Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Ольга пожала плечами и, окруженная стайкой горланящей ребятни, направилась вдоль улицы под неприязненными взглядами стоящих у своих плоскокрыших жилищ белобородых стариков с палками-костылями в сморщенных руках.

– Сюда ходи.

Ольга послушно свернула к сакле, пригнувшись, прошла в помещение. В нос остро пахнуло отварной бараниной, чесноком и перцем. Несомненно источником этого запаха являлась глиняная миска, стоящая на низеньком столике о трех ножках, вокруг которого на таких же низеньких стульчиках сидели мужчины. Они брали куски баранины, наваленные горой на широком деревянном блюде, макали в миску с чесночным настоем и отправляли в рот, аппетитно чавкая и время от времени вытирая жирные пальцы о голенища и без того блестящих сапог. Особенно аппетитно ел один из них, широколицый, губастый, с лиловым шрамом через все лицо.

– Клянусь аллахом, ты, Бургунай, поймал неплохую куницу в Сафоновском лесу, – осклабился он, взглянув на пленницу. – Такая женщина украсит гарем самого турецкого сул... – он внезапно умолк, широко раскрыв свой единственный глаз. Некоторое время он пялил его на стоявшую у порога женщину, потом ударил ладонями по своим перекрещенным по-турецки ногам и вскочил, словно его ужалила в соответствующее место змея.

– Ва! Пусть мне выколют последний глаз, если я вижу перед собой не Ольгу! – воскликнул он по-русски с радостным изумлением в голосе.

Сидящие за столиком остальные мужчины с недоумением воззрились на одноглазого: как можно так несдержанно проявлять свои чувства при женщине? Они еще больше поразились, когда незнакомка протянула ему руку, словно сама была мужчиной, и с улыбкой сказала: «Здравствуй, Гапо, голубчик. А я думала, что тебя повесили тогда вместе с Аюбом». Когда же Гапо посадил эту рыжую молодайку, превратившуюся вдруг ни с того ни с сего из презренной пленницы в желанную гостью рядом с собой за стол, они возмущенно зашептались, а один, самый молодой, почти юноша, не удержался и высказал свое неудовольствие прямо в глаза нарушителю вековых традиций.

– Да стану я жертвой твоей, Муги, но эту женщину сажал за один стол с собой сам Зелимхан, да будет он вечно пребывать в раю, окруженный прекрасными гуриями, – сказал юноше в ответ одноглазый.

– Оммен! – поднесли сложенные лодочками ладони к подбородкам сразу подобревшие блюстители священных адатов.

Странные фокусы выкидывает иногда с человеком судьба. Давно ли небо над головой казалось с овчинку, а жизнь под ним – могильным мраком, но вот вмешался случай – и за окном снова засияло солнце, а в душе – надежда на счастливое будущее. Как хорошо, что он остался жив, этот вездесущий пройдоха Гапо тогда, страшной зимой 1913 года. Ольга слушала его рассказ о последних минутах жизни знаменитого абрека, и перед ее мысленным взором как бы оживала картина: снежные вершины гор, Зелимхан, сидящий за камнем с винтовкой в руке и поющий ясын – отходную молитву по самому себе и своим обреченным товарищам.

– Царство ему небесное, – перекрестилась христианка по окончании рассказа.

– Оммен! – отозвались на ее слова мусульмане, проведя ладонями сверху вниз по своим щекам.

– А ты все разбойничаешь? – спросила Ольга у бывшего сообщника.

– Что делать, если у меня такая профессия, – рассмеялся Гапо. О, этот не то ингуш, не то чеченец, не то кабардинец, не то осетин великолепно изъяснялся на русском языке. Он помолчал, постепенно гася улыбку на лице, и вдруг предложил: – Оставайся, Ольга, в моем отряде. Будешь у нас сестрой милосердия, а хочешь – комиссаром выберем. Дадим тебе кожаный бешмет и генеральские галифе с лампасами, недавно мои джигиты сняли с одного. Оставайся, а?

– Не, – покачала головой Ольга, – я не хочу больше абречить.

– Зачем абречить? – возразил Гапо. – У меня в отряде не абреки, а эскеры.

– Чего ж они в таком разе грабят на большой дороге, твои эскеры?

– Не грабят, а берут трофеи, – поправил гостью Гапо. – Мы ведь воюем с казаками.

