Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Толпа тотчас хлынула к салон-вагону, вдоль которого стояли шеренгой молоденькие выпускники пехотного: училища с курсантскими погонами на шинелях.

– Долой юнкеров! – рычала она.

Подхваченный людской волной, Картюхов «подплыл» к вагонному окну. Оно было либо открыто, либо выбито. Из него выглянула круглая, лоснящаяся физиономия в саксаковой папахе.

– Как вы смеете! Обезоружить мерзавцев! – крикнула она громовым голосом.

Толпа издевательски заржала:

– Га! Обезоруживальщик какой нашелся! Думает, ежли он в мягкую купе забрался, так он царь и бог. Ну–ка высунись ишо раз, который подает оттель голос.

В окне снова появилось красное от гнева лицо.

– Мой голос, сукины вы сыны, – завращало оно вылупленными глазами, – это голос атамана вольного Терека. Я призываю вас, фронтовики, одуматься и вернуться на позиции. Неужели вам безразлична судьба России, судьба нашего солнечного Кавказа? Неужели вы хотите, подобно большевикам, продать свою свободу и независимость? Ведь недалек уже тот день, когда вы с победой вернетесь домой и станете полновластными гражданами свободной федеративной Северо-Кавказской республики...

– Хватит! – перебил патетическую речь атамана насмешливый голос из толпы.

Картюхов обернулся: на багажной тележке стоит солдат. У него круглое, раскрасневшееся от мороза лицо.

– Долой атамана! – продолжал солдат, выбросив вперед руку. – Мы не желаем воевать за республику атаманов Карауловых и князей Каплановых. Освободите нам дорогу, или мы сделаем это силой.

– Изменник! – крикнул атаман. – Именем правительства Северо-Кавказской республики я требую немедленно сдать оружие! Оно не нужно дезертирам, мы его вручим тем, кто будет до последней капли крови защищать свою несчастную родину от внешних и внутренних врагов.

– Не выйдет, господин атаман, – усмехнулся солдат. – Оружие мы не отдадим, самим может пригодиться против врагов Советской власти.

В окне блеснула вороненая сталь браунинга.

– Расстреляю каждого, кто посмеет мне сказать еще хоть одно большевистское слово! – истерично выкрикнул атаман.

– Не пужай, видали мы и пострашней твоей пукалки! – засмеялись в толпе. – А ну, граждане дезертиры, поднавались, откатим господина атамана в сторонку, чтоб не мешал движению.

– Даешь собственным паром! Га! Хо! – откликнулись солдаты и, облепив вагон, покатили его с главного пути в тупик под улюлюканье и свист всей находящейся на перроне солдатской братии. Лишь казаки 3-го Горско-Моздокского полка, только что прибывшего с Турецкого фронта, молча смотрели вслед удаляющемуся вагону с атаманом внутри – последним атаманом Терского казачьего войска.

– Что ж вы, братцы, стоите, рты пораззявили? Почему не идете выручать своего атамана? – подбежал к ним есаул. – А ну, за мной – шашки вон!

– Поди сунься, – огрызнулись те невесело. – Не видишь, что ль, за чихаузом пулеметчики. Черт его бери, атамана, чтоб мы из–за него на пулеметы поперлись. Нема дурных.

Как бы подтверждая сказанное, в той стороне, где скрылся вагон, раздались одна за другой длинные пулеметные очереди.

Казаки сдернули с голов шапки.

– Кажись, царствие небесное Михаилу Александрычу, низа понюх табаку сложил казак голову.

– Эх вы, терцы, мать вашу... – зло выругался есаул и, смахнув согнутым пальцем с ресниц вскипевшие слезы, зашагал через рельсы к станционному ресторану.

А Картюхов подошел к солдату. Он уже слез с тележки и, повернувшись спиной к порывистому ветру, пытался прикурить от отсыревшей спички.

– Не мучайся, служба, – протянул ему Картюхов трофейную зажигалку.

– Спасибо, браток, – затянулся дымом солдат. – Откуда топаешь?

– Из–под Риги. А ты?

– Из Турции, с Каршут-дараси.

– Город такой?

– Нет, река. Фронтом на ней стояли.

– Куда путь держишь?

– На Русский хутор. А ты, небось, моздокский?

