Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

Гапо взял бумагу, повертел перед уцелевшим глазом, вздохнул: по-чеченски знает, по-осетински знает, по-кабардински, по-русски... а вот читать не умеет ни на одном языке.

В это время сверху донесся перестук копыт, и тотчас на краю обрыва показался всадник.

– Уо, Гапо! – крикнул он и помахал рукой.

– Во-вай, Ибрагим! – откликнулся Гапо, вскакивая на ноги и пряча бумагу в карман.

– Поезд вышел со станции Стодеревской, скоро будет здесь.

– Кто едет в поезде? Солдаты есть?

– Солдат нет. Охранник только в почтовом вагоне.

– Хорошо, – сказал Гапо и одним махом вскочил на стоящего рядом коня. – Эхей, молодцы! Вперед! – крикнул он в направлении терновых зарослей, вскинув над головой зажатую в руке винтовку.

От оврага до железной дороги не больше версты. Там уже трудилась «саперная» группа – укладывала поперек рельсов суковатый ствол припасенного для этой цели карагача.

– Уйди-и-и! – визгливо крикнул паровоз показавшегося вдали поезда. По всей видимости, машинист заметил лежащее на рельсах дерево, ибо колеса паровоза вдруг завертелись в обратную сторону, а бегущие за ним вагоны от резкого торможения загромыхали буферами. Но поздно: назад уже не уйти – со всех сторон к поезду неслись размахивающие ружьями всадники. В вагонах завопили от страха и опасения за свои пожитки. И не без основания: едва грабители ворвались внутрь, в разбитые окна полетели под откос чемоданы, узлы и отдельные вещи.

– Живей, молодцы! – подбадривал сообщников одноглазый Гапо, гарцуя на коне перед раздвинутыми дверьми почтового вагона. К нему неслись, подскакивая на буграх сусличьих нор запряженные лошадьми телеги и арбы.

– Грузи! Быстро! – кричал Гапо, тревожно поглядывая в оба конца железнодорожного пути – в любой момент могут нагрянуть с той или другой стороны казачьи разъезды.

На пороге тамбура одного из вагонов показался офицер в чине поручика. Его подталкивал в спину дулом винтовки Сипсо. Поручик соскочил на землю, обернулся к своему конвоиру;

– Ты не смеешь так обращаться с офицером!

– Тхле, тхле ^[44]! – невозмутимо проговорил Сипсо по-чеченски, замахиваясь на арестованного прикладом, и тут же перешел на русский язык: – А ты смеешь обращаться с нашими офицерами? Зачем в Грозном стирлял Хусена Бокова, Исмаила Керимова? Теперь мы стирлять будем.

– Я никого не стрелял в Грозном, – возразил офицер невозможности спокойным голосом, но и без того бледное лицо его заметно посерело, – Я еду в Грозный впервые и с очень важной миссией. Меня нельзя стрелять, кунак.

– Вонючий козел тебе кунак, – сплюнул Сипсо, направляя пленника дулом карабина к почтовому вагону, возле которого крутился на своем коне Гапо.

– Зачем ты его сюда ведешь? – вытаращил тот единственный глаз, – Он же не чемодан, чтобы положить в арбу.

– А куда его вести? – спросил Сипсо.

– Тха! Почем я знаю? Спроси об этом у своей винтовки.

– Пошли, вашим благородий, – Сипсо выразительно звякнул затвором.

На этот раз лицо у поручика сделалось белое, как рыбье брюхо. Он понял, что его сейчас расстреляют. Прямо здесь, возле поезда. В голой степи, среди кустиков чахлой полыни. Без суда и следствия.

– Подожди, приятель, – сказал он конвоиру и, угадав чутьем в одноглазом старшего, шагнул к нему: – Послушай, друг... я еду с очень важным поручением в Чеченский национальный комитет.

– С каким поручением? – спросил одноглазый на довольно чистом русском языке.

– Об этом я могу сказать только председателю комитета и... – поручик выжидающе посмотрел на предводителя абреков, – самому имаму.

Гапо даже на стременах привстал от такого сообщения.

– Какому имаму? – подъехал он вплотную к пленнику.

Поручик с опаской посмотрел на окна вагонов, словно боясь, что его могут услышать, сказал вполголоса:

– Узун-Хаджи.

Кровь снова прилила к его худым помертвелым щекам.

Спустя четверть часа он уже трясся на телеге, сидя среди награбленного барахла под конвоем молчаливых, в лохматых шапках всадников.

