Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

– Так мы враз сеструху отыщем. Зайдем только вначале ко мне, – в зеленых глазах Шлемки сверкнули веселые чертики.

Казбек было заколебался, но Шлемка уже свернул в переулок.

– Да найдем твою сестру, не бойся, – сказал он бодро. – Очень уж есть охота, а дед, небось, лапшевник приготовил – такой цимес ^[17]!

Вскоре они подошли к хворостяной калитке, сквозь прутья которой виднелась в глубине заросшего бурьяном двора маленькая саманная хибарка с камышовой крышей. Рядом с нею стояла телега с закрепленной на ней бочкой, а чуть в стороне под таким же камышовым навесом лежала на соломе тощая маклакастая лошадь. Неприятный запах струился оттуда в нагретом солнцем воздухе. Казбек сморщил нос, проходя по двору вслед за своим вожатым.

– Это без привычки, – усмехнулся Шлемка. – А я принюхался, так мне – все одно что ладан.

– А что это воняет? – поинтересовался Казбек.

– Бочка. У меня дед золотарь. Ты б послушал, как его соседи проклинают. Сколько лет живут рядом, а до сих пор не могут привыкнуть.

Несмотря на яркий солнечный свет, в хибарке было сумрачно. Небольшая русская печь в углу, покрытый рваным лоскутным одеялом топчан у задней стены. Колченогий стол у единственного окна и два деревянных обрубка вместо табуретов – вот и вся обстановка. На одном из обрубков сидит дед и задумчиво смотрит в пустой стакан. У него, как у Шлемки, близко посаженные к носу глаза, только они не зеленые, а какие–то водянисто-лиловые. Услышав у порога шорох, он не без труда оторвал мутный взгляд от стакана, скользнул им по опорожненной более чем наполовину водочной бутылке и, порыскав по стенам, наконец остановился на вошедших мальчиках.

– Шлема, это, ты, да-а? – спросил старик с подвывающей интонацией в голосе.

– Я, дедушка, – ответил Шлемка, подходя к столу и берясь за бутылочное горло. – Ты же говорил, что больше в рот не возьмешь эту гадость.

Дед засмущался, ухватился костлявой рукой за длинную неопределенного цвета бороду, стал нервно закручивать, словно хотел сделать из нее штопор и ввинтить в крышку стола.

– Ох ун вей мир, – бормотал он при этом. – Я, наверное, единственный на всем свете еврей, которого бог проклял по-настоящему. Ведь это же смешно сказать: еврей – пьяница, Мойше Пиоскер, владелец комиссионного магазина стал золотарем.

– Дедушка, – перебил его внук, – ты говорил, что сегодня у нас будет лапшевник.

– Ну да, говорил, – согласился дед. – Я говорил тебе, дитя мое, что отвыкну от этой пагубной страсти, и я сдержу свое слово. О! Мойше Пиоскер еще вернется к прежней роскоши, и мы посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант, – он поднял кверху желтый палец. – Он думал, этот пархатый жид Шейнис, что уничтожил меня навсегда. Ха-ха-ха! А вот этого ты не хотел? – вывернул он в лицо Казбеку уродливую фигу. – Вот подберу помещение под магазин, съезжу за товаром в Петербург, тогда посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант. Ого! Как мы еще заживем с тобой, дитя мое. Ну–ка, подай сюда бутылку...

– Не дам, дедушка, – спрятал Шлемка бутылку за спину. А Казбек вспомнил своего деда Чора: тоже любит водку.

– Ну, хоть глоточек, – взмолился дед, по-прежнему стараясь ввинтить штопор бороды в столовую доску. – В последний ведь раз, а Шлема-сердце...

Но внук решительно прошел в угол хибары и присоединил конфискованную бутылку к батарее таких же бутылок, стоящих под топчаном.

– Хочешь, я тебе «Боже, царя храни» сыграю? – спросил он у своего гостя.

– Хочу, – ответил Казбек, ища глазами фандыр, на котором хочет играть его новый приятель. – Но на чем, ма халар, ты будешь играть?

– На бутылках, – усмехнулся Шлемка и, подняв с полу ржавую вилку, прошелся ею по бутылочной шеренге. О чудо! из–под топчана действительно послышалась мелодия. Казбек от восхищения открыл рот: вот никогда бы не подумал, что можно так красиво играть на посуде из–под водки.