– Угадал, – улыбнулся Василий и протянул руку: – Давай знакомиться: Картюхов.

– Ермоленко, – ответно улыбнулся солдат, пожимая руку.

– Должно, прикончили его? – мотнул Василий головой в сторону тупика, откуда донеслись пулеметные очереди.

– Туда ему и дорога, – шевельнул плечом Ермоленко.

– Все же нехорошо... вроде убийство на большой дороге, без суда и следствия.

– Не будет хвататься за наган. А вообще–то не переживай шибко: одним атаманом меньше стало – только и всего. Слыхал, небось, про другого атама – Каледина? Вот и суди, стоит ли после этого жалеть ихнего брата.

– Сам, проезжая по Дону, насмотрелся на калединские порядки: все столбы людьми увешаны, – нахмурил бесцветные брови Василий. – Без малого не зацапали донцы воевать против Советов. Хорошо, винтовки не побросали в окопах – отмахались от мобилизации. А как в Закавказье?

– Тоже неспокойно. Националисты вконец распоясались, даже нападают на проходящие воинские эшелоны.

– Говорят, у нас здесь тоже плохо дело: казаки схлестнулись с чеченцами.

– Я тоже слышал, – подтвердил Ермоленко. – Да и видел своими глазами сожженную станицу. А под Грозным в одном месте чеченцы рельсы разобрали – так мы полдня простояли, пока дорогу починили.

Увлеченные разговором военнослужащие не сразу заметили подошедшего к ним бедно одетого старика с пустым мешком в руках.

– Тебе чего, дед? – собрав к переносью белесые закавыки бровей, спросил Василий.

Старик в замешательстве переложил из руки в руку мешок, крутнул длинную остроконечную бороду.

– Я жестоко извиняюсь, граждане военные, – проговорил он елейным голосом, – но не найдется ли у вас чего–нибудь продать?

– Чего же ты у нас купить хочешь? – удивился Ермоленко, – серебра-злата или, может быть, вшей на развод?

– Ох ун вей мир! – подкатил глаза под высокий пергаментный лоб странный покупатель. – Этого добра, извиняюсь, у нас у самих – хоть даром отдавай. Граждане военные шутят... Я тоже люблю умную шутку. Как сказал Соломон Премудрый: «Приятная речь – сотовый мед: сладка для души и целебна для костей», дай бог вам здоровья, господа граждане солдаты. Может быть, у вас найдется лишняя винтовочка или наганчик?

– Вот черт! – пуще прежнего удивился Ермоленко. – А пушку тебе, дед, случаем, не надо?

Старик лукаво улыбнулся, повел из стороны в сторону близко посаженными к большому горбатому носу глазами:

– Что вы такое говорите, спаси вас бог. На пушку у меня не хватит денег. Вот если пулемет у вас есть или, скажем, ящичек патронов, то я с милой душой...

– А для чего тебе пулемет? – вытаращился Ермоленко.

Старик замялся и принялся снова закручивать штопором блеклую бороденку.

– Когда продают на базаре корову, то не спрашивают у покупателя, для чего она ему, а просто, прошу прощения, берут за корову деньги, – сказал он, по-прежнему виляя, глазами по сторонам. – Вы продаете, я покупаю – зачем лишние вопросы?

– А вот я тебя сейчас арестую именем революции, тогда ты у меня узнаешь, какие задают при этом вопросы, – повысил голос Ермоленко, и его круглое лицо побурело от негодования.

Старик мгновенно съежился, словно за шиворот ему плеснули ледяной водой, кончик его горбатого носа побелел от страха.

– Зачем такие слова? Я ничего–таки не сделал плохого революции, – забормотал он, делая попытку ретироваться от сердитых солдат. Но Ермоленко схватил его за рукав.

– Так для чего тебе понадобился пулемет?

– Мой бог! Кто вам сказал, что пулемет нужен мне? – вскричал в отчаянье старик. – Пусть на мою могилу поставят этот пулемет вместо памятника, если он мне нужен.

– А кому же он нужен?

– Знакомый один попросил купить, вот я и покупаю. Но если у вас нет, то прошу прощения за беспокойство, – тут старик предпринял вторичную попытку юркнуть за угол станционного здания. Но его снова удержали на месте.

– Постой, папаша! – крикнул ему Василий вполне благожелательным голосом. – Да ты никак моздокский житель.