– А с большевиками тоже воюете?

– Нет, с большевиками не воюем: они нам свободу дают, землю дают.

– Зачем же их в плен берете?

У Гапо от недоумения отвисла его толстая губа.

– Мы большевиков не трогаем, – сказал он, хмуря брови.

– А меня? – усмехнулась Ольга.

– Тебя? – выпучил единственный глаз Гапо. – Ты разве большевик?

Пришлось Ольге рассказать о своей беседе с представителями Советской власти в Моздоке, о данном ей большевиками поручении собрать в станице для нужд Красной Армии одежду и провиант. Гапо слушал, одобрительно кивал папахой. Выслушав, вскочил на ноги, прошелся по сакле.

– Бургунай, – повернулся вдруг к чеченцу, похитившему Ольгу, – оседлай нашей гостье ее коня и верни ей оружие.

Бургунай приложил ладонь к груди, склонил голову.

– Слушаюсь тебя, Гапо, но... – он перевел недовольный взгляд на свою несостоявшуюся третью жену, – на ее конях были не седла, а хомуты. А револьвер забрал Израил.

– Делай, как тебе говорят, – повысил голос предводитель воинов, с виду похожих больше на молодцов с большой дороги, нежели на ратников, и резко повернулся к сидящему рядом более пожилому, чем он, чеченцу: – А ты, Сипсо, проводи женщину к парому.

– Хорошо, Гапо, – кивнул папахой подчиненный.

Спустя полчаса Ольга в сопровождении джигита-горца скакала по аулу на своем коне, держа на поводу другого своего коня и гордо поглядывая с высоты подаренного ей кабардинского с серебряной отделкой седла на стоящих у саклей жителей. Увидев среди них своих недавних соперниц, она привстала на стременах.

– Эй, красотки! Поменьше ешьте сметаны, чтоб ваши щеки не сделались белыми, как лягушачье брюхо, а то муж разлюбит! – крикнула она по-русски и хлестнула плеткой коня.

Женщины проводили ее изумленными взглядами.

Глава шестая

Как быстро летит время! Давно ли станичная площадь радовала глаз цветущей ромашкой и волновала душу запахом чебреца, а уже нет на ней ни цветов, ни зелени, лишь торчат там и сям по выжженной солнцем земле жухлые зонтики тысячелистника да белеют поникшие метелки изнывающей от смертельной жажды полыни. «Терпеливая, ровно мы, бабы», – горько усмехнулась Ольга, выходя из хаты и окидывая взглядом бурый, пахнущий полынной горечью пустырь.

Ну и жара сегодня! Еще неделю такого пекла, и не выдержит, засохнет даже полынь. Ольга поправила, на лице платок, так что остались только щелки для глаз, и направилась по дороге мимо церкви на Хохлачи к Загиловым за книжкой, которую взял у нее почитать Минька. Сама она не очень–то поняла, о чем в этой книжке написано, но Минька сказал, что вещь стоющая и что он осилит ее за три дня. Она бы его не торопила, пусть бы читал, сколько ему потребуется, но завтра базарный день, и книжку нужно отвезти Дмыховской, а взамен взять другую, более интересную.

Внезапно ход ее мыслей нарушил женский вопль. Справа, напротив церкви из переулка выскочила Дорожкина Гапка, у нее за спиной, повиснув в длинных растрепанных волосах, волочился по земле сапогами ее малорослый супруг.

– Ааа... не буду! – кричала жертва мужниной ярости. – Миленький, родненький, не буду-у!

– Убью, шалава! – гремел Ефим, молотя кулаком по упитанной спине своей супруги. – В кои веки заглянешь домой, и то спокою нету.

– Ой, голубчик мой ненаглядный, не-буду! – визжала Недомерчиха.

Видимо, тронутый ласковыми просьбами жены, Ефим отпустил ее взлохмаченные патлы и, тяжело дыша, направился к площади.

– То–то, Гапка, – ворчал он примирительно на ходу, – сколь разов тебе гутарил, не замай дуром казака.

Но не успел он сделать и пяти шагов, как за спиной у него раздался насмешливый голос его Гапы:

– Дерьмо ты, Ефимушка, а не казак. Вон Петька Ежов – так тот казак. А ты сопля индюшиная, кароста липучая.