– Ради праотца нашего Иакова... – продолжал ныть под бутылочный аккомпанемент старик. – Ради твоей бедной матери, так рано ушедшей в лучший мир.

В это время за окном раздался пронзительный свист. Шлемка поднялся с колен, с немым укором подошел к деду, сунул ему в руку недопитую бутылку и, дернув Казбека за рукав, выскочил из хибарки.

– Мишка Картюх зовет! – крикнул он на ходу.

Это действительно был он, Мишка Картюхов, белобрысый крепыш, гроза моздокских садов, огородов и торговых лотков на базарной площади. У него круглое, узколобое лицо с бесцветными бровями-заковыками, придающими ему скорбное выражение. Под неопределенной формы носом довольно широкий рот с опущенными уголками губ, усугубляющими эту кажущуюся скорбь. Маленький, словно стесанный книзу подбородок скорее подчеркивал округлость лица, чем твердость характера. Это – при первом взгляде. Но вот вы взглянули ему в глаза, и скорбное выражение тотчас исчезло с его лица. Перед вами олицетворение безудержного веселья, добродушия, лукавства и отваги. В этих двух смеющихся светло-голубых родниках бьется и кипит сама жизнь.

– А я тебя по всему городу ищу! – сообщил Мишка Шлемке, – скоро в соборе обедня начнется, а ты дома сидишь. Кто это с тобой?

Шлемка в двух словах рассказал про Казбековы мытарства.

– Я этому Фараону набью морду, – пообещал Мишка Казбеку и похлопал по спине. – Со мной не пропадешь. И сестру твою найдем, не дрейфь. А сейчас айда в собор полобызаем.

– А как это? – не понял Казбек.

Дружки переглянулись и рассмеялись.

– После объясню, – подмигнул новичку Мишка и, подтянув повыше залатанные штаны, первым припустил к собору, колокол которого уже призывал редкими ударами прихожан к праздничной службе.

Чем ближе к собору, тем больше людей, бредущих к нему со всех сторон целыми толпами. Одни идут молча, словно воды в рот набрали, другие сопровождают свое шествие духовными песнями. «Взбранной воеводе победительная», – выводит писклявым голосом согнутая калачом старушка, и ее спутники подхватывают унылыми голосами: «Радуйся, невесто неневестная, радуйся!».

Некоторые, особенно усердные богомольцы, завидя храм, опускаются на колени и ползут через площадь к церковной ограде, обдирая кожу на коленях об ссохшиеся куски глины.

– Садись на меня, отрок, – предложил Казбеку один из ползущих странников. У него по лицу бегут струйки грязного пота. За ним по растрескавшейся от жары земле тянутся кровавые следы.

Казбек отшатнулся, замотал лапухом.

– Ну, чего испугался? – хохотнул Мишка, – Это же грешник. Ему сейчас чем тяжелее, тем лучше – скорей простит богородица. Должно, убил кого или ограбил. Вот смотри, как надо, – он вскочил на спину нагрешившего «ползуна», ударил пятками по его ребрам, словно шенкеля дал горячему скакуну.

– Полегче, отрок, – попросил и без того загнанный религиозным экстазом «скакун», спеша из последних сил достичь оградной решетки. Наконец он ткнулся, в нее изможденным лицом, а Мишка соскочил на землю и поклонился ему в пояс, как: того требовал ритуал.

– Во как надо, – подмигнул он Казбеку, берясь за прутья ограды, вокруг которой бурлило и стонало человеческое море. Казалось, сюда перебралась вся ярмарка.

– Заходите, божьи страннички, – весело кричит, потирая короткие ручки, толстенький, лоснящийся от сытости книгоноша-офеня, – покупайте образки да книжки, спасайте душеньки, выручайте мя грешного. Вот «Четьи-меньи»! Вот «Житие целителя Пантелеймона»! А вот не желаете, барышня, приобрести, редкостное издание «Как предупредить беременность». Берите, пока не поздно, авось пригодится в трудный час...

