Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Сколько? – в глазах у Гавриловны одновременно отразились два разноречивых чувства: радость от согласия Ольги похлопотать за сына и жалость к деньгам, с которыми придется расстаться в результате этих хлопот.

– Сколько не жалко, – равнодушно бросила через плечо Ольга, поправляя платок перед настенным зеркалом. – Чем больше, тем лучше.

– Охо-хо! – вздохнула старая казачка. – Откуда им, большим–то взяться...

– Не прибедняйтесь, мамака. Покойный папанюшка, должно, оставил после себя деньжонок чуть, царствие ему небесное.

– Как же, оставил, – рожна с немочью. Какая копейка и водилась, так и тую всю размотал вам, таковским, на духи да на помаду, да на серьги золотые.

– Какие серьги?

– Лошадиные, сама знаешь какие. Рублев, поди, тридцать стоят.

– Вы мои серьги не трожьте, папака тут не при чем.

– Молчи уж, бесстыдница.

– А стыдить будете, не пойду к доктору, – пригрозила Ольга, отходя от зеркала и опускаясь на стул.

– Ладно уж, к слову было сказано, – пошла на попятный свекровь. – Обожди чуток, счас принесу...

Хата бабки Горбачихи находилась не так далеко от Большой улицы, но Ольге дорога к ней показалась сегодня вдвое длинней, чем она была на самом деле. Как–то примет ее этот насмешливый, страшно образованный доктор?

– Бауш, ты где? – открыла Ольга дверь Горбачихиного куреня.

– Здесь, внученька, – раздался в ответ сочный мужской баритон, и глазам смущенной казачки предстал поручик Быховский, сидящий за столом перед огромной бутылью с чихирем.

Ольга искусственно рассмеялась.

– Здрасте, Вольдемар Андрияныч, – сказала она после секундного замешательства. – Я к бабе Химе по делу, а тут, гляди–ка, вы. Ну, в таком разе, я пойду...

– Куда же вы? Постойте, – поручик вскочил с табурета, радушно раскинул руки. – Милостивейше прошу к нашему шалашу. Вместе и подождем бабу Химу.

– Ой, что вы! – зарделась Ольга.

– Покорнейше просим, – улыбающийся поручик нежно прикоснулся к локтю нежданной гостьи, подвел ее к столу. – Не побрезгайте хлебом нашим, Ольга... Силантьевна, если не ошибаюсь.

– Я не пью, – еще сильнее покраснела Ольга.

– Не пьет телеграфный столб, у него чашки вверх дном, да еще тот, кому не подносят. Ваше здоровье, прекрасная женщина!

«А, была не была, семь бед – один ответ», – Ольга поднесла к губам предложенную чашу с вином:

– Бывайте и вы здоровы, Вольдемар Андрияныч.

Выпила – и сразу сделалось легче на душе. И сам Вольдемар Андриянович уже не казался существом особого, так сказать, высшего порядка. Хоть он и из благородных, но, по всему видать, добрый и умный, как дедушка Хархаль или Кондрат Калашников.

– Еще рюмашечку.

Ольга засмеялась сама не зная чему и выпила «рюмашечку», объемом мало уступающую чайному стакану. Ей стало совсем хорошо. Прошлое отодвинулось в глубь веков, будущее придвинулось – рукой подать. Может быть, ОН приехал в станицу, чтобы встретиться с нею, Ольгой?

– А знаете, Ольга Силантьевна, – прервал ее мечтания поручик. – Вы на редкость красивая женщина.

– Ну, уж и красивая, – возразила Ольга, но в душе была польщена комплиментом офицера. – В городе, небось, покрасивше имеются – в шляпах да платьях шелковых.

– Ну кто, например?

– Да хотя бы Ксенька, что за околоточным Драком.

– Фи! – поморщился Быховский. – Нашла красавицу. У нее же ума, как у канарейки.

– Зато у вашей сестры милосердия, говорят, ума палата, – прищурилась Ольга.

– У Орловой? – уточнил Быховский. – Вообще–то не дура. Но не в моем вкусе. Слишком рациональна Софья Даниловна.

– Как это? – не поняла Ольга.

– Практична. Осмотрительна. И вообще серьезна чересчур. По мне, лучше Ксения Драк, чем Софья Орлова. Пусть уж за нею увивается господин пристав.

– Он ее любит?