Как ужаленный крутнулся Ефим к злоязыкой бабе, но та, подхватив юбки, стремительно влетела на порог своего жилища и хлопнула за собой дверью.

– На-кось, выкуси! – крикнула изнутри. А наблюдавшая семейную сцену Ольга зашлась в смехе.

– Что, казак, сглотнул горячего до слез? – спросила участливо.

– Иди–ка ты... – Недомерок погрозил ей кулаком, на что она ответила не менее выразительным жестом.

– И откель у них, сволочов, такой гадючий язык взямшись? – плюнул Недомерок на то место, где минуту назад таскал за косы свою благоверную, и заторопился прочь от дому, чтобы не слышать несущейся ему в спину ядовитой брани.

– От собачьего хвоста, станичник! – донеслось в ответ от церковной паперти, и Ольга увидела идущего к ограде деда Хархаля. – Далече ты, Ефим, направился?

– К правлению. Десятник даве прибегал, говорит, сход сбирается, – ответил Недомерок, тоже подходя к ограде и протягивая через штакетник руку. – Здорово дневал, дед! А почему – от собачьего хвоста?

– Бывай и ты здоров, – пожал руку Хархаль. – Видишь ли, в чем тут дело... Человека бог сотворил из глины, а подружку евоную из чего, а?

– Из Адамова ребра, – подсказал Недомерок, силясь угадать, куда гнет старый шутник на этот раз.

– Вот тут–то и весь вопрос, – прищурил Хархаль в сторону стоящей неподалеку Ольги слезящиеся глаза. – Усыпил он, стал быть, Адама наркозом, как нонче в гошпиталях делают, вывернул ему ребро из боку, положил на камушек, а сам нагнулся к ручью, чтоб руки сполоснуть от крови. Тут откуда ни возьмись – собака: хвать ребро – и бежать. Отец небесный обернулся: «Ах, проклятая!» и собаку тую – за хвост, да и оторвал в горячке. Повертел в руках, повздыхал: собаки–то с ребром и след простыл. «А не один ли шут», – сказал он и...

– ...сотворил Еву из собачьего хвоста! – догадался Недомерок и зашелся в хохоте. – Ой, дед, чтоб тебе не лопнуть! Ха-ха-ха! Лизать тебе на том свете горячую сковородку за такую богохульствию! Из собачьего хвоста, грит... Ой, не могу!

Старый балагур удовлетворенно поблескивал глазками, искоса посматривая на продолжившую свой путь казачку.

– Насчет чего сход–то? – спросил он без улыбки на лице, дождавшись, когда окончится у Недомерка приступ хохота.

– Ох, дед, чтоб тебе еще сто лет прожить, как говорит осетины, чуток пупок на развязался от смеху! – вытер выступившие на глазах слезы смешливый казак, – Насчет чего сход спрашуешь? Да, должно, насчет земли. Из Моздоку большое начальство приезжает. Пойдем и мы послухаем, можа, что дельное...

Из Моздока? Большое начальство? Может быть, Степан? У Ольги от этой мысли стало душно под платком. Рывком сдернула его к подбородку, вдохнула полной грудью горячий июньский воздух. Повидать бы любушку. Хоть издали. А еще лучше поговорить с ним. Рассказать о своем житье-бытье, о работе в станице с женщинами, о том, как собрала с ними за два последних месяца и отправила в Моздок несколько подвод с харчами и одеждой для отряда Красной гвардии, как за эту работу Аким Ребров обещал ее повесить на тутине бабки Горбачихи сразу же, как только «наведут рептух» Советской власти. Вот только как попасть на сход? Ведь женщинам на него доступ заказан. А разве нынче не новые времена? Чем они с Настюхой да Сюркой хуже этого недоноска Ефима? Надо собрать всех своих подружек и прийти к правлению.

Ольга снова замоталась в платок, чтобы (не дай бог) не попортить загаром нос и щеки, и, ободренная своим решением, прибавила шагу. Вслед ей проревел станичным бугаем церковный колокол – то дед Хархаль приглашал станичников на казачье вече.

Впрочем, оно сегодня не одно лишь казачье. Когда Ольга, окруженная своими товарками, вернулась к площади, она увидела на ней не только казаков, но и иногородних. Вон рядом с Денисом Невдашовым стоит недавно вернувшийся с фронта без руки Иван Бучнев, а чуть поодаль прячутся за спинами казаков еще человек пять мужиков, живущих на Нахаловке.