– Баммм! – гудит тяжелым басом колокол, зазывая богомольцев в открытые настежь двери храма. Тонут в этом гуле крики торговцев, растворяются вопли и стоны нищих, сгрудившихся на ступеньках паперти: «Подайте, милостивцы, на пропитание воину, погибшему на германском фронте за веру, царя и отечество».

А солнце все ниже и ниже над крышами стоящих в стороне домов. Садится в багровую от жары и пыли дымку, само багровое от стыда за человеческое невежество. И чем оно ниже, тем душнее в воздухе – словно в печке перед тем, как сажают в нее хлеб.

– Пора, пацаны, лобызать, – шепнул Мишка дружкам, – а то народу в церкву набьется – не пролезешь к иконе. Слушай, что надо делать... – придвинулся он к Казбекову уху. – Подойдешь к богородице, там перед нею поднос стоит агромадный, в него народ деньги бросает. Поцелуй богородице руку и поклонись вот так... а сам в это время губами деньгу – ам и за щеку, понял?

– А разве можно у святой икона деньги брать? – нахмурился Казбек.

– Можно, лишь бы дьяк не заметил, – успокоил его Мишка. – А мы апосля на эти деньги булок купим и конфет. Ты любишь конфеты?

– Люблю.

– Ну, тогда пошли.

Ох, и духотища в соборе, похлеще чем на улице. Казбек, задыхаясь от запаха ладана и распаренного человеческого тела, скользил угрем между ногами богомольцев вслед за своими бывалыми партнерами, с него градом катился пот.

– Куды тебе несеть, анафема? – шипел ему в спину какой–то дед.

– «Радуйся всех скорбящих веселие, радуйся, невесто не-невестная», – рокотал впереди бас протодиакона. Ему отвечали сверху певчие сладко-нежными голосами:

– «Яко избавленные от зла...»

Продолжая работать что есть силы локтями и коленками, Казбек пробился сквозь людскую толщу и даже зажмурился в первое мгновенье – так ослепительно сверкал освещенный неисчислимым количеством свечей иконостас. А вот и сама чудотворная икона Моздокской божьей матери, бывшей Иверской ^[18]. Возвышается в правом притворе на трехступенчатой площадке в золотом киоте и под таким же золотым шатром. Ее освещают свечи, воткнутые в огромные серебряные подсвечники. Целая гирлянда золотых и серебряных лампад переливается разноцветными огнями, спускаясь на блестящих цепочках с шатра киота. Несколько широких, как мельничные жернова, блюд стоит на скамьях возле подсвечников. На них горой навалены деньги. Два дьякона в парчовых стихарях стоят по сторонам иконы, кадят ладаном и не сводят настороженных глаз с денежных куч.

С замирающим от страха сердцем Казбек приблизился к богородице. Она вся в золоте и серебре. На рукаве у нее вспыхивает разноцветными огнями драгоценный камень величиной чуть ли не с куриное яйцо. Такой же камень, только поменьше размером, сверкает на рукаве сидящего на ее руках младенца. И у богородицы, и у ее сына темные, похожие на следы от ног лица. Они осуждающе-строго смотрят на приблизившегося мальчишку безжизненными зрачками, словно спрашивая: «Ты чего сюда пришел, ма хур?» Казбек затрясся всем телом от суеверного страха, хотел было юркнуть в толпу молящихся, но пересилил себя и на одеревенелых ногах приблизился к чудотворной святыне. «Прости, матка-бог», – обратился он мысленно к иконе и, поцеловав божественный рукав, на котором от бесчисленных лобызаний заметно стерлась позолота, поклонился так низко, что губы сами собой ткнулись в груду жертвенных монет. В этот ответственный момент «лобызанья» он почувствовал, как божья мать больно ухватила его за ухо вместе с злополучной серьгой.

– Воровать, сукин ты сын? – спросила она хриплым басом, и изогнувшийся от боли мальчишка увидел перед собой бородатое лицо дьякона.

– Я болсе не уду! – промычал Казбек, перекатывая во рту украденную деньгу. Но бородатый цербер продолжал молча тащить его за ухо куда–то мимо искрящегося золотом иконостаса.