– Прямо с ума сходит. Надоел, право. В лазарет чуть ли не каждый день ходит... Давайте еще по одной, – Быховский подсел со своим табуретом поближе к собеседнице.

– Будя... – усмехнулась та, отодвигая чашку. – У меня и так в голове, как в той карусели... Я чего вам хочу сказать, Вольдемар Андрияныч...

– Я весь внимание, – дегтярно-черные зрачки Вольдемара Андрияновича так и влипли в порозовевшие губы подвыпившей казачки.

– Не брали бы вы на службу Кузю моего. Ну, какой из него казак—одна видимость. А нам с мамакой без работника в доме, сами понимаете.

– Конечно, понимаю, – в зрачках Быховского промелькнули два блестящих черта. – Но, видите ли, Ольга Силантьевна, это обойдется вам недешево.

Ольга протестующе взмахнула рукой.

– Какой может быть разговор! Разве мы не понимаем? Вы только скажите сколько, мы и заплатим, – она нырнула рукой в вырез своей кофты, нащупала за пазухой узелок с деньгами.

– Я не об этом, наивное вы создание, – улыбнулся доктор.

– А об чем? – Ольга замерла с рукой за пазухой.

– Какая вы милашечка, – Быховский положил ей на плечо горячую руку. – Приходите сегодня вечером к Орешкину лесу, там мы договоримся обо всем.

Ольга оторопело взглянула на гостеприимного доктора – его иссиня-черные, лихо закрученные усы приближались к ее губам, другая рука коснулась кофты.

– Пусти! – Ольга закрылась ладонью от пышущего любовным жаром поручика, вскочила с табурета.

– Ну что ты, крошка? – тоже перешел на «ты» офицер. – Я же тебя люблю... и готов облагодетельствовать.

Хмель в одно мгновение испарился из головы женщины. Она обеими руками толкнула в грудь «благодетеля» и, не оборачиваясь, бросилась к выходу.

– Запомни – в Орешкином лесу! – крикнул ей вслед Вольдемар Андриянович.

– Не будет по-твоему, – обернулась на пороге Ольга.

– В таком разе, – употребил ее же выражение доктор и рассмеялся, – вы со своей мамакой останетесь без работника.

Какие скоты все же мужчины! Ольга гадливо передернулась и даже сплюнула в дорожную пыль. Один за другим прошли перед мысленным взором свекор-атаман, лупоглазый пристав, тавричанский кабан Холод – все они глядели на нее глазами очумелых от любовной истомы бычков. И даже Зелимхан, по ее мнению, лучший из мужского племени, сталкиваясь с нею взглядом, заметно багровел лицом и еще ниже опускал тяжелое, нависшее над левым глазом веко. Куда пойти сейчас? Где найти успокоение для измученной души? Незаметно для себя Ольга свернула в Цыганский переулок, по тропинке, протоптанной в бузине скотом и людьми, вышла к Тереку. Он по-прежнему мутен и быстр. В щенящихся водоворотах тускло дробится заходящее солнце.

Уж ты, батюшка да наш быстрый Терек,

– пропела-прошептала Ольга начало казачьей песни, провожая замутившимся от слез взглядом плывущую мимо корягу, и только теперь заметила идущего по берегу с удочкой в руке своего малолетнего знакомца.

– Тю на него! – проговорила она нарочито-весело и, отвернувшись, смахнула концом платка катящиеся по лицу слезы. – Скоро ночь на дворе, а он все еще по Тереку блукает. Гляди, сом уволокет в омут, они у нас тут большущие.

– Не уволокет, – улыбнулся в ответ Казбек, останавливаясь и перекладывая из руки в руку кукан с пойманной рыбешкой. – А ты купаться пришел?

– Ага, купаться, – подтвердила мальчишескую догадку Ольга, – а можа, топиться, – добавила вполголоса.

Но Казбек не вник в ее последние слова.

– Мы тоже купались, – сообщил он своей взрослой приятельнице.

– Кто это «мы»?

– Я и Дорька. А еще Степан.

У Ольги перехватило дыхание.

– Куда же он подевался? – спросила она быстро и, спохватившись, добавила: – Дорька, стал быть?

– Она пошла за гусями, а Степан – домой.

Голова пошла кругом у непротрезвевшей еще после выпитого чихиря казачки: «А что если...»