Старик взметнул к козырьку старой вытертой кепки седые брови.

– Я–таки действительно живу в Моздоке, ваша честь, – он пытливо вгляделся в глаза белобрысого солдата, прикидывая, какой подвох может таиться в его словах.

– Ну так и есть! – обрадовался Василий. – И как я тебя сразу не узнал, ведь ты золотарь Мойше.

– Я и есть, дай вам бог здоровья и мне заодно с вами, – улыбнулся на всякий случай Мойше, не зная, то ли радоваться встрече, то ли воздержаться. – А вы, извиняюсь, кто будете?

– Картюхов Василий. С Кривого переулка. Ты нам еще уксус приносил по праздникам, жена моя Любаша всегда у тебя покупала. Ну, вспомнил?

– Как не вспомнить. Хороших людей и хотел бы, да не забудешь, – осклабился Мойше и было видно по его настороженным глазам, что он не помнит никакой Любаши. – А вы, значит, с войны домой?

– Ага, с войны. Да вот не доберемся никак. Может, прихватишь с собой? Ты же, чай, не пешком сюда пришел, наверно, на подводе приехал. Мы заплатим, не бойся.

– Что он говорит, этот молодой человек! – укоризненно покачал головой Мойше. – Он мне заплатит, своему земляку, за то, что я довезу хороших людей домой. «Ослу друга твоего, если встретишь, не откажи в помощи», – говорится в Священном писании. А как же не помочь живым людям, да еще, извините, таким героям, – ткнул он пальцем в Георгиевский крест, висящий на груди Василия. – Боюсь только, что моя карета не устроит вашу честь.

– Меня сейчас любая карета устроит, три года дома не был, лишь бы добраться.

– Очень сожалею, – развел руками Мойше, – но на мою карету даже воробьи не садятся.

– Так ты, выходит, на своей бочке сюда прикатил? – выпучил глаза Василий.

– А на чем же еще? Я же, простите, не Ганжумов, чтоб мягкие экипажи иметь.

Картюхов огорченно шмыгнул носом.

– Да... и в самом деле не очень удобная твоя карета, – согласился он.

– Это для кого как, – не согласился с ним Мойше. – А для меня, прошу прощения, она очень даже удобная.

– Чем же?

– Да тем, что никто ее не украдет, пока я хожу по своим делам – это раз, – загнул Мойше на руке желтый палец, – все дорогу уступают – два, товар в ней возить безопасно – три...

– А ты что, разве уксус в ней развозишь? – сострил Василий.

– Зачем уксус... – начал было Мойше, но осекся, боясь наговорить лишнего.

– А, понятно, – догадался Василий, взглянув мельком на Ермоленко. – Винтовки с пулеметами, да? На станции у военных покупаешь, а штатским в городе продаешь. Опасной коммерцией занялся, папаша, продавал бы лучше уксус.

– Нынче на одном уксусе, ваша честь, протянешь ноги.

– А на пулеметах можешь без головы остаться. Кому торговал пулемет давче?

– Луковскому казаку. Бычка обещал отдать. В нашем, бедственном положении, сами знаете, бычок – это даже лучше чем манна небесная. Как сказал пророк Иеремия...

– Казак–то, небось, из кулаков? – перебил старика Ермоленко, не пожелав узнать, что сказал по этому поводу библейский пророк.

– Богатый казак, дай мне боже хоть половину добра, которое имеет Силантий Брехов.

– Брехов? – удивился Василий и снова взглянул на Ермоленко. – Ну, тогда все ясно.

– Что, кулак? – догадался тот.

– Даже хуже, – ответил Василий. – Объявись Каледин не на Дону, а на Тереке, такие казаки, как Брехов, первыми б к нему пристали. Я Силашу давно знаю, батрачил на него в малолетстве – зверь-человек.

– Слыхал, дед? – обратился Ермоленко к старому спекулянту. – В данном случае ты играешь на руку контрреволюции. И если я тебя до сих пор не шлепнул, то только потому, что ты несознательный элемент. Иди садись на свою бочку, и чтоб твоего здесь духу не было. Еще раз увижу...

Но Мойше и сам уже не хотел больше видеть этого нервного человека. Бормоча слова благодарности, он подобострастно поклонился ему и тотчас растворился в снующей по перрону солдатской массе.