– Вот, Иннокентий, вора воймал, – втолкнул он Казбека в заваленную церковным имуществом ризницу. – Гляжу, а он, анафема, вроде кланяется Пречистой, а сам нечистым своим мурлом – в блюдо с деньгами. А ну, открой хайло! – нагнулся он к Казбекову лицу. – Открой, кому говорят! – рявкнул дьякон, ухватив левой ручищей мальчишку за подбородок, а пальцами правой залезая ему в рот. – Гляди, пятак заглотал, чисто сом. Вот же дуролом непутящий: нет бы ухватить целковый али хотя бы двугривенный. Сказано, необразованность... – дьякон в сердцах плюнул и, вытерев пятак о Казбекову рубашку, положил себе в карман.

– «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека», сказал Спаситель, – раздался ответный голос, и Казбек увидел возле оконной ниши коротенького человека с блестящей, как жертвенное блюдо, лысиной. – «Алчный глаз – злая вещь, – продолжал лысый человек торжественным речитативом, – куда он посмотрит, не протягивай руки и не сталкивайся с ним в блюде».

– Это ты к чему? – насторожился дьякон.

– К пятаку, – бросил небрежно в ответ Иннокентий. – «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкопывают и крадут, но собирайте на небе...»

– Не возвращать же оскверненный пятак на чистый алтарь богородицы, – усмехнулся дьякон. Но Иннокентий даже не взглянул на него.

– Знаешь ли ты, отроче, восьмую заповедь? – подошел он к совершившему кражу.

Казбек вместо ответа еще ниже нагнул голову.

– «Не укради», – ответил за него Иннокентий.

– Я не крал, – сверкнул глазами исподлобья Казбек.

– А что же ты делал?

– Лобызал.

У собравшегося уходить дьякона от удивления открылся рот.

– Ну и гусь! – покрутил он волосатой головой. – Сам еще вшиненок, а уже прошел, видать, и Крым, и Рим, и медные трубы. Полобызай–ка ему, брат Иннокентий, оное место дланью карающей да сведи к квартальному. Ох, грехи наши тяжкие! Совсем разбаловался народ... – вздохнул дьякон и вышел из ризницы.

– Как тебя звать? – нагнулся лысый к мальчишке.

– Казбек.

– Чудное имя. Я таких и не слыхал прежде, вот нечто гора только... Хотя подожди... – церковный служитель фыркнул от какого–то веселого воспоминания. – А ну–ка, пройди к свету... Серьга в ухе и ликом будто нерусского происхождения. Ты осетин?

– Осетин.

– Твоего отца не Данилой звать?

– Да... – Казбек оторопело уставился в смешливого церковника.

– А сестра твоя – Софья Даниловна, ведь так?

– Так. Я к Сона шел, а меня ребята встретил, сюда привел, лобызать, сказал, будем – и Казбек, сбиваясь и путаясь, рассказал все, что с ним произошло за день.

Взрослый слушал, не перебивал, лишь изредка усмехался в редкую бесцветную бороду, Выслушав, сказал все тем же торжественным и непонятным речитативом:

– «Все преступления, какие делал он, не припомнятся ему, в правде своей, которую будет делать, он жив будет». Пойдем, отроче, «и да утвержденный ты на земле правдою и сердцем добрым, тебе нечего бояться ужаса, Ибо он не приблизится к тебе».

Казбек, все еще дрожа от пережитого страха, послушно побрел за своим новым вожатым мимо раззолоченной иконы со стражами-дьяконами к боковому выходу. В спину ему гремел под аккомпанемент звякающих о блюдо монет грозный бас протодиакона:

– «Радуйся, честнейшая херувим и несравненнейшая серафим!»

На площади вокруг собора по-прежнему полно народу. Уже солнце оседлало чью–то хату и вот-вот скатится по камышовой крыше в сад, а горожане и не думают расходиться по домам. Казбек огляделся: нет ли где поблизости его новых друзей? Нет, не видать. Наверное, накупили себе на «вылобзанные» деньги булок с конфетами и пируют где–нибудь в укромном месте. Как хочется есть! Кажется, съел бы сейчас целую ковригу хлеба вместе с торговкой, которая кричит охрипшим голосом: «Хлеба! Кому хлеба с салом?!» Скорей бы уже прийти к сестре. У нее тоже должен быть хлеб, пусть даже без сала.