– Слушай, рыбачок, – шагнула она к мальчишке, – исполни мою просьбу. Исполнишь?

– А чего надо сделать?

– Позови сюда Степана.

– Зачем?

– Дело есть очень серьезное. Позовешь? Только не говори про меня. Скажи, человек, мол, один. Поговорить очень нужно, А я тебе за это... – Ольга вынула из–за пазухи смятый рубль, протянула случайному сообщнику. – Приедешь в Моздок, леденцов купишь або еще чего.

Но Казбек отстранился от денег.

– Не надо совсем, – сказал он, перестав улыбаться. – Я так звать его. Вот рыбу возьми, мне, ей-бог, не надо.

– Ты ловил, а мне – рыбу.

– Бери, бери, я завтра еще поймаю, – Казбек сунул в руку понравившейся ему казачки кукан и, отойдя от нее, вскоре затерялся в зарослях бузины.

Солнце скрылось за макушками белолисток, стоящих на том берегу. В быстро темнеющем небе мелькнула черной молнией летучая мышь. Еще удушливее запахла бузина. «Придет или не придет?» – дятлом долбила в голову одна и та же мысль. А если придет, что она ему скажет? Может быть, уйти, пока не поздно? Но словно магнитом притянуло Ольгу к терскому берегу. Будь что будет, решила она, вслушиваясь в вечерние шорохи. Кто–то кашлянул со стороны Крутых Берегов. А вот и шаги послышались в отсыревшем, тяжелом от запаха бузины воздухе.

– Кому я тут понадобился? – раздался совсем рядом встревоженный голос, и задрожавшая не то от волнения, не то от речной сырости Ольга увидела Степана. – Ольга? – спросил он изменившимся голосом.

– А ты думал, революционер какой? – шагнула к нему на одеревенелых ногах казачка. – Ну, здравствуй, Степан Андреич. Чего закрутился, как сазан на кукане? Аль не рад встрече?

– Здравствуй, Оля, – попробовал улыбнуться Степан. – Давно мы с тобой не виделись.

– Аль поскучал?

– Да как тебе сказать... – замялся Степан, – вспоминал иной раз.

– И на том спасибо, – Ольга дурашливо поклонилась в пояс.

– Кстати сказать, – Степан сделал вид, что не понял насмешки, – совсем недавно мы говорили с нашей сотрудницей Дмыховской...

– Вона... – протянула Ольга. – И об чем вы с ней гутарили, ежли не секрет?

– Никакого секрета. Хотим привлечь тебя к общественной работе.

– Без меня меня женили.

– Почему без тебя? На днях Дмыховская приедет в станицу, чтоб увидеться с тобой и обо всем договориться.

– Ты тоже приедешь?

– Нет, зачем же...

– А меня повидать.

Степан потупился, промямлил, в ответ, что, дескать, видеть ее всегда рад, но у него в Совдепе столько дел, что... Но Ольга не дала ему договорить. Подойдя вплотную, ожгла его синим пламенем широко раскрытых глаз.

– Эх, Степа, Степа, боль моя, – выдохнула она точно так же, как тогда, при встрече на моздокском базаре много лет назад. – Аль кроме Совдепа да всяких там демократиев, нет у тебя для меня других слов? Неужто я хуже твоей осетинки? Можа, ты доси не разглядел как следовает, а? – Ольга рывком развязала концы платка, кинула его себе на плечи, заломив назад руки, выгнула по-девичьи бугристую грудь. – Ну чем не хороша? Какого рожна тебе еще надоть?

У Степана перехватило дыхание: и правда, красива казачка в малиновом отблеске догорающей зари. Чистое, смугловатое от. загара лицо. Синие, как предвечернее небо, глаза. Нежные, похожие на лепестки розы, губы. Отсвечивающие золотом волосы, Под цвет им покачиваются в мочках маленьких ушей золотые серьги в виде скачущих во весь мах лошадей. Где он видел такие же?

– У меня ведь жена, – пробормотал Степан, пряча свою беспомощность за этими словами, как прячет в момент опасности свою голову страус в песке.

– Жена... – повторила Ольга изменившимся от ненависти голосом. – Думаешь, ежли жена, так и святая? Я тоже мужнина жена, а вот на Терек пришла, чтобы с тобой свидеться.

– Зачем ты мне это говоришь?

– А затем, чтобы знал, что мы, бабы, тоже не из дерева сделаны, не можем по нескольку годов ждать мужниной ласки..