– Видал? – спросил Ермоленко у Василия.

Тот молча кивнул головой.

– Враг запасается оружием, товарищ Картюхов, – продолжал Ермоленко. – И кто думает, что война уже кончилась, тот ошибается. Настоящая война еще впереди. Страшная, беспощадная. Так и знай, винтовочки, которые мы продаем разным старичкам за керенки, отольются нам кровавыми слезами. Где твой вагон?

Василий показал рукой.

– Что ж ты стоишь раздетый? – улыбнулся Ермоленко. – Посинел весь, как ощипанная курица. Иди оденься.

– Пойдем со мной, – предложил Василий. – Там у меня есть чуток погреться да и ради знакомства...

– Пошли, – не стал ломаться новый знакомый.

Они забрались в теплушку. В ней было тепло от горящей посредине печки. Василий достал из вещмешка обшитую сукном фляжку, налил из нее в железную кружку чего–то мутного и вонючего, протянул гостю. Тот сказал традиционное «будем живы» и осушил кружку под завистливые взгляды и реплики обитателей вагона.

– Скорей бы уже добраться домой, – мечтательно потер ладони Ермоленко.

– Не говори, сам как на иголках сижу, – поддакнул ему Василий, заедая самогон сушеной воблой.

Выпили еще раз, поговорили о войне, помечтали о будущем.

– Теперь уж наведем порядки, – хлопнул по плечу сотрапезника Ермоленко, – Вот если бы еще дружок мой Костя Салганюк вернулся, мы бы с ним наделали дел. Прищемили бы хвост кое-кому.

– А мне бы Дусю мою, – вздохнул сидящий перед печкой солдат и оглядел заблестевшими от озорной мысли глазами остальную солдатскую братию, – мы б с ней тоже таких делов наделали...

Весь вагон так и грохнул хохотом.

Словно интересуясь, что в нем такое происходит смешное, в приоткрытую дверь заглянула седая стариковская голова в старой кепке.

– Что, дед, а ль свою молодую жену разыскиваешь? – ободренный успехом своей шутки, продолжал острословить сидящий у печки солдат.

– Ай, какие веселые люди, дай им бог здоровья, а мне еще и червонцев пару, – отозвался на неуклюжую шутку старик и тут же пропел фальшивым голосом:

Наши жены – пушки заряжены,

вот где наши жены.

– У вас, извиняюсь, не найдется ли, граждане герои, пачечки патронов или на худой конец гранатки завалящей? – продолжал ухмыляться старик. Можем заплатить николаевскими или, если желаете, натурой – еще веселее смеяться будете, хе-хе-хе... – рядом с горбатым носом продавца: «натуры» показалась бутылка с тряпичной затычкой в горле.

Василий с Ермоленко переглянулись: Мойше!

– Значит, ты не унялся, старый черт! – подскочил к приоткрытой двери Ермоленко. – Я тебе сейчас покажу патроны! Я тебе такую сейчас дам гранату...

Старый Мойше отшатнулся от; вагона, в ужасе замахал руками:

– Мой бог! Что вы такое говорите! Какие патроны? Пусть меня на том свете накормят этими патронами вместо клецек, если нужны мне какие–то патроны. Из–за этой проклятой войны люди совсем перестали понимать шутки. Человек ищет по всем поездам, своих знакомых героев, чтобы им что–то сказать, а вы такое говорите.

– Что же ты хотел нам сказать? – снизил тон Ермоленко.

– А разве товарищам героям не нужно ехать в Моздок? – контрвопросом ответил Мойше.

– Ну говори, чего тянешь? – нагнулся над стариком Ермоленко.

– На площади за вокзалом стоит легковое такси компании «Чудецкий и К^о», я пришел: сказать вам об этом...

– Ох, смотри, дед, погрозил ему пальцем Ермоленко.

Спустя несколько минут Картюхов и Ермоленко уже спешили к привокзальной площади, на которой действительно стоял под одиноким фонарным столбом старенький обшарпанный «паккард». Возле него, слегка прихрамывая, прохаживался молодой человек в кожаной куртке и такой же кепке – очевидно, шофер.

– Довезешь в Моздок, любезный? – спросил водителя Василий.

