял тюгулевку в Стодеревской? – повернулся он к Микалу.

– Ефим Дорожкин, мой связной.

– Отправьте этого мерзавца на передовую под Георгиевск. Вместе с теми, которых каратели поймали в терских камышах.

– Да там же одни нестроевые, Георг Сабанович. Денису Невдашову, например, за пятьдесят перевалило.

– У нас сейчас все строевые. Дать изменникам по двадцать пять шомполов – и пешим маршем на фронт.

– Слушаюсь, господин президент.

– Скажите Беликову, пусть зайдет ко мне.

Микал с Дубовских вышли, а вместо них в кабинет вошел приглашенный полковник.

– В ответ на поражение, нанесенное нам большевиками под Георгиевском и Кизляром, – обратился к своему помощнику Бичерахов звенящим от сдерживаемой злости голосом, – мы нанесем удар по Владикавказу. Уничтожим Совнарком и захватим Монетный двор.

– В добрый час, – перекрестился Беликов, довольный тем, что вновь возвратится во Владикавказ, из которого был вынужден бежать в свое время вместе со своей офицерской сотней.

– Готовьте войска к немедленному выступлению, – продолжал Бичерахов. – «Если трубка разгорелась, кури ее, пока не потухла», – говорили наши деды. Мы еще посмотрим, господа чрезвычайные комиссары, кто кого будет лупить, – погрозил он кулаком растущей за окном акации.

* * *

Сона лежала на жесткой тюремной койке, глядя на колеблющееся от сквозняка пламя светильника, и с содроганием вслушивалась в ночную тишину. Почему ее поместили в отдельную камеру, когда, если верить надзирателю, во всех остальных из–за тесноты некуда вытянуть ноги? Что это: привилегия или смертный приговор? Неужели ее хотят повесить, как Васю Картюхова? Но за что? За то, что она жена совдеповца? Сона сжала горло руками, представив себе, как сжимает его веревочная петля, затаила дыхание. О лагты дзуар ^[67]! Как мучительно задыхаться! Она разжала пальцы, судорожно глотнула затхлый тюремный воздух.

За дверью послышались шаги. Неужели за нею? Вот сейчас войдут в камеру эти бессердечные люди и поведут ее, молодую и здоровую женщину, в казачью конюшню, где целую неделю висел под навесом труп Картюхова с раздутым синим лицом, облепленным зелеными мухами.

Шаги замерли у двери ее камеры, а у Сона замерло сердце. Скрежет открываемого замка отозвался в нем чуть ли не физической болью. Не помня себя от страха, она вскочила с койки, прижала руки к груди.

– Не бойтесь, Софья Даниловна, это всего лишь я, ваш старый друг, – проговорил вошедший мужчина, и Сона с облегчением узнала в нем Дмитрия Елизаровича Негоднова. Он был в штатском и шляпе, из–под широких полей которой холодно улыбались его выпуклые глаза.

– Наш степной цветок, кажется, попал в теплицу... то бишь в темницу? – усмехнулся бывший пристав, подходя к арестантке и беря ее за холодную трепетную руку. – Кто ж вас пленил, сударыня? Наверно, пятирублевские головорезы? О bella horrida bella ^[68] – вздохнул он, поднося женскую руку к своим ухоженным, переходящим в такие же роскошные бакенбарды усам.

– Ворвались в комнату, перевернули все вверх дном, – поддаваясь участливому тону своего давнего поклонника, стала жаловаться Сона. – Сказали, что они из секретной службы.

– Вранье, Софья Даниловна, – возразил Дмитрий Елизарович. – Наши сотрудники не прибегают к таким варварским методам. И потом – без моей санкции. Видит бог, я вас не то что арестовать, пальцем бы тронуть не позволил – так вы мне дороги.

– Спасибо, Дмитрий Елизарович, – Сона заставила себя улыбнуться. – Вы пришли, чтобы освободить меня? Пойдемте скорей отсюда, здесь страшно... и крысы бегают.

– Да, конечно, – покивал головой Дмитрий Елизарович, – если... если вы мне в этом поможете.

– Что я должна сделать?

– Сущую безделицу: осчастливить меня своей любовью, которой я домогаюсь вот уже несколько лет.

У Сона от возмущения перехватило дыхание: в тюремной камере, в ее ужаснейшем положении – и вдруг такое гнусное предложение! Смерив своего «благодетеля» презрительным взглядом, она молча опустилась на койку.

– Послушайте, – сел рядом с нею начальник секретной службы, – вы истолковали мои слова превратно, я вовсе не хочу воспользоваться вашим отчаянным положением, но поймите: освободить жену заведующего отделом Совдепа без каких–либо смягчающих обстоятельств даже мне не под силу. Другое дело, если бы вы согласились стать моей женой, тут уж я...

– О чем вы говорите? – смерила его гневным взглядом Сона. – У меня ведь есть муж.

– Вернее, был, – уточнил Негоднов. – До того, как его убило снарядом на Дурном переезде возле Ильинского кладбища.