– Не понимаю...

– Да все ты понимаешь, не прикидывайся. Ты мне лучше скажи, чем тебя приворожила эта осетинская девка? Какими такими рацинальностями?

– Что ты плетешь, Ольга? Откуда такие слова? – изумился Степан.

– Строга, говоришь, расчетлива? – не слушая его, продолжала Ольга. – Я тоже строга, да не со всеми. Вот с тобой, к предмету, у меня, никакой строгости... Степушка! Желанный ты мой! Иссушил ты мою всю душеньку, колдун проклятый! Ну не хочешь быть моим мужем, будь моим полюбовником, – Ольга положила трепетные руки на Степановы плечи, прижалась к его груди.

Нет, не вырваться на этот раз шмелю из патоки. Завязли лапки в сладкой трясине и с каждым мгновением все глубже вязнут. Затрясло, Степана, как в малярийном ознобе. Прижал он казачку так, что у нее кости хрустнули под кофтенкой.

– Заимею от тебя дитеночка, – продолжала она жарко дышать в ухо Степану, разомлевая в мужских объятиях. – Будет он таким же, как ты, сероглазым и сильным. А на Соньку, свою плюнь, корову яловую. Не таковскую тебе бабу нужно. Пущай ее пристав огуливает...

Эх, недаром говорится, в добрый час сказать, в худой помолчать. Дернуло же за язык обалдевшую от счастья казачку ляпнуть такое! Словно прижатый к нему ветром сноп, отшвырнул ее от себя Степан.

– Черт знает что ты говоришь, – произнес он глухим от сдерживаемого гнева голосом. – Какой пристав? При чем тут пристав?

Но и Ольгу от такого грубого толчка тоже охватило гневом, как охватывает при пожаре пламенем сухое дерево.

– Какой пристав? – переспросила она злорадно, в ядовитой усмешке показывая мелкие лисьи зубы, – Моздокский, какой же еще. Думаешь, она ждала тебя все энто время? Как же: только и свету что в окне, и почище кавалеры есть.

Ольга бросала злые, страшные слова, сама не веря в них, но испытывая невыразимое никакими словами удовлетворение. Понимала, что говоря так, теряет насовсем любимого, но уже не могла ничего поделать с собою.

– Ну и подлая ж ты баба, – еще глуше произнес Степан и, плюнув на куст бузины, зашагал прочь от терского берега.

– Степа! – вскрикнула Ольга, бросаясь за ним следом, но тот лишь отмахнулся.

«Как тогда на Коске», – похолодело в груди у Ольги.

– Уходишь? – снова крикнула зазвеневшим от тоски и ненависти голосом. – Ну и катись! А я тоже пойду... в Орешкин лес.

Но Степан уже растворился в быстро сгущающихся сумерках.

* * *

Ольга вернулась домой поздно. Свекровь взглянула на ее осунувшееся лицо, на темные тени под глазами, перекрестилась шепотком и ничего не стала спрашивать. Но супруг не заметил никаких перемен ни во внешности жены, ни в ее настроении. – Ну, что, сказал дохтур? – вытянул он шею.

– На войну не заберут, не боись, – усмехнулась Ольга, сдергивая с головы платок и поправляя на висках взлохмаченные волосы.

Кузьма обрадовался, заходил вокруг жены, потирая руки.

Синяк у тебя, ткнул он пальцем в темное пятнышко на шее: – Ушиблась, должно?

Ольга оделила мужа грустной усмешкой.

– Ушиблась, Кузя, ой как ушиблась! – ответила она с надрывом и, плюхнувшись на скамью, уронила на стол простоволосую голову.

Да что же вы со мной

делаете, люди добрые?

Да чем же я перед вами-то

Провини-илася?..

– запричитала дурным голосом, перекатывая голову с руки на руку:

Ох, да куда же ты

закатилось-задевалось,

мое солнце девичье?

От этого вырвавшегося из самой души крика дрогнули губы у свекрови.

– Чего стоишь, ровно пень? Утешь жену–то, – бросила она сыну презрительно, а сама вышла в дверь, на свою жилую половину.

Кузьма подошел к жене, неловко погладил по голове.

– Ну, чего кричишь? – спросил участливо.

Ольга подняла на него заплаканные глаза, отерла ладонями слезы на щеках.