Тот обернулся, и улыбка осветила его чернобровое смуглое лицо.

– Дядя Вася! – крикнул он, раскрывая объятия.

Тут только Василий узнал в шофере Степанова воспитанника Осу. До чего же изменился за эти несколько лет мальчишка-осетин: вытянулся, раздался в плечах, погрубел голосом. Под прямым, как речной волнорез, носом щеголеватые усы, на чистом высоком лбу завитушки волос, выбившиеся из–под сдвинутой набекрень кепки. Лицо удлинилось, резче обтянулись скулы. Только глаза остались прежними, агатово-черными, искрящимися, озорными.

– А хромаешь почему? – спросил Василий, когда первый взрыв радости прошел и встретившиеся нечаянно земляки перестали тискать друг друга в объятиях.

– На Юго-Западном под Снятиным получил гостинца, – улыбнулся Оса.

– А Степан не вернулся из заключения?

– Вернулся, вернулся. И Темболат вернулся с войны. Да вы садитесь в машину, – распахнул дверцу своего «паккарда» Оса, – я вам дорогой все расскажу.

– Как там мой Мишка? – спросил Василий, залезая в машину и с удовольствием откидываясь на потертое сидение.

– Живой ваш Мишка. Ох и сорванец! Из–за него такая началась было перестрелка между казаками и кумыками через Терек, что пришлось властям вмешаться, – усмехнулся Оса и, крутнув заводную ручку, уселся за руль.

* * *

В тот же день Василий побывал в Совдепе, перебравшемся к этому времени из школы в ганжумовский дом. Там, на втором этаже, его сграбастали прямо в дверях, принялись тискать и целовать, как красную девку. Подошла и Дмыховская, чмокнула товарища по подполью в щеку, по-мужски тряхнула руку.

– Ровно к иконе приложилась, могла бы и покрепче, – засмеялся Василий и тут же притиснул к себе упругую, как мяч, женщину, пытаясь поцеловать в губы.

– Пусти, черт! Или с женой не нацеловался? – отпихнула от себя разогретого дружескими объятиями фронтовика.

– Некогда было, я ведь, почитай, с ходу сюда, – осклабился Василий.

– А вы говорили, кого назначить в отряд командиром роты, – хлопнул его по плечу тяжелой ладонью Терентий Клыпа, когда схлынула волна радостных чувств от встречи с ним. – Вот берите свеженького, как говорится, с пылу. Фронтовик, георгиевский кавалер.

Степан переглянулся с Дорошевичем: и правда, лучшей кандидатуры на должность командира роты создаваемого при Совдепе отряда Красной гвардии и не придумаешь.

– Да что вы, товарищи, – засмущался Василий. – Я ведь унтер-офицер, отделением командовал. Какой из меня ротный? Близнюка назначьте или Битарова – они офицеры.

– Близнюк работает секретарем в Совете, – возразил Дорошевич, – притом, он не совсем здоров. А Битаров заведует у нас отделом просвещения. Так что сам понимаешь.

– Я бы лучше в мастерские...

– Нам лучше знать, куда тебя направить, – с улыбкой, но довольно решительно проговорил Степан. – У нас и так с кадрами туго.

– Что совсем неудивительно при нашем отношении к кадрам, – подал реплику Темболат.

– Ты опять про этих прапорщиков? – повернулся к нему Степан. – Но ведь они же отпетые монархисты.

– Лишь потому, что имеют собственную точку зрения на военное дело, не совпадающую с твоей? – изломил бровь заведующий отделом народного просвещения. – Дубовских тоже, по-твоему, монархист?

Василий взглянул на Степана: у него заметно побелели крылья носа, что всегда являлось признаком нарастающего раздражения.

– Хуже, – ответил он подчеркнуто спокойно, но с нотой презрения в голосе. – Игнат политический лакей, служащий одновременно двум господам. Не он ли первым переметнулся в Военно-революционный совет Рымаря?

– Если мы и впредь будем поступать в ущерб единству и демократии, то можем совсем остаться одинокими в нашем социалистическом блоке. Нельзя же в самом деле так диктаторски навязывать товарищам по партии свою волю. Ведь на то и существуют компромиссы, чтобы как–то сглаживать углы противоречий.