Увидев приближающихся женщин, и казаки, и иногородние округлили глаза: такого еще не случалось на терских берегах, чтобы бабы так бесцеремонно втирались в мужскую компанию. И хотя, они остановились на почтительном от нее расстоянии, облокотясь на длинную, отглянцованную поводьями жердь коновязи и щелкая семечки, но и этого вполне достаточно, чтобы вывести из себя Евлампия Ежова, сидящего возле атаманского стола с палкой в руке.

– Аль стыд весь на базу оставили? – вывернул он на казачек горящие гневом глаза. – Чего, спрашивается, приперлись?

– На тебя поглядеть, красавца плешивого, – отозвалась, выпрямляясь над коновязью, Сюрка Левшинова. – Ну, чего бельмы выкатил?

– Я тебя, поганку... – вскинул над головой палку мельник.

– Не пужай, не таковская, – подбоченилась казачка. – Лучше на свою мельничиху замахнись, а ты для меня ни гром, ни туча. Я так понимаю, – продолжала Сюрка под смех и выкрики станичников, – что Советская власть всех сравняла промеж собой, и теперь мы, женщины, имеем такие же права, как и мужчины.

– Вот дает! – крикнул Недомерок. – Она, выходит, теперя не баба, а женчина. Да я вот только что своей женчине косы расплел за милую душу. Ты, можа, и за атаманский стол сядешь?

– Сяду, ежли общество выберет, – усмехнулась Сюрка. – Вон у товарища Ленина в Москве женщина в министрах ходит. Как ее фамилия, запамятовала? – повернулась она к стоящей рядом Ольге.

– Коллонтай, – подсказала Ольга. Так, кажется, называла ленинскую соратницу Дмыховская.

– Слыхали? – победоносно оглядела толпу Сюрка. – С ней сам Ленин советуется по особо важным делам.

– Да ну! – ахнула толпа.

В это время кто–то пронзительно крикнул:

– Едут! Едут!

Все повернули головы к Большой улице: по ней катился к площади, волоча за собою пыльное облако, легковой автомобиль.

– Гля, да это ж богомаз в ей сидит! – крикнул Недомерок. – Неначе генерал Флейшер али сам наместник. То–то, я гляжу, Сюрка расхорохорилась – удержу нет.

– Да она, кубыть, и раньше никому спуску не давала, – вступился за Сюрку дед Хархаль.

– Тишша, братцы!

Автомобиль остановился, из него вышел Тихон Евсеевич, худой, высокий, в выгоревшей военной рубахе, ничем не напоминающий упраздненного генерала. Он неторопливо, но без генеральской важности подошел к председательскому столу:

– Здравствуйте, товарищи!

Сход забубнил разноголосо, отвечая на приветствие. Бывший атаман, а ныне председатель, станичного казачьего совета Афанасий Бачиярок постучал по столу атаманской насекой.

– А теперя, господа старики... то бишь товарищи члены, – поправился он, ухмыльнувшись толстыми губами, – начнем сход, звиняйте ишо раз, собранию. Как вы, согласные?

– Так-так! – постучали, как и в былые времена, бадиками о скамьи члены совета, и лишь Евлампий Ежов не поднял своей палки, а, облокотившись на нее, хмуро смотрел на приехавшего из Моздока представителя Советской власти, бывшего каторжника.

– Первое слово предоставляется нашему гостю... Как тебя величать по чину, Евсеич? – повернулся атаман-председатель к приезжему.

– Председатель Моздокского комитета РКП(б), – ответил тот.

– Ну стал быть, вы слыхали, кому дается слово, повторять не буду, а то такую должность без разбегу не выговоришь, – подмигнул собранию Бачиярок и снова взглянул на докладчика, говори, мол.

– Товарищи! – обратился к собравшимся Тихон Евсеевич, – все вы знаете, в каком тяжелом положении находится молодая Советская республика...

– Оттого и в положении, что молодая, – съязвил из заднего ряда Аким Ребров, и собрание отозвалось на брошенную реплику не очень веселым смехом.