– Распостылый ты мой муженек, будь ты неладен, – горько скривила вспухшие от слез губы и судорожно перевела дыхание, – защита моя и надежа. Иди седни поспи во времянке, а я одна хочу побыть.

– Мне все едино, – тотчас согласился Кузьма и почесал у себя под мышкой. – Одному даже вольготней... А можа, мне на Терек сходить с хваткой, а?

– Сходи, ежли хочешь.

Кузьма вышел из хаты, а Ольга разделась и легла спать. Но заснуть не могла. Горькие думы, словно змеи на Воздвиженье, сползались в ее голове и свивались в омерзительный клубок. До чего же ты дошла, Ольга, казацкая дочь! Заскользила по рукам, как денежная бумажка. Пошла к доктору просить за мужа, а попала в Орешкин лес под раскидистый дуб. Посвиданничала с Вольдемаром Андрияновичем – будто стакан самогона выпила: не столь хмельно, сколь противно. Она брезгливо передернулась. Да неужели на нее нельзя иначе смотреть, как на продажную девку?

Мысли. Они как горячие угли под боком – не улежишь на месте. Сидеть бы ей в тюрьме вместе с Микалом, если бы моздокский пристав не ослабил интереса к ее прошлому после свидания в номерах Циблова, куда пригласил ее для «допроса» по делу ограбленного Холода. Оказывается, жив остался старый потаскун. Ах, скоты эти мужчины! Тогда – начальник полиции, сейчас – отдельский врач. Кто же будет завтра? Кого прельстит она, грешница, своей проклятой красотой? Ольга закусила угол подушки и вновь затряслась от судорожных облегчающих рыданий.

* * *

Луна совиным глазом выглянула из серебристых листьев старого тополя и с насмешливым любопытством уставилась на рыбака, сидящего на усыпанном галькой терском берегу. У рыбака на худых плечах холщовая рубаха, на голове похожая на гриб-поганку войлочная шляпа, а в руках у него веревка, привязанная к дугам сети-хватки.

Здесь, в лесу, за излучиной, сравнительно спокойно: Терек, делая в этом месте крутой поворот, мчит по инерции клокочущие струи к противоположному берегу. Нет тишины на берегах этой неутомимой в своем безудержном беге горной реки: угрюмо ропщут под ударами мощной струи камни на перекатах; тяжело вздыхают подмытые течением берега, то и дело обваливаясь в воду огромными глыбами; нет-нет упадет в реку с протяжным стоном дерево, тщетно стремясь удержаться в размытой земле могучими корнями – словно голодный зверь, мечется в глинистых берегах Терек, с злобным урчанием терзая добычу.

«Истинно зверь», – вздохнул рыбак, прислушиваясь к рокоту волн на ближнем перекате и улавливая сквозь шум воды крики петухов в станице.

– Третьи уже кричат, – проговорил он вслух и широко зевнул, тотчас перекрестив рот кучкой худых длинных пальцев. Он поудобнее поправил под собой корявый пенек, намотал на руку веревку, готовясь поднять сеть со дна, как вдруг почувствовал через нее где–то там, в мутной пучине, тяжелый удар. С заколотившимся сердцем рыбак потянул на себя веревку. Выгнулся под тяжестью воды паукообразный каркас хватки, что–то непомерно тяжелое неуклюже перекатилось по днищу сети.

– Господи, наконец–то! – пробормотал рыбак, с трудом поднимая сеть над водой и подволакивая добычу к берегу. Дрожащими руками вцепился он в скользкую от грязи дель, рывками вытащил на отмель и только теперь заметил, что пойманная рыба ведет себя подозрительно спокойно. Он быстро нагнулся над добычей – в призрачном свете луны сквозь нитяные клетки на него смотрели выпученные человеческие глаза. Рыбак дико вскрикнул и бросился прочь от страшного места. Желтая луна беззвучно смеялась ему вслед.

Прибежав домой, он судорожно рванул дверь летника, но она не открылась, лишь клацнул изнутри тяжелый кованый крючок. Тогда обезумевший от страха казак вскочил во времянку и, прыгнув одним махом на печь, накрылся с головой отцовским тулупом.