Хадзар сестры оказался не так уж далеко, как думалось Казбеку. Обогнув вместе со своим провожатым большой купеческий дом, он увидел черепичную, прогнутую посредине, как спина у Красавца, крышу и сразу вспомнил, как приезжал сюда на эту улицу с отцом.

На стук в калитку вышел хозяин дома дядька Егор. Одна нога у него почему–то деревянная, а под мышкой – костыль, как у того раненого осетина, что уселся на казачью телегу возле железнодорожного вокзала.

– Мы думали – свежи, а это все те же, – вытаращился он весело на незваных гостей, – Вам кого, ваше преподобие? Ежли графа Завалихина, то он перед вами собственной персоной.

– Вот... мальчишку привел, – тронул Казбека за плечо ктитор. – Заблудился в городе. Как говорится в книге пророка Исайи: «Дай страждущему место у очага твоего и раздели с ним хлеб твой».

– Скажите на милость! – воскликнул Завалихин. – Нам с Пашей только страждущих не хватает: самим хоть зубы на полку. То–то радости от подобной гадости. Ты кто такой? – нагнулся он к Казбеку.

Тот улыбнулся, провел рукавом рубахи у себя под носом:

– Совсем не узнал, да? Я с отцом к тебе приезжал, дядька Егор. У тебя тогда два нога был.

Дядька Егор невесело рассмеялся:

– Тогда у меня и бутылка «сараджевской» была, а нынче даже бражки черт-ма. Оттяпали, брат ты мой зелепупый, шагалку на германском фронде. Так ты к кому пришел?

– К сестре, вона здесь живет.

– Ты, что, хохол? – прищурился Завалихин.

– Нет, осетин.

– Па-ша! – вдруг ни с того ни с сего закричал Завалихин, обернувшись. – Да зови же скорее Степан Андреича, к нему его шурьяк в гости заявился.

– Какую еще родню принесло степным ветром в мою саклю?! – раздался с веранды громкий мужской голос, и в следующее мгновенье Казбек, подхваченный могучими руками, взвился в небо.

– Да бон хорж, джигит! – смеялось под ним сероглазое лицо Степана. – Ух, как ты вырос за это время!

Потом Казбек сидел за столом и ел из тарелки, а не из глиняной миски, как дома, не то бламык, не то хамбох ^[19], а взрослые пили брагу и говорили о войне и «бешеных» ценах на базаре. Дядька Егор вначале смеялся за столом, потом начал плакать. Его отвели в соседнюю комнату, и он, поругавшись в адрес Временного правительства, постепенно затих на покрытой драным лоскутным одеялом кровати.

Вскоре распрощался со Степаном и ктитор.

– Надоело, Андреич, быть церковной крысой, – пожаловался он, стоя у порога. – Определи ты меня куда–нибудь на работу в Совдеп или в детский дом воспитателем. Сил моих больше нету. Как сказал Иисус, сын Сирахов: «Блажен, кого не зазирает душа его и кто не потерял надежды своей».

А Степан пожал ему руку и сказал ласково:

– Потерпи еще, Павел Егорыч, не столько терпел. Ты же сам говоришь, какие песни поют Рымарь с Пятирублевым. То–то же. Революция не закончилась, и твоя конура еще может ей пригодиться. А душа тебя пусть не «зазирает», она у тебя чистая.

Проводив церковника, Степан занялся было приготовлением постели для своего зевающего шурина, но в это время за окном послышалось тарахтенье тележных колес.

– Тпру! Чтоб тебя волки задрали! – раздался родной голос, и Казбек, забыв про сон, помчался на улицу. Там, между телегой и арбой стояли отец, дед Чора и еще какой–то русский дядька с мальчишкой.

– Баба! – закричал Казбек, не помня себя от счастья.

– Клянусь богом, я так и знал, что он здесь, этот пропавший щенок, – взмахнул руками Данел и, схватив сына за плечо, толкнул его к мальчишке: – Познакомься, ма хур, с твоим молочным братом.

* * *

У Силантия Брехова сегодня не просто праздник. Сам станичный атаман Вострецов у него в гостях с полковником Барагуновым! А еще приезжие: Филат Дериглазов из соседней станицы Павлодольской да Аким Ребров с Василием Котовым, казаки-друзьяки из станицы Стодеревской. Вот только Кондрат почему–то не заехал. А зря. Не часто приходится гулять рядовым станичникам в одной компании с атаманами да полковниками.