– Ты всегда, Темболат, был излишне деликатен и мягок по отношению к нашим идейным противникам. Прости, но есть у тебя что–то от меньшевиков.

– Ну, это уж слишком! – вспыхнул Темболат.

А Дорошевич поспешил вмешаться в разговор, чтобы не дать вспыхнуть ссоре друзей, между которыми все чаще и чаще возникают в последнее время разногласия.

– Прекратите, товарищи, ну как вам не стыдно, – наградил он поочередно друзей укоризненным взглядом. – Хватит нам того, что грыземся каждый день с «товарищами по партии», как выражается Битаров, так вы еще между собой... Лучше подумайте, как предотвратить разгорающуюся войну между казаками и чеченцами. Рымарь на днях собирает совещание, приглашает нас принять участие. По всей видимости, рассчитывает на поддержку Совдепа. Тебе, Степан Андреевич, как заведующему военным отделом следует продумать нашу позицию на этом совещании. А ты, Картюхов, немедленно принимай роту.

– Дайте хоть домой заскочить, – взмолился Василий.

– А тебе это как раз по пути, – сказал Дорошевич. – Впрочем, до утра, пожалуй, можешь отдохнуть.

«Вот так хрен с редькой, – подумал Василий. – С ходу взнуздали, как ту лошадь. Спешил от дождя, да попал под ливень. Неужели еще воевать придется?».

* * *

Распад, анархия и межнациональная резня царили в Терской области к началу 1918 года. Лишенные царской поддержки обеспеченные слои казачества впервые за всю историю растерялись перед опасностью, возникшей вследствие разгоревшейся распри с горцами, и усомнились в своей силе. Избалованное правительственными льготами казачество оказалось в довольно щекотливом положении. С одной стороны, не хотелось идти на компромисс с Советской властью, не обещающей привилегированной касте чего–либо хорошего своей демократической политикой, с другой стороны, было страшновато оставаться один на один с численно превосходящими горцами, решившими силой взять себе земли. Из двух зол выбирают всегда меньшее. Поэтому терское казачество решило поступиться своей гордостью и стало искать сближения не только с иногородним населением, но и с Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, чтобы совместными усилиями организовать военный поход на горцев.

«Попомни мое слово, – сказал Картюхову в Совдепе Степан Журко, – казачьи полковники неспроста затеяли эту игру в демократию. Они сыграют с нами злую шутку, если мы пойдем у них на поводу».

Василий потянулся, нежась в постели, взглянул на окошко: оно разрисовано морозом в пышные папоротниковые листья, которые нежно розовеют в лучах восходящего солнца. Славно–то как дома, на мягкой перине, под ватным одеялом да еще рядом с горячей печкой. После трех лет прокуренных блиндажей и гнилых окопов. До того хорошо, что и вставать не хочется. А вставать надо: в казачьих казармах ждет его рота красногвардейцев. Правда, рота – это не больше как название, скорее, просто боевая дружина без боевой выучки и с плохим боевым вооружением.

В сенях постучали.

– Кто там? – спросила хлопочущая у печи жена.

– Это–таки я, добрые люди, – ответили в сенях простуженным голосом, и вслед за тем в кухню вошел Мойше.

Василий, стараясь не скрипеть кроватью, вытянул шею, чтобы получше рассмотреть из–за занавески старого знакомого. Он был одет сегодня в длинный, засаленный до блеска лапсердак, из–под которого виднелись латаные, с кривыми каблуками сапоги. На голове у него по-прежнему красовалась кепка, натянутая на лоб до самых ушей. Своим видом он очень походил на пророка Моисея, нарисованного в Успенском соборе на стене, только вместо каменных скрижалей Завета висел у него через плечо на ремне дубовый бочонок.

– Бывайте здоровеньки, хозяева честные, – продолжал Мойше, кланяясь и закручивая по обыкновению в штопор жиденькую бороду. – Я–таки не забыл, что у вас скоро праздник Крещение, а какой же, извиняюсь, праздник без уксуса. Пхе! Никакой это не праздник: ни горчицу запарить, ни селедку смочить, чтоб с лучком – это же цимес!

– Здравствуй, Мойша, – ответила хозяйка дома. – Я думала, ты принесешь уксус к Рождеству, а ты почему–то не пришел, я и купила на базаре.