– Вы... не может быть, – замотала головой Сона, но в груди у нее похолодело: а вдруг правда?

– Почему же не может быть? Я могу сейчас привести сюда человека, который видел все это собственными главами. Причем, этот человек из красногвардейского отряда, вместе отступал с вашим мужем. Хотите?

– Нет, нет! Не надо! – Сона взмахнула ладонью, словно отстраняясь от страшного видения, а сама ловила себя на мысли, что все это уже однажды было. Но когда? Где? Ага, вспомнила: в чеченском ауле. Вот так же уверял ее тогда Микал, что Степана растерзали в лесу шакалы.

– Он жив, – произнесла она вслух и вытерла кулаком струящиеся по лицу слезы. – И я увижу его.

– На том свете? – съязвил Негоднов. – Знаете, что вас ожидает в недалеком будущем? В лучшем случае расстрел. Но если даже наш всемилостивейший президент вас помилует и оставит в тюрьме, то «жизнь без свободы – ничто», как говорили древние римляне.

– Что же мне делать? – Сона почувствовала, как вся похолодела от страха.

– Покориться обстоятельствам, которые сложились не в вашу пользу. Не хотите быть моей женой, будьте просто любовницей.

Сона вскочила с койки. Ноздри ее раздувались от сдерживаемого бешенства. От страха не осталось и следа.

– Ни за что! – крикнула она в лицо поднявшемуся вслед за нею ненавистному человеку. Оно у него покраснело, словно от пощечины.

– Так я возьму тебя и так, упрямая баба! – отбросил он светский тон и схватил Сона в объятия.

«И это уже было», – мелькнуло у нее в голове.

– Пусти! – закричала она, вонзая ногти в холеные щеки насильника. – Да пусти же меня, грязный ишак!

В этот критический для Сона момент в приоткрытую дверь выглянула усатая физиономия надзирателя.

Негоднов выпустил из рук свою жертву.

– Тебе чего? – проворчал он, поднимая с полу шляпу и надевая ее. – Когда входишь к даме, надо стучаться, болван.

– Слушаюсь, вашескородие, гражданин начальник! – принял стойку старый тюремный пес. – Только я не сам. Тут вот к им пришли...

– Кто пришел?

– Секретарь господина президента.

Сона со страхом и в то же время с облегчением воззрилась на вошедшего в камеру Микала.

– Попрошу оставить нас с арестованной вдвоем, – бросил он, не удостоив начальника секретной службы и взглядом.

– Но... – попробовал возразить Негоднов.

– Без всяких «но», – перебил его Микал. – Хватаете тут кого попало, место занимаете, а настоящих преступников приходится отправлять в Екатериноградскую.

– Арестованная не «кто попало», а жена совдеповца Журко, – заметил начальник секретной службы.

– Господин президент знает об этом, – все тем же непререкаемым тоном ответил Микал, намеренно делая шаг в сторону от двери, давая понять тем самым бывшему приставу, что ему пора–таки уходить.

– Мне кажется, вы берете на себя не свои функции, – проворчал Негоднов, выходя из камеры: – Ох, уж мне эти господские подручные, как говорили древние римляне.

Дверь захлопнулась. Микал и Сона некоторое время молча созерцали друг друга. Она – по-прежнему со страхом, он – с насмешливой грустью.

– Ты мало похожа на нее – нарушил наконец молчание Микал.

– На кого? – не поняла Сона.

– На Млау.

– Ты пришел сюда, чтобы сказать мне об этом? – удивилась Сона.

– Нет, я пришел, чтобы сказать тебе, что ты свободна, – усмехнулся Микал.

У Сона от радости задрожали руки. Не веря своему счастью, она принялась поправлять прическу, потом – одеяло на своей койке.

– И я могу сейчас пойти к себе домой? Ты... ты отпускаешь меня? – впилась она сомневающимися глазами в усмехающееся лицо своего бывшего жениха.

– Клянусь небом, я, кажется, ясно сказал.

– Лагты дзуар! Какому же святому я должна сказать спасибо за свое освобождение? – воскликнула Сона, все еще не веря этому страшному человеку.

– Скажи сестре своей за то, что она совсем непохожа на тебя. Иди же, пока я не передумал и этот лупастый фараон не доложил Бичерахову.

Сона опрометью кинулась к двери. «Почему я должна благодарить свою сестру?» – долбила ей в голову неотступная мысль.

* * *

Быховский сидел в кресле у себя дома – отдыхал после обеда. Еще бы немного и уснул, но подкравшуюся дремоту спугнул осторожный стук в дверь.

– Кого там принесла нелегкая? – проворчал Быховский, с неохотой покидая уютное ложе.

За дверью стоял какой–то пилигрим, иначе не назовешь, – до того убого выглядел он в своем отрепье. На голове у него грязная войлочная шляпа, на плечах какая–то рвань: не то пиджак, не то бешмет, в руках длинная палка, на которую он положил заросший густой черной щетиной подбородок.