Тихон Евсеевич смерил шутника безмолвным, но выразительным взглядом и продолжал выступление все тем же спокойным голосом:

– Армии Деникина и Колчака, поддерживаемые внутренними и внешними врагами Советской власти, все туже сдавливают хищными лапами горло первого в мире социалистического государства. По всей стране царит разруха, нищета и голод. Рабочие в городах получают в день полфунта хлеба...

– А мы при чем, что у твоих рабочих есть нечего? – перебил на этот раз председателя комитета РКП(б) мельник Ежов. – Небось, при царе и им хватало хлеба. Чего ж большевики их не обеспечивши?

– Поймите, товарищи, – ответил на выкрик Тихон Евсеевич, – четыре года идет война. Все эти четыре года русский крестьянин был оторван от плуга. Вот ты, Евлампий, много посеял ржи в бурунах?

– Мне хватит, – сверкнул глазами Евлампий. – Дай бог убрать то, что на Урубе уродило.

– Вот видишь, тебе, значит, хватит, а остальные пускай умирают с голоду? А вот Настя Загилова не смогла засеять свой клин – муж был на фронте, а самой где ж ей с тобой тягаться без быков да и без лошади. И Бурнацевы тоже не смогли засеять свою землю. И Бычковы, и Свиридовы.

– Я им, что ль, сеять должен? – огрызнулся Евлампий.

– Я не к этому, – махнул рукой бывший богомаз. – Я к тому, что война оторвала от земли миллионы рабочих рук, и наша страна осталась, без хлеба. Собственно, хлеб есть и его хватило бы всем голодным в России, но он находится в закромах у таких вот кулаков, как Ежов и ему подобные.

– А ты у меня его проверял, хлеб–то? – взвизгнул Евлампий, вскочив со скамьи и потрясая палкой.

А сход забурлил кипящим котлом.

– Седни хлеб вам подавай, – вылупив от усердия глаза, крикнул Недомерок, – взавтри – мясу, а апосля вы нам и вовсе на хрип сядете!

– С чужого голоса поешь, Ефим, – махнул на него рукой Тихон Евсеевич, – так же, как на моздокском съезде пел под дудку полковника Рымаря.

– Ты наших полковников не замай! – выкрикнул Аким Ребров. – Ты тоже, кубыть, поешь не своим голосом. Послухать тебя – соловей да и только, а на уме, поди, держишь мыслю, как бы нашу землю разделить между иногородними, нас, казаков, в разор пустить. Вишь приперлись на сход, ухи развесили. Мы, значица, за нее, матушку, кровь проливали, а они теперь вместе со всеми пришли на дуван ^[62], на готовенькое, стал быть.

– Говоришь ты, Аким, сам не знаешь что, – поморщился Тихон Евсеевич. – Никто не собирается делить твою землю, хотя и следовало б...

И как это сорвалось у него с языка!

– Это почему ж – следовало? – вылупил глаза Аким.

– А потому, – нахмурился Тихон Евсеевич, сожалея о своей оплошности, – что в Терской области двести тысяч казаков имеют два миллиона восемьсот тысяч десятин земли – это по четырнадцать десятин на человека. А все остальное население, то есть девятьсот тысяч человек пользуется одним миллионом десятин, что составляет меньше десятины на душу. Разве это справедливо? Тем не менее Советская власть...

Но его не дослушали. Кипящий котел, казалось, не выдержал огромного давления и взорвался.

– На–ка выкуси!

– Ишь подсчитали!

– Суньтесь только, мужичье косопузое!

Ефим Недомерок вскочил на скамью, завопил истошным голосом:

– Будя! Погутарили! Айда, братцы, по домам, а то взавтри на базар рано вставать, – и обращаясь непосредственна к Тихону Евсеевичу: – Что, взял казацкого хлебушка? Ха-ха-ха! Ишо неизвестно, кто будет под чью дудку песни играть, – И он пошел прочь с собрания, запев на мотив «Наурской»:

Самовар кипит;

рыба жарится,

а кадеты придут,

будем жалиться.

Казаки, выразительно жестикулируя и матерясь, толпами повалили с площади в разные стороны. Возле председательского стола остались лишь Денис Невдашов, Михаил Загилов, Макар Железников, дед Хархаль да еще человек десять казаков-бедняков, сочувствующих Советской власти.