Силантий облапил горло четвертной бутыли с чихирем, не без гордости окинул взглядом заставленный различной снедью стол: постаралась Антонея ради такого случая.

– Ну, ишо по одной, – предложил он, наливая вино в деревянные чашки с искусно выжженными на стенках нравоучениями. На чаше, стоящей перед атаманом, красуется, например, такой афоризм: «Пьяный проспится, а дурак – никогда». С ним перекликается такая же мудрая сентенция, выполненная тем же способом на чаше, зажатой в руке, полковника: «Даже курица пьет, а казаку сам бог велел». Остальные чапуры украшены не менее остроумными и рациональными текстами: «Пить – умирать и не пить – умирать, так лучше выпить и умереть», «Выпил – повороти, поворотил – повтори».

– Можа, погодим чуть, пока Рымарь подъедет, – не слишком уверенно возразил атаман, огладив бороду и бросив вожделенный взгляд на чапуру. – Оно б на свежую голову...

– От одной чаплыжки она, чать, не спортится, голова–то, – просительно усмехнулся Силантий и повернулся за поддержкой к Барагунову: – Аль не так, господин полковник? Когда это казаку мешала займаться делом добрая чарка?

Полковник снисходительно покивал головой.

– Давайте, гости дорогие, выпьем за то, – поднял чашу на уровень груди хозяин дома, – чтобы поскорей ослобониться от проклятой совдепии, чтобы, как в прежние времена, нами правили свои казацкие атаманы.

– Дай–то бог, – перекрестился Аким Ребров. А его сосед по столу Котов натопорщил и без того пушистые усы.

Выпили (как не выпить за такое доброе пожелание!). Закусили каймаком да вареной курицей. И сразу стало вольнее за столом, легче потек разговор, меньше стал пыжиться станичный атаман, и даже полковник сбросил с лица своего печать армейской строгости.

– Ишь, придумали чего, чертовы советчики: городскую управу, стал-быть, к едрени-фени, а всю власть заграбастали в одни руки, – ворчал атаман, выбирая из миски с курятиной лакомый кусочек. – Так чего доброго и до отдельской власти доберутся.

– Уже добрались, – поддержал разговор Барагунов. – Захватили казначейство и отказались финансировать наш Казачий совет.

– Чего ж энто за штуковина такая – финаси... эта самая? – споткнулся не незнакомом слове Силантий. – Должно, дюже важная?

– Важней некуда, финансы – это деньги, а без денег какая власть?

– Вот же ироды! И когда только на них погибель найдет?

– А уж это, – развел руками полковник, – в большей мере зависит от нас с вами, терские казаки.

За окном послышалось тележное тарахтенье и вдруг смолкло перед самыми воротами.

– Никак Тихон Моисеич приехамши? – вскочил с места Силантий и поспешил из хаты навстречу новому гостю. Он не ошибся: это действительно приехал Рымарь. И не один. Вместе с ним вывалился из бедарки длинный, как жердь, есаул Пятирублев и худой, чиновного вида незнакомец в широкополой шляпе и с большими очками на широком мясистом носу.

Пока вновь прибывшие здоровались и рассаживались столом, Силантий успел наполнить чапуры.

– С прибытием вас, не знаю кто вы будете, – поднес одну из них очкастому.

– Господин Филипповский, доверенное лицо атамана Караулова, – отрекомендовал своего спутника Рымарь. – Прошу любить и прочее.

Доверенное лицо понюхало содержимое деревянной чашки, слегка поморщилось.

– Господа, – проговорило оно довольно сочным и красивым баритоном, – прошу меня извинить, но я предлагаю воздать должное Бахусу в заключительной части нашей встречи. Разговор у нас серьезный, он требует трезвого подхода.

Атаман при этих словах многозначительно взглянул на полковника: а что я говорил?

– Мы только что проводили атамана Терского войска Михаила Александровича Караулова, – продолжал высказываться очкастый гость. – Садясь в вагон, Михаил Александрович обратился к провожавшим его с краткой, но весьма выразительной речью. Объединение всех прогрессивных сил области для решительной борьбы с большевистскими Советами – главная суть этой речи.