– Клянусь аллахом, это не простая птица, – шепнул Гапо своему приятелю. – Узун-Хаджи нам «баркалла» скажет. А если даже и наврал чертов гяур, то все равно не будет хуже: пойдет в обмен в Хасавюрт на наших пленных.

Но поручик даже бровью не шевельнул, слыша этот шепот: он, по-видимому, не знал чеченского языка. Все его внимание было сосредоточено на пароме, хрупком суденышке, состоящем из четырех лодок-каюков, соединенных попарно бревенчатым настилом: что, если он развалится посредине этой бешеной реки, а у него связаны руки?

Но паром благополучно преодолел водную преграду, доставив на тот берег в целости телегу с пленником, грузом и лошадью. Потом лошадь снова тащила телегу по такому же глинистому ущелью, как и на левом берегу Терека, а поручик шагал рядом, проклиная в душе абреков, связавших ему руки, и страстно желая, чтобы этот крутой подъем скорее кончился.

– Развяжите руки, – попросил он у старшего отряда, выбравшись наконец вслед за хрипящей от натуги лошадью из оврага на ровное место.

– Там развяжем, – показал рукояткой плети на стоящий в отдалении аул одноглазый.

Солнце еще не скрылось за бугристым хребтом Терского взгорья, но снизу из овражной расселины уже тянуло предвечерним пресным холодком. От этого еще явственней чувствовался доносящийся со стороны аула запах кизячного дыма и коровьего тепла – невдалеке от дороги пылило возвращающееся с пастбища стадо. Так, вместе со стадом, обоз, сопровождаемый всадниками, вошел в аул. Его тотчас окружили мальчишки и женщины, забыв на время своих коров, с мычанием разбредающихся по кривым аульским улочкам. С плоских крыш глинобитных сакель угрюмо и бесстрастно глядели на прибывших приготовившиеся к вечерней молитве старики.

– Оллоху-оккубар ^[45]! – плыл над аулом голос будуна, простирающего руки в синеющее небо с кругового балкона острого, как указательный палец, минарета мечети. – Пора, правоверные, совершить вечерний намаз, ибо молитва перед сном очищает душу от дневных прегрешений.

Но человеческое любопытство сильнее религиозного чувства. Аллах успеет прослушать молитву – впереди целый вечер, а вот такое зрелище, как возвращение домой с набега джигитов-удальцов, разве можно пропустить?

– Аляляй! – слышится приглушенный концом платка женский возглас из толпы аульчан, окруживших всадников и телеги с добром. – Какая красивая шуба лежит на арбе, не то что мой рваный бешмет.

– Эх, дали бы мне вот такую же швейную машинку! – в тон подруге выражает свои сокровенные мечты еще одна женщина.

– Аллах даст, – рассмеялся в ответ Гапо, оттирая конем любопытных от воза с красивыми вещами. – Идите в свои сакли, правоверные, и помните: молитва лучше сна и даже швейной машинки.

– Кафир ^[46] одноглазый, – незаметно плюнула женщина вслед насмешнику.

А Гапо загоготал, довольный своей остротой. Спрыгнув с коня, подвел его к Сипсо.

– Барахло отвезешь к Эльберду, – сказал он ему. – И коней у него поставишь. Да смотри задай им хорошего корму, завтра мы с тобой повезем русского в Нижние Атаги. – Отдав приказание, он подошел к сидящему на возу пленнику, развязал веревку на его руках. – Айда, ваше благородие, – мотнул он плеткой в направлении ближайшей сакли.

Поручик, с хрустом потянувшись, побрел за ним под озорной свист мальчишек и любопытно-враждебные взгляды взрослых.

Как ни старался Гапо побыстрее доставить пленника в резиденцию имама, он смог добраться туда лишь на третий день к полудню: осенние дороги в Чечне – это не Александровский проспект во Владикавказе, да и задержка вышла в пути, возле станицы Ассиановской полдня отстреливались от казаков, залегших за древний нарлаг ^[47], и кто знает, как бы обернулось дело, если бы не дождь да наступившая раньше обычного из–за непогоды ночь.

– Пускай шайтан ездит по таким дорогам, – ворчал Сипсо под унылое чавканье конских копыт в раскисшей глине. Скорее бы уже кончилась эта проклятая езда. Похоже, что сегодня выглянет солнце. Даль прояснилась, и отчетливо видна впереди справа лиловая горная цепь. Так и есть: навстречу по серому после дождя полю бежит огромным зайцем желтое пятно прорвавшегося сквозь тучи солнечного луча, а вслед за ним со стороны показавшегося из–за пригорка аула несется свора собак.