* * *

У командующего добровольческой армией генерала Деникина сегодня хорошее настроение: с приходом лета перестал мучить бронхит, и фронтовые дела настолько улучшились, что можно всерьез уже думать о захвате Екатеринодара и даже Царицына.

В комнату вошел начальник штаба Романовский, высокий, стройный, приторно-красивый.

– Здравствуйте, Антон Иванович, – сказал он, окидывая надменным взглядом диван с полулежащим на нем командующим.

– Здравствуйте, князюшка, – Антон Иванович протянул начальнику штаба полную руку с короткими пальцами. – Чем порадуете, голубчик?

– Генерал Маевский опять напился до поросячьего визгу и едва не поплатился за это дивизией под Кагалницкой, – брезгливо скривил губы Романовский.

Деникин сокрушенно покивал большой, с зачесанными назад редкими волосами головой, огладил выхоленной рукой клинышек такой же свинцово-зеленой, как голова, бородки.

– Что делать, друг мой, – вздохнул он, поднимаясь с дивана и расслабленной походкой направляясь к столу с разложенной на нем картой. – Все мы не без пороков. Вот вы, голубчик, много курите, я, грешным делом, люблю побаловаться в преферанс, ну а он... Одним словом, слаб человек. Талантлив, умен и везуч на редкость, а вот поди ж ты... А как под Зимовниками?

– Пока безрезультатно. Думенко прорвался красновцам в тыл и прошелся рейдом.

– Говорят, он по званию есаул?

– Да, ваше превосходительство.

– Черт знает что, – рассердился Деникин. – И что за времена настали: есаулы и даже вахмистры бьют генералов. Где же он сейчас, этот плебей-полководец?

Романовский ткнул розовым ногтем в карту:

– Направился вот сюда. Боюсь, что нацелился в хвост Мамонтову.

– Распорядитесь в отношении контрмер, – нахмурился Деникин, опускаясь на мягкий стул и вытягивая под столом обутые в сапоги ноги. – Из союзников никто не приехал? – поднял он утомленные глаза на стоящего по-прежнему в независимой позе начальника штаба.

– Нет, не осчастливили. Зато ждет аудиенции союзник с Терека.

– Уж не от Бичерахова ли?

– Вы угадали, ваше превосходительство.

– Так ведите же его сюда, князь, – с видимым нетерпением потер руки Деникин и положил их на стол.

Романовский, не теряя ни на секунду чувства собственного достоинства, неспеша прошел к двери и, приоткрыв ее, позвал:

– Хорунжий, пройдите, командующий ждет вас.

Тотчас в дверях показался офицер в казачьей форме, с целым бантом Георгиевских крестов и медалей на груди, увидев которые командующий невольно приподнялся.

– Пройдите, голубчик, – милостиво шевельнул он рукой после того, как офицер, щелкнув каблуками, отдал честь и представился. – Не каждый день приходится встречаться с полными георгиевскими кавалерами. А вообще–то... я где–то уже видел вас.

– В ставке верховного в Могилеве, ваше превосходительство, – подсказал Микал, вытянувшись в струнку перед командующим. – Я привозил пакет от нашего командира бригады генерала Мистулова.

– Да, да, – покивал головой Деникин. – Именно там. А где отличились?

– В Карпатах, во время брусиловского прорыва, потом – под Яссами.

– Похвально, похвально, хорунжий, – проговорил Деникин, с удовольствием оглядывая стройного, красивого офицера. – Но почему до сих пор – хорунжий?

Микал не успел открыть рот для ответа, как командующий сам же ответил на свой вопрос:

– Ну разумеется, голубчик: следствие неразберихи, царящей с некоторых пор в нашем с вами несчастном отечестве. Властью, данной мне людьми и богом, я присваиваю вам звание – сотник. Князь! – обратился командующий к начальнику штаба, – заготовьте приказ, и распорядитесь выдать сотнику новые погоны.

– Слушаюсь, Антон Иванович, – бесстрастно ответил Романовский.

– А теперь – о деле, – сказал Деникин, поудобнее устраиваясь на стуле. – Я слушаю вас, сотник.

– Ваше превосходительство, – начал доклад терский гость, – я послан к вам полковником Бичераховым с вестью о том, что восстание в Моздокском отделе начнется в средине этого месяца.

Водянистые глаза Деникина озарились радостью.