– Что вы, господь с вами! – вскричал в ужасе Мойше. – Брать уксус на базаре! Там же отрава, а не уксус. Знали бы вы, с чего они его делают – ого! Вы, хозяйка-сердце, погубите этим уксусом и себя, и своего ребенка. Сколько прикажете налить: бутылочку или полбутылочки? В своей посуде или в вашей?

– Наливай в свою, – расщедрилась хозяйка-сердце, давая возможность продавцу уксуса заработать лишнюю копейку на посуде, которую он собирает по дворам.

Мойше достал из бездонного кармана своего лапсердака бутылку, посмотрел ее на свет:

– Вы–таки не беспокойтесь, мой Шлема-внук очень хорошо моет бутылки, его научила этому покойная мать, вечное ей блаженство в райской обители. Ох, если бы вы знали, какая чистюля была моя невестка Голда, ей бы аптекаршей быть.

Василий не выдержал: оделся и вышел в кухню поздороваться со стариком.

– Ох ун вей мир! Это–таки вы! – вскричал обрадованно Мойше. – Всегда б мне видеть вас, молодой человек, таким красивым и здоровым. А ваш приятель, извиняюсь, случайно не у вас? Такой горячий молодой человек...

– Нет, не у нас, – усмехнулся Василий. – Он уехал к себе на Русский хутор.

– Доброго ему пути, – произнес Мойше таким тоном, каким говорят «скатертью дорога». – Я бы тоже уехал из Моздока на какой–нибудь хутор.

– А что так? – удивился хозяин дома.

– Как! Вы не знаете, что сейчас творится в Моздоке? Разве вам еще до сих пор не рассказали, как громили лавку Левы Бритмана? Видит бог, я не хотел бы оказаться в тот день на его месте. А дом Иосла Бибера! Вокруг него до сих пор летает пух из разодранных перин. Мой бог! Берите золото, деньги, вещи, но зачем же бить зеркала и резать перины? Зачем таскать старого человека за его седые пейсы и говорить ему, что он жидовская морда? Это – в Моздоке. А что делается во Владикавказе – и подумать страшно. Там раздевают и режут в каждом переулке прямо среди бела дня. Кто–то поджег тюрьму, и все узники разбежались. Представляете, что это за публика? Вчера оттуда приехал Янкл Шейнис (наконец–то господь воздал ему должное за мои страдания: у него тоже побили стекла в магазине), так он говорит, что офицеры ворвались в Совдеп и арестовали всех служащих. Там идет настоящая война. А что творится в Грозном – ого! Это же Содом и Гомора, вот что это такое. Вей мир! Люди совсем лишились рассудка. Хромой Меер приехал из Гудермеса, так он говорит...

– У него тоже магазин обчистили? – догадался Василий.

– Нет, у него маленькая сапожная мастерская.

– Действительно нехорошо получается, – посочувствовал Василий. – Очень жалко Осипа Вассермана.

– А при чем тут Вассерман? – удивился старик.

– Как то есть причем? Как подумаю, что у него вокруг дома летает пух...

– Пхе! – поморщился Мойше. – Откуда же там возьмется пух?

– Как откуда? Из перины Вассермана.

– Из перины Вассермана? Этого многодетного формовщика с кирпичного завода? – Мойше дробно рассмеялся, словно крутнул самодельную кукурузную мельницу. – Если и есть у него перина, то набита она не пухом, а соломой.

– Так его, выходит, не ограбили во время погрома? – прищурился Василий.

– Спаси вас бог, кто же будет его грабить? – выпучил глаза Мойше. – У него в хибаре кроме блох да тараканов и взять нечего.

– И Пекляра тоже не тронули?

– Конечно нет. Он со своей Брайной даже по праздникам ест одну лишь хворобу с болячкой, а запивает чесоткой.

– А купца Гусакова добре тряхнули?

– Разгромили начисто. Витрины повыбивали и всю обувь растащили.

– А он что, еврей?

Тут только понял Мойше, куда клонил его лукавый собеседник. Он снова рассмеялся и погрозил шутнику суставчатым, как бамбук, пальцем:

– С вами поговорить одно удовольствие. Как сказано в «Мидраше»: «Умному – мигнуть, а глупому – палкой стукнуть». А я думаю, об чем он говорит, этот хитрый молодой человек? Вы–таки правы: еврею-бедняку даже черносотенцы не страшны, не то что бандиты. А вы, извиняюсь, тоже пойдете воевать против них?