– Это с кем же объединяться, с иногородними, что ли? – не выдержал Котов. – Или с чеченами?

– И с теми, и с другими. Вернее, с теми из них, кто не питает симпатий к Советской власти.

– Ну да, мы с ними объединимся, а они нас апосля за глотку: давай, мол, землю. Они вон и так шебуршиться начинают. Уж лучше мы сами, – возразил Котов. А остальные забубнили, сочувственно кивая головами.

– Сами с усами, – фыркнул Филипповский. – Да вы знаете, какую часть населения Терской области составляет казачество – всего пятую. Двести пятьдесят тысяч казаков против четырехсот тысяч иногородних и шестиста семидесяти тысяч горцев. Сопоставление сил явно не в вашу пользу, господа терцы.

– Что же вы конкретно предлагаете? – нахмурился Барагунов. Ему не нравился нравоучительный тон владикавказского гостя.

– Провести демократизацию, так сказать, отдельского и станичных советов. Ввести в их состав представителей иногороднего населения, тем самым создать видимость лояльности казачества с крестьянством и рабочим классом, дабы заручиться их поддержкой на выборах в Учредительное собрание, и как я уже сказал, в предстоящей схватке с большевиками.

– Кого же вы хотите ввести в казачьи советы? – спросил Дериглазов.

– На этот вопрос вам лучше ответит Тихон Моисеевич, – улыбнулся Филипповский, поворачиваясь к Рымарю. – Прошу, вас, господин полковник.

Рымарь прокашлялся, расправил сияющую множеством орденов грудь.

– Посовещавшись в узком кругу, – заговорил он твердым, привыкшим повелевать голосом, – мы решили направить в станичные советы комиссарами Временного правительства Пущина, Лиховидова, Дубовских...

– Позвольте, – перебил Рымаря Барагунов, – да ведь это же социал-демократы, совдеповцы!

– Совершенно верно, – согласился Рымарь. – Социал-демократы, но не большевики. Они так же не любят последних, как и мы, а возможно, и крепче. Для нас же подобное сотрудничество великолепная ширма: члены совдепа занимают в казачьих советах ответственные посты. К тому же не забывайте, что атаман Терского войска сам является комиссаром Временного правительства на Северном Кавказе.

Рымарь обвел присутствующих торжествующим взглядом.

– Ну, комиссаров мы поставим над собой, а сами что будем делать, лизать им пятки? – зло рассмеялся Котов.

– Сами будем готовить сотни, заготавливать оружие. Вам, Силантий Егорыч, – обратился Рымарь к хозяину, дома, – штаб казачьей вольницы поручает организовать и возглавить эскадрон в станице Луковской.

При этих словах Силантий вытянулся по стойке «смирно».

– Вахмистру Дериглазову, – перевел Рымарь взгляд на павлодольского казака, – соответственно такой же эскадрон в Павлодольской. Хорунжему Котову – в Стодеревской. Полковник Барагунов возглавит сводную сотню правого крыла Моздокской линии. Я беру на себя командование левым крылом. Полковник Агоев поведет за собой осетин Черноярской и Новоосетинской станиц. А теперь, господа терцы, я позволю себе провозгласить тост за наш братский союз, за самостоятельное казачье государство. Ура, господа!

– Ура! – гаркнули бородатые «господа», поднимая перед собой наполненные чихирем деревянные кубки. Поднял свой кубок и доверенный атамана Терского войска. «Пей, да ума не пропивай» – было выжжено на нем.

Глава пятая

Степан, проводив утром гостей (они направились в станицу Луковскую к Силантию Брехову), поспешил в Совдеп. Там, оказывается, его ждали.

– Есть новости, Андреич, – встретил его председатель Совета едва не в дверях. – В Казаче-крестьянском совете что–то затевают. Вот Саша вчера видел, – кивнул головой в сторону сидящего за столом члена Совдепа Кокошвили, – в Атаманском дворце зачем–то собирались.

– Атамана провожать, наверно, – сказал Степан, проходя к своему столу.

– В том–то и дело, что собрались они после проводов, – возразил Дорошевич. – И наших там вместе с ними видели.

– Кого?

– Дубовских и Пущина.