– Но позвольте... – он усилием воли погасил эту радость. – У нас с вашим патроном была договоренность начать восстание после уборки хлебов, в августе. Чем вызвано изменение намеченных сроков?

– Изменением обстановки в Терском крае, ваше превосходительство. Большевики срочно формируют отряды Красной Армии. Один из главарей Терского Совнаркома Киров уехал в Москву за оружием для этих отрядов. К августу Советская власть в крае может так окрепнуть, что восстание окажется невозможным делом. Георг Сабанович говорит также, что нельзя не считаться с имамом Узун-Хаджи, тесно связанным с английскими агентами, требующими немедленного восстания, которое явится предлогом для оказания помощи «мученикам-казакам, страдающим от большевистского гнета». Как только вспыхнет на Тереке восстание, полковник Лазарь Бичерахов, находящийся сейчас с войском в Иране, тотчас пойдет на помощь своему брату и по пути очистит от большевиков Азербайджан и Дагестан... Но главное, ваше превосходительство, – новоиспеченный сотник сдержанно улыбнулся, – это победоносное наступление Добровольческой армии. Мой шеф считает, что восстание, поднятое в тылу красных, поможет вашим войскам разгромить большевиков под Георгиевском и освободить от них Терскую область.

– Так значит, у вашего предводителя английская ориентация? – Деникин постучал по столу пальцами. – Браво! Он, кажется, настоящий патриот, не то что Краснов, расстилающийся ковровой дорожкой перед германским сапогом. Впрочем, англичанам и остальным союзничкам не мешало бы взять пример с нашего общего врага и не скупиться на вооруженную помощь тем, от кого зависит будущее не одной только России. Меркантильные души! Трясутся над своими фунтами стерлингов, словно старый жид над позеленевшими от бездействия копейками, и не чувствуют, что большевистский огонь подбирается под их жирные зады. Неужели они не понимают, что гасить этот огонь нужно именно сейчас, немедленно, общими силами, пока он не превратится во всемирный пожар. Торгаши проклятые! – Деникин от возмущения даже встал со стула и заходил по комнате, при этом у него под кителем колыхалось брюшко.

– Да вы садитесь, сотник, – указал он рукой на соседний со своим стул.

Микал продолжал стоять.

– Вы что, не подчиняетесь генералу? – в шутку рассердился командующий.

Микал поспешил подчиниться, положив на колено папаху.

– Не скрою, вы сообщили мне приятную новость, – остановился перед ним Деникин. – На радостях мне хотелось бы вас угостить. Вы что предпочитаете: чай или, быть может, коньяк?

Микал покраснел от смущения и удовольствия: не каждого, поди, командующий приглашает на чашку чая. Однако у него хватило благоразумия не воспользоваться хорошим настроением хозяина кабинета.

– Я предпочитаю простую воду, ваше превосходительство, – ответил он, – пока моя несчастная родина стонет под большевистским гнетом. Притом, мне нужно спешить домой, чтобы не опоздать к началу действий.

– Браво, сотник! – улыбнулся Деникин и снова взглянул на своего начальника штаба, который, дымя папиросой, кривил губы в презрительной усмешке. – Не найдется ли, князь, у нас для георгиевского кавалера еще одного ордена?

Романовский молча подошел к стоящему в углу комнаты сейфу, вынул из него орден, изображающий собой перекрещенные мечи, обрамленные терновым венцом, подал командующему.

– Будьте достойны этой награды, сотник, – сказал Деникин, дрогнувшим голосом, поднявшись со стула, и прикрепил орден к черкеске понравившегося ему офицера.

* * *

Степан нервничал. В горле у него першило от курева, в груди кипело от негодования на членов Совдепа, вот уже второй день кряду заседающих в просторном зале ганжумовского дома. До чего ж любят поговорить у нас! Он обвел тревожным взглядом заседающих: ребята неплохие, но беспечны все не по времени. Шапками, мол, закидаем, если что: у нас же отряд Красной гвардии с артиллерийской батареей впридачу и патронов 14 тысяч штук! Один лишь Аршак Ионисьян да еще, пожалуй, Иван Мутенин с Протасовым по-настоящему озабочены положением дел в Моздокском уезде или отделе, как его называют по старинке. А положение чрезвычайно серьезное. Только не желающие видеть не замечают кучкующихся в переулках офицеров. Только не желающие слышать не обращают внимания на их угрозы и проклятия, адресованные Советской власти. Под окнами Совдепа разъезжают казачьи патрули, а члены Совдепа никак не придут к единому мнению: что же следует сделать для предотвращения надвигающейся катастрофы?