– Против кого?

– Против чеченцев.

– Это ж почему я должен идти воевать против них?

– Вы–таки военный, а все военные собираются. Я давеча шел по Алексеевской улице мимо дома Дулуханова, в котором Военный совет находится, а возле него, извиняюсь, офицеров – как возле увеселительного заведения мадам Брыскиной во Владикавказе. И казаков видимо-невидимо, конями всю улицу заняли. Говорят, со всех станиц Моздокского отдела съехались представители.

– Возле Военно-революционного совета, говоришь? – нахмурился Василий. – А кроме офицерья и казаков, кто там есть?

– Ионисьяна-фотографа сын там, Светобаченко видел, между казаками крутился. Мутенины отец с сыном, Дорошевич, Орлинский, что из Совдепа. И из Казачьего совета много пришло, – тут Мойше усмехнулся и крутнул головой, по видимому, от пришедшей на ум неожиданной мысли. – Скажите на милость, зачем нам в Терской области так много советов? Куда ни повернешься, всюду советы: Военно-революционный совет, Осетинский совет, Казаче-крестьянский совет, Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, – Мойше вздохнул, развел руками. – Советов много, а посоветоваться не с кем...

Но Василий уже не слушал разговорчивого старика.

– Если зайдет ко мне Антон Сокол или Терентий Клыпа, – повернулся он. к хлопочущей у печи жене, – скажи, что я ушел в Военный совет.

– А как же завтрак? – возмутилась Любаша.

– После, после, – подмигнул ей Василий, надевая шинель и подпоясываясь солдатским ремнем.

– Опять сначала-мочала, – нахмурилась женщина. – По своим советам да казармам. Вон Мишка целыми днями отца не видит, – кивнула она на свесившуюся с печки белокурую голову, – утром уходишь – он еще спит, ночью возвращаешься – он уже спит. Ох, Вася, не доведут тебя до добра твои совдепы да митинги.

– Ну-ну, не надо, – подошел к жене Василий. – Не такие сейчас времена, чтобы дома засиживаться. Революцию, Люба, сберечь надо. Ну пошли, что ли, дед, – притронулся он к плечу продавца уксуса.

– Пошли, – согласился тот, поправляя на ремне бочонок. – Как говорится в «Шулхан-арух»: «Влез в болото – полезай еще дальше». Охо-хо! С каждым годом бочонок становится все тяжелее и тяжелее...

* * *

Заседание Военно-революционного совета проходило на втором этаже купеческого дома в большом светлом зале, в котором до войны его хозяин Дулуханов давал балы местной знати. Председательствовал инициатор создания такого разношерстного совета казачий полковник Рымарь. Худощавый, смуглый, быстрый в движениях, несмотря на свой небольшой рост, он производил впечатление. Этому способствовала его слава храбреца, подтверждение которой красовалось у него на груди – целый «иконостас», как выражались военные остряки, из крестов и медалей. Про его награды в народе ходили легенды. Однажды он ехал из Моздока к себе домой в Терскую. На дороге ему повстречался казак-богатей Подгурский. «А ну, – кричит Рымарю, сворачивай! Аль не видишь, кто перед тобой? Это моя земля! Я – хозяин!». Рымарь не удостоил пьяного хвастуна даже ответом, он только распахнул на груди бурку. Ослепленный множеством орденов казак раболепно снял шапку, попросил прощения и свернул в сторону с дороги.

Вот он какой, полковник Рымарь. Прибавьте к этому горящий взгляд черных глаз, блестящие, тоже черные усы под тонким хищным носом, мужественный, тщательно выбритый подбородок, украшенный шрамом от удара вражеской шашки – и вот вам портрет лихого атамана-рубаки, в жилах которого течет горячая кровь, унаследованная от матери-чеченки.

– Граждане братья! – говорил он, потрясая бумажным листом и обводя депутатов совета призывным взглядом. – Настал грозный час жизни и смерти для нашего всего трудового населения Терской области. Всюду в крае царит безвластие, насилие и произвол. Контрреволюционеры не дремлют, они мобилизуют темные силы, чтобы в потоках крови, в убийствах и пожарах задушить революцию...