Весь остаток ночи Кузьма провел в кошмарах. Жуткие, вытаращенные глаза утопленника преследовали его и во сне и наяву. Напрасно он читал молитву «Да воскреснет бог» – не помогала молитва: распухшее лицо проклятого мертвеца безмолвно стояло перед глазами и скалило зубы в отвратительной усмешке. «Поймал рыбку» – тоскливо иронизировал над собой несчастный, не смея высунуть голову из–под тулупа и от малейшего шороха замирая сердцем.

Но вот наступило утро, и ночные страхи улетучились, как туман над Тереком с восходом солнца. «Сказачат сеть!» – заволновался Кузьма и поспешил к месту ночного происшествия.

На берегу в этот ранний час еще никого не было. Сеть лежала на том самом месте, где ее бросили ночью, сквозь серую рябь просохших нитей темнело раздутое тело утопленника. Он глядел в прохладное синее небо выпученными, как у рака, глазами, но уже не вызывал, как ночью, ужаса. «И чего спужался?» – подумал Кузьма, с гримасой брезгливости освобождая закоченевший труп от паутины рыболовной снасти.

У мертвеца была бритая голова и седая, реденькая бородка на горбоносом, смугло-синем лице. Одет он был в латаную черкеску с рваными лоскутьями вместо газырей и обут в стертые ноговицы.

– Вишь ты, чечен, кубыть, – пробормотал Кузьма, оттаскивая утопленника в сторону. – Хучь и нехристь, а тож человек, – он вздохнул и перекрестился, буркнув себе под нос: «Царствие небесное. Надо будет атаману доложить». Затем он снова опустил сеть в терскую воду и стал ждать рыбацкой удачи. Однако мысль о лежащем неподалеку покойнике, словно надоедливая муха, вертелась у него перед глазами и мешала сосредоточиться на рыбной ловле. «Тьфу ты пропасть, чума тебя задави! – не выдержал в конце концов рыбак, – пойду Бачиярку заявлю, все одно энто уже не рыбалка», – он вынул сеть из воды и стал отвязывать дуги, искоса взглядывая на лежащего рядом утопленника. У того от солнечного тепла сизыми змейками ползли по черкеске испарения. «Видать, от бедности утопился, – посочувствовал мертвому горцу Кузьма, отрываясь от своего занятия и вновь подходя к трупу. – Ишь, одеж на ем: латка на латке, хужей чем у Дениса Невдашова». Он нагнулся, брезгливо притронулся к одной из бесчисленных заплат – что–то жесткое почувствовалось под нею. Кузьма нагнулся ниже и различил на заплате очертания каких–то небольших кружочков. Он потянул заплату за край – суровые нитки треснули, и в глаза рыбаку брызнули солнечные лучи, отраженные множеством новеньких червонцев. У Кузьмы перехватило дыхание. Он некоторое время ошалело смотрел на блестевшее золото, затем непослушными пальцами стал хватать драгоценные кружочки и рассовывать по своим карманам.

– Господи! – тряслись вместе с руками его губы, – что же энто такое, а?

Вторую заплату он сорвал, уже не присматриваясь, есть ли что под нею. И опять в загоревшиеся звериной жадностью глаза человека полыхнуло жаркое пламя червонного золота. Тогда в лихорадочном исступлении, обливаясь ручьями пота, и дрожа всем телом, он начал судорожно рвать все подряд: заплаты и цельное домотканное сукно черкески – золото струилось почти из каждой дыры.

Через несколько минут ограбленный труп напоминал собою кучу мелко порванного тряпья. Кузьма разогнул спину. Сняв шляпу, отер ею мокрое лицо. Огляделся вокруг: нигде – никого, только на ближнем кургане чернел каменным изваянием степной орел, да в сотне шагов от него бродило несколько ворон – они тоже ждали своей доли от покойника. «К атаману пойти зараз?» подумал, приходя в себя, рыбак, но тут же его светлые глаза потемнели от другой, более удобной мысли. Он подхватил мертвеца под мышки и, стуча по гальке его одеревенелыми ногами, поволок к воде.

– Прости, мусульман, – сказал он хрипло. – Тебе все одно теперь, некрещеная твоя душа, а мне иначе нельзя: атаман, не дай бог, прознает, все отберет, старый коршун, – и с этими словами бросил труп в воду.

Терек подхватил утраченную было добычу, с злорадным урчанием потащил в неведомую даль. «Ну и рыбка!» – на этот раз с удовлетворением подумал Кузьма, благодарным взглядом провожая плывущие мимо грязно-желтые куски пены, и вдруг передернулся всем своим долговязым телом: у ближнего переката из мутной струи медленно поднялся скрюченный синий кулак и, словно погрозив ему, Кузьме, с плеском погрузился в воду.