– Товарищи! – не выдержал затянувшихся прений Степан, прервав речь депутата Михаила Орлинского. – Все, о чем мы здесь толкуем, называется демагогией. Не рассуждать нужно, а действовать, причем немедленно и решительно. Я предлагаю арестовать председателя контрреволюционного казаче-крестьянского совета Бичерахова и всех его приспешников, а так же произвести аресты враждебно настроенных к нам офицеров.

Его предложение вызвало волнение в зале.

– Правильно! – крикнул начальник милиции Сумбат Ионисьян, брат Аршака.

– Это как сказать, – возразил ему депутат Совета Кузьма Савельев, плотник по специальности. – Сами без конца говорим о демократии и вдруг – аресты. Распишемся в собственной слабости и только. Что подумает о нас народ?

– А шо вин подумае, когда нас с тобою, Кузьма, контрреволюционеры запрут в тюгулевку або вздернут на виселицу? – возразил Савельеву Иван Кушнаренко, депутат от села Нижние Бековичи. – Скажуть добры люды: «Хай им грец, не сбереглы ции слюнтяи Совецку власть».

– Правду, Иван, кажешь, – отозвался другой Иван Кушнаренко, представитель хутора Колубашев, – нечего с ними цацкаться. Арестовать усю эту отдельскую сволоту – и дело с концом.

В зале снова поднялся галдеж. Председатель Совета Дорошевич постучал карандашом по графину с водой, призывая депутатов к порядку. В это время показался в дверях еще один член совета Тимофей Чернокуров. Он с трудом переводил дух, по щекам у него сбегали капли пота.

– Заседаете? – спросил он с ноткой горького злорадства в голосе, – а Бичерахов тем временем приказы рассылает.

– Какие приказы? – всполошились совдеповцы.

– Казачьим сотням, вот какие. По телеграфу на почте, сам слыхал только что...

Ну это уж слишком! Степан, не ожидая, когда в зале уляжется вызванная новостью суматоха, первым бросился к выходу. За ним, выхватывая на ходу из карманов револьверы, выскочили на проспект Мутенин, Картюхов, Бабич и другие. Прохожие провожали их изумленными взглядами: куда так торопятся эти вооруженные люди?

– Вася! Перекрой с Бабичем выход со двора! – крикнул Степан Картюхову, взбегая на крыльцо почты, Он рывком дернул на себя дверь и в следующее мгновение понял, что опоздал: в почтовом отделении никого не было. Лишь кассир за окошечком да сам начальник почты Сусманович за дубовой стойкой обалдело хлопал глазами, полагая, что сейчас начнется грабеж.

– Где Бичерахов? – поднес Степан пистолет к перекошенной от страха физиономии Сусмановича.

Начальник почты жалко улыбнулся.

– Они уехали, – ответил он дрожащим голосом и вытер ладонью взмокшую плешь. – Вот только что...

– А там кто? – показал пистолетом Степан на дверь с табличкой «телеграф».

– Дадыко... телеграфист, – приходя в себя, ответил Сусманович более уверенным тоном.

Степан прошел в помещение телеграфа: в нем действительно никого не было, кроме телеграфиста и его мерно стрекочущего аппарата «Бодо».

– Давно здесь был Бичерахов? – спросил Степан.

– Минут десять назад, – поспешно ответил телеграфист.

– Какие телеграммы он отправлял?

– П... пожалуйста, – телеграфист протянул Степану телеграфную ленту.

Степан пробежал ее глазами. «ПРЕДСЕДАТЕЛЮ КАЗАЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО СОВЕТА СТАНИЦЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ГЕНЕРАЛУ ГОЛОВЕНКО ТЧК ВЫСТУПИТЬ НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ МОЗДОК ТЧК ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОТДЕЛЬСКОГО КАЗАЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОГО РЕВОЛЮЦИОННОГО СОВЕТА ПОЛКОВНИК БИЧЕРАХОВ ТЧК – было отбито на ленте.