– Ну, это не ахти какая новость, я бы давно вывел их из состава Совета – двурушники... – Степан еще что–то хотел добавить в адрес товарищей по работе, но в это время в приоткрывшуюся дверь высунулось горбоносое стариковское лицо с узкой, закрученной в штопор бородой.

– Я очень извиняюсь, граждане-товарищи, – произнес нежданный посетитель воркующим голосом, переступив через порог и снимая с седой головы кожаную кепку, – но я бы хотел узнать, кто у вас тут главный начальник.

– Ну, предположим, я, – усмехнулся Дорошевич и предложил старику сесть. – Я вас слушаю.

Старик сел на стул, крутнул крупными костлявыми пальцами свою остроконечную бороду.

– А вы не рассердитесь, как в Кредитном товариществе? – обвел он присутствующих изучающим взглядом близко посаженных к носу бледно-лиловых глаз.

– Постараемся сохранить выдержку, – пообещал Дорошевич, сдерживая улыбку.

– Я хотел у вас попросить, граждане-товарищи, – посетитель вновь крутнул бороду, словно свивая из нее веревку, не найдется, ли у вас для меня свободного помещения?

– Помещения? – удивился председатель Совета, в свою очередь обводя присутствующих вопрошающим взглядом. – А для чего оно вам?

– Видите ли, – посетитель конфузливо опустил глаза, – я по профессии коммерсант, мне бы хотелось завести свое дело.

– Какое, если не секрет?

– Мой бог! Какие могут быть у меня секреты от таких хороших людей. Я намерен открыть комиссионный магазин компании «Пиоскер и внук».

Дорошевич снова переглянулся с членами Совета, с трудом подавил рвущийся из груди смех.

– Не по адресу попали, папаша, – сказал он сочувственным тоном и обвел вокруг себя рукой. – Сами живем в чужом помещении. Пока ребята на каникулах, занимаем их школу. Какие уж тут комиссионные магазины... Вам бы обратиться в Осетинский совет, или в Казаче-крестьянский: они во дворце живут.

– Ох ун вей мир! – старик молитвенно поднял глаза к потолку арендуемого совдеповцами класса, – я только что оттуда.

– Что же вам там сказали?

– Сказали, что если бы я не выжил из ума, они меня комиссаром назначили в станицу.

– Какую станицу?

– Стодеревскую.

– С чего это им пришло в голову? – Дорошевич встретился взглядом со Степаном.

Старик пожал плечами:

– Не знаю, ваша честь. Они про выборы какие–то говорили и смеялись весело.

– А еще что говорили? – спросил Дорошевич.

– Еще сказали, что с удовольствием повесили бы меня на дубу перед окнами вашего, извиняюсь, Совдепа в назидание всем христопродавцам. Очень веселые люди.

– Пятирублев, наверное, сказал? – встрял в разговор Кокошвили.

– Не знаю, молодой человек, – ответил старик, – высокий такой казак и злой очень.

– Он самый, – усмехнулся Кокошвили и удовлетворенно потер руки.

Старик, видя что разговор принял направление, не совпадающее с направлением его собственных мыслей, встал со стула, натянул на лысую голову вытертую кепку.

– Прошу прощения, граждане-товарищи, – сказал он, поклонившись. – Как я понял, вы–таки ничего не можете сделать для нашей компании «Пиоскер и внук»? Как сказано в «Мидраше»: «Устал, бегом поднимаясь в гору, – так отдохни, бегом спускаясь с нее».

С этими словами старик вышел из помещения.

– Слыхали? – первым заговорил после его ухода Кокошвили. – Я сразу понял, что они неспроста собрались: в Моздоке – ярмарка, а они – совещаться.

– И про Стодеревку не зря разговор ведут, как ты думаешь, Андреич? – отозвался Дорошевич.

– А думаю, что в казачьей среде зреет против нас заговор, – ответил Степан, закуривая. – Надо бы съездить в Стодеревскую, посмотреть что к чему.

– Пускай туда съездит Саша, – предложил Дорошевич.

– Оденется под какого–нибудь тряпичника, он мастер изменять свое обличье – ему бы в театре играть.

Кокошвили зарделся от похвалы, провел пальцем по своим усикам. Он был еще так молод, этот грузин, не успевший из–за войны закончить электро-технический институт.