– Свят, свят, свят! – воскликнул суеверный казак сразу пересохшими губами и, вновь почувствовав тот самый ночной ужас, схватил снасть и не оглядываясь бросился прочь от жуткого места.

Глава седьмая

– Наш муж, ты посмотри, что я купила в магазине Марджанова, – Сона, войдя в комнату, взмахнула перед Степаном отрезом пестрой материи. – Ксения говорит, что батист самый модный материал в этом сезоне.

– А Ксения тебе не говорит, что в России сейчас самый модный материал – это хлеб? – нахмурился Степан, даже не взглянув на женину покупку. – Народ голодает, терпит всяческие лишения, а у вас с Ксенией на уме одни лишь тряпки.

– Я... я хотела, – смешалась Сона, – сшить новое платье. Ксения говорит...

– Что ты все: Ксения да Ксения! – вспылил Степан. – У тебя нет своего ума, да? Тащишь в дом всякую ерунду.

У Сона изумленно распахнулись ресницы.

– Что с тобой? – спросила она дрогнувшим голосом. – Ты никогда так не говорил мне.

– Прости... – снизил тон супруг, снимая с гвоздя кепку. – Ты бы лучше купила брату приличные штаны, ему скоро в школу идти.

– Я уже купила. Хочешь посмотреть? – Сона нагнулась над сундуком.

Степан надвинул на лоб кепку.

– Потом, потом. Я опаздываю на собрание.

– Уходишь в свой Совдеп? – у Сона заблестели на ресницах слезы. – Я тебя совсем не вижу: на дежурство ухожу – ты в Совдепе, с дежурства прихожу – ты опять в Совдепе. И о чем вы там с нею целыми днями говорите?

– С кем? – удивился Степан.

– С Жанной д'Арк в кожаной куртке.

– С Дмыховской? Ну, это ты брось... Это называется с больной головы на здоровую. Клавдия мой товарищ по работе. И потом... я же не спрашиваю, о чем вы там с Негодновым по ночам толкуете, – отрезал Степан и хлопнул дверью.

Словно поленом ахнул по голове несчастную женщину. Упала на кровать, затряслась от рыданий. Разлюбил! Не хочет больше видеть. Нарочно из дому уходит. А когда не уходит, то сидит мрачный какой–то. Молчит и курит.

В комнату вбежал Казбек:

– Сона, я есть хочу.

Сона поднялась, отерла глаза, отворачивая от брата лицо, стала накрывать на стол.

– Почему ты плачешь? – спросил брат, беря в руку ложку и склоняясь над тарелкой с супом.

– Я не плачу, это тебе просто показалось, – улыбнулась Сона, но улыбка вышла кислой. – Прежде чем садиться за стол, иди помой руки. Ты ведь теперь не на хуторе живешь, а в городе. Скоро в школу пойдешь.

– А у меня руки чистые, – Казбек показал сестре ладони. – На Терек с Мишкой ходил.

– Так ты купался?

– Ага, купался.

– О ангел мужчин! – Сона воздела к потолку руки. – Оставила тебя на свою голову. Утонешь, что тогда с нами будет.

– Как я утону, если умею плавать.

– Кто тебя научил?

– Дорька.

– Какая Дорька?

– Невдашова. Казачка в станице. Очень хорошая, она меня из Терека вытащила, когда я тонул.

– Как – тонул? – побледнела Сона.

Казбек рассказал, как учился плавать в Тереке под руководством стодеревского казака.

– А отец где был в это время? А Степан?

– Отец с дедом Чора тосты говорили дядьке Кондрату, а Степан с богомазом про политику говорил.

– А еще с кем там Степан говорил?

– С Денисом Невдашовым, Длинный такой, худой, как наш Бехо Алкацев.

– Больше ни с кем? Женщины в кожаном бешмете там не было с ним? Папиросы, как мужчина, курит.

– Нет, такой не видел, – покачал головой Казбек, дуя в горячую ложку. – Казачку одну видел на Тереке. Хотела говорить с ним. Но у нее нет кожаного бешмета, она в юбке и кофте ходит, как и все.

– Казачка? – Сона склонилась к самой Казбековой тарелке. – Что ж она говорила?