Спустя несколько минут всадники, сопровождаемые их яростным лаем, уже ехали по кривым улочкам большого чеченского селения.

– Эй, почтеннейший! – крикнул едущий впереди Гапо встречному жителю. – Отгони собак, пожалуйста! Ты не знаешь, почему они так кидаются на нас?

– Валлаги, знаю, – в тон шутнику-незнакомцу ответил местный житель, лукаво блестя глазами. – Они радуются вашему приезду, дорогой, да останутся все ваши злосчастья за хвостами ваших коней.

– Чему ж тут радоваться? – продолжал шутливый разговор со встречным Гапо. – Мы ведь не бараньи кишки, которые можно сожрать.

– Они думают, что, вы бараньи головы, собирающиеся сегодня на площади перед мечетью, – ответил в прежнем духе местный острослов.

Гапо даже поперхнулся от такой ядовитой пилюли.

– Зачем же они собираются? – спросил, с трудом удерживая на изуродованном шрамом лице дружелюбную усмешку.

– Наверно, чтобы послушать ослиную голову... – незнакомец, рассмеявшись, пошел своей дорогой, а Гапо, досадливо покусывая кончики усов, повернул коня в переулок, в конце которого возвышался над глинобитными дувалами сложенный из дикого камня минарет: интересно, кто собрался там вокруг Большого камня?

– Я так и знал! – воскликнул он, оборачиваясь к своим спутникам. – Наш святейший опять держит совет с муллами и шейхами.

Действительно, вся площадь перед мечетью была запружена народом. Оттуда доносился гул голосов, смех, отдельные выкрики.

Всадники спешились. Ведя в поводу коней, подошли к толпе. Кого в ней только нет! Чеченцы и ингуши, кумыки и аварцы, белобородые старики и безбородые юноши, богачи, одетые в новые черкески из фабричного сукна, и бедняки, одетые в рваные зипуны, из сукна домашнего производства, первые – с позолоченными газырями на груди, вторые – вовсе без газырей, но все до единого – с винтовками: русскими, австрийскими, турецкими, английскими, японскими – всех систем и калибров. У некоторых за плечами висят кремневые ружья времен Шамиля и Ермолова. Даже у мулл и алимов выпирают под шерстяными обами ^[48] небольшие кинжалы с подкинжальными ножичками.

Гапо, поручив пленника Сипсо, протиснулся сквозь толпу поближе к Большому камню, своеобразной трибуне, с которой выступают желающие. На него только что вскочил очередной оратор, среднего роста молодой чеченец в надвинутой к самым бровям серой каракулевой шапке, из–под которой дерзко и решительно смотрят на окружающих сероватые, под цвет шапки, умные глаза. Да это же Асланбек Шерипов! Тот самый парень, что не побоялся сказать правду на съезде в Анди Нажмудину Гоцинскому, новоявленному Шамилю, призывавшему народы Кавказа на Газават ^[49] против русских.

– Товарищи! – обратился к народу Асланбек низким, приятным для слуха голосом.

Но его тотчас перебили злым выкриком:

– Гоните его с камня в шею! С каких это пор безбородые мальчишки начали поучать взрослых людей?

Асланбек устремил на крикнувшего бородача полный иронии взгляд.

– Удивительное заблуждение, – отозвался он на злобный голос, не повышая собственного. – Этот уважаемый человек полагает, что ум его прячется не в голове, а в бороде. Чем длиннее борода, тем длиннее ум. Если это так, то козел тетушки Патимат давно уже должен стать по крайней мере шейхом.

Вся площадь зашлась от хохота. Даже седобородые старики не удержались от улыбок, отдавая дань находчивости этого молодца и не без злорадства поглядывая на сидящих вокруг камня мулл и прочих служителей религиозного культа.

– Братья! – Асланбек выбросил вперед широкую ладонь, – не от многих лет жизни зреет ум, а от многих страданий, как говорит народная мудрость. Пора и нам поумнеть – наши страдания к тому обязывают. Пора взять свою судьбу в собственные руки, а не отдавать ее напрокат всяким пришельцам, обещающим за проливаемую нами кровь молочные реки и кисельные берега, как говорят русские.