– «Скажи Степану, чтоб на Терек пришел, дело очень серьезное, поговорить надо». Деньги давала, да я не взял.

– Ма хадзар! – воскликнула Сона испуганно, больно ухватив пальцами братишку за плечо. – Ее Ольгой зовут?

– Да...

– И ты передал ее просьбу Степану?

– Да.

– И он ходил на Терек?

– Ходил.

– Чтоб у нее выскочил глаз! – вскричала Сона, заметавшись по комнате. А Казбек даже есть перестал, наблюдая за тем, как она хватает разные вещи и торопливо складывает их на кровати в одну большую кучу.

– Сона, зачем ты положила мою шапку? – спросил он в крайнем удивлении.

– Мы уходим из этого дома, ма хур, сейчас же, – ответила сестра, завязывая узлом концы байкового одеяла.

– Куда?

– Куда–нибудь...

* * *

В Совдепе как всегда, накурено – дышать нечем. Прибитый к стене лист пожелтевшего ватмана с призывом «Не курить!» никого из присутствующих не смущает и служит, очевидно, необходимой деталью учрежденческого интерьера, как и висящие рядом часы-ходики, ходившие в последний раз еще при царе Горохе.

Степан сидел в президиуме собрания и, поглощенный думами о своих семейных неполадках, рассеянно слушал выступающих товарищей. Говорили о разном: о растущих ценах на продовольствие и товары, о наглеющих с каждым днем спекулянтах, участившихся грабежах и убийствах. Клеймили позором местную буржуазию и кулацко-офицерские верхи, способствующие усилению анархии и разжиганию вражды между народами Терского края. Ругали, обличали, «выводили на чистую воду» врагов революции, но от конкретных предложений для борьбы с ними воздерживались.

– Дождемся Учредительного собрания, и все само станет на свои места, – уговаривал собрание Игнат Дубовских. – Не можем же мы нарушать демократию.

– Вот приедет барин, барин нас рассудит, – бросил кто–то реплику, и Степан узнал в нем офицера-медика Близнюка, вернувшегося с фронта неизлечимо больным. Он худ и бледен до синевы, часто заходится в кашле – наглотался немецких газов под Яссами. – Пока раскачается твое Учредительное собрание, атаман Караулов восстановит против нас все терское казачество.

– Близнюк! – постучал карандашом по графину председательствующий Дорошевич. – Не превращай собрание в базарную бестолочь. Хочешь сказать – возьми слово.

– Не говорить, а делать надо. Вооружаться надо.

Дорошевич вновь постучал по графину.

И тогда слово взял Степан.

– Товарищи, – сказал он, в одно мгновенье забыв про свои житейские неурядицы. – Я полностью разделяю мнение Близнюка. Заправилы казачества и Союз объединенных горцев требуют вывода из Терской области воинских частей. Вы думаете, эта мера действительно продиктована «стратегическими соображениями», как они утверждают, для сохранения мира между народами Северного Кавказа? Как бы не так. Расчет ясен: они хотят лишить Советы их вооруженной опоры и разделаться с ними силами контрреволюционно настроенного каэачества. Не выводить, а вводить нужно войска в Терскую область. Я как заведующий военным отделом Совета предлагаю передислоцировать 1-й Кавказский мортирный дивизион из Колубашева в Моздок и разместить его рядом с Совдепом в бывших казачьих казармах. Кроме того, в кратчайший срок необходимо создать на базе имеющейся охраны народный вооруженный отряд, вовлекая в его ряды преданных делу революции рабочих, солдат и крестьянскую бедноту.

Степан раскрыл лежащую перед ним папку.

– Вот что говорится в резолюции 6-го съезда нашей партии, состоявшегося, как вы знаете, недавно в Петрограде: «В настоящее время мирное развитие и безболезненный переход власти к Советам стали невозможны, ибо власть уже перешла на деле в руки контрреволюционной буржуазии. Правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии. Лишь революционный пролетариат, при условии поддержки его беднейшим крестьянством, в силах выполнить эту задачу, являющуюся задачей нового подъема...»

– Это безумие! – выкрикнул Дубовских.

– Что ж тут безумного? – посмотрел на него Степан. – Свергнуть власть скомпрометировавшей себя в глазах народа буржуазии и передать всю полноту власти Советам рабочих солдатских и крестьянских депутатов?