Асланбек перевел дыхание. Крылья его тонкого прямого носа заметно трепетали, как у оленя, сделавшего огромный скачок. Толпа, затаив, дыхание, вслушивалась в его горячие, красиво сплетенные в единую мысль слова. Даже Узун-Хаджи, ученый человек, знающий наизусть Священное писание, не умеет так говорить. Вон он сидит на походном стульчике, окруженный мюридами. На нем скромный черный бешмет, такая же черная невысокая шапка, обвитая белой чалмой. На поясе маленький кинжал в простых ножнах. И сам он словно игрушечный старичок: маленький, чуть ли не карлик, с белым, усохшим от старости личиком и остроконечной белой бородкой. На коленях у него серебряный ларец со священной рукописью якобы самого Магомета. Над головой – два зеленых знамени треугольной формы с вышитыми на них арабскими письменами. Знаменосцы, дюжие аварцы с медно-смуглыми лицами, стоящие по бокам знаменитого старца, глядят на толпу угрюмыми глазами фанатиков.

– Не верьте обещаниям мнимых благодетелей, – продолжал свою взволнованную речь Асланбек. – Они призывают вас отделиться от российского государства и создать независимую республику или, иными словами, эмират. Все знают, несколько поленьев – это костер, одно полено – чадящая головешка. Зачем нам эмират-головешка без промышленности и сельского хозяйства? Кто сделает нам плуг или хотя бы швейную иголку?

– Хромой Муса сделает, он у нас мастер на все руки! – весело выкрикнули из толпы.

– Валлаги! – воздел руки к небу Асланбек. – Воистину сказано в Коране: легче верблюду пролезть в ушко иглы, которую сделает кузнец Муса, чем такой иглой зашить его же прохудившиеся штаны.

Площадь снова потонула в приливе человеческого веселья.

– Замолчи, презренный! Не оскверняй своим поганым языком учение пророка! – прорвался сквозь шум толпы гневный голос, и все повернулись в сторону вскочившего на ноги с завидной для его преклонного возраста живостью Узун-Хаджи.

– Ты готов за иголку продать неверным свой народ, – вонзил он иголки своих глаз в молодого оратора, – забыв, что они давно уже отняли у него свободу и землю. Не в ту сторону направляет ваш взор, правоверные, этот нечестивец. На Восток смотрите в надежде и радости. Только единоверная с нами Турция сможет освободить нас.

– То есть принесет рабство? – усмехнулся Асланбек и обвел рукой сидящих на скамейках стариков. – А скажите–ка, уважаемые старшины, чем и когда вам помог турецкий султан? Дал ли он вам хоть одно ружье или саблю?

Старейшины зашевелились, сочувственно закивали белоснежным и чалмами:

– Как же, дождешься от них... кол в соответствующее место.

– А теперь скажите, уважаемые, вернется вот этот камень, – Асланбек топнул сапогом по гранитной глыбе, – туда, откуда он скатился?

– Клянусь аллахом, его туда теперь и паровоз не втащит, – откликнулись со смехом из толпы.

– Вот так же никогда не вернется время Шамиля, как не вернется и время царского самодержавия. Трудящиеся России свергли тирана и установили свою рабоче-крестьянскую власть не для того, чтобы Узун-Хаджи, называющий себя имамом и продолжателем дела Шамиля, мог повернуть вспять течение новой жизни. Посмотрите, на кого натравливает этот дагестанский властелин народ. На рабочих грозненских заводов и промыслов. На мирных хуторян-земледельцев. Он говорит, пусть русские уходят к себе в Россию. Чем же эти русские рабочие помешали нам? Тем, что делают для нас керосин? Плуги с иголками?

– Это клевета! – крикнул Узун-Хаджи. – Наши эскеры ^[50] воюют не с мужиками, а с казаками в Ермоловской станице.

– Да, с казаками. Если загорелся чулан, загорится и сакля, потому что они находятся под одной крышей. Вы с казачьим атаманом Карауловым просчитались, стремясь возбудить ненависть у горцев к одним лишь русским мужикам, и удивительно ли, что теперь на Сунже полыхает настоящая война. Льется кровь, горят станицы и аулы. Ты повинен в этой крови, святейший имам, – ткнул пальцем в сторону Узун-Хаджи Асланбек.

– Проклятый мунафик! ^[51] – Узун-Хаджи схватился за рукоять своего кинжала, по восковому лицу его пошли горячечные пятна. – Арестуйте его, это большевистский агент, слуга шайтана!

Тотчас к камню направились мюриды Узун-Хаджи. Но одновременно с ними с другой стороны к камню подошли и сторонники Асланбека, рослые, молодые парни, обвешанные вдоль и поперек пулеметными лентами. Мюриды в нерешительности остановились. Остановились и их противники, держа наизготовку карабины.

– Волка на путь истины наставляли, а он кричит: «Пустите, вон козленок бежит!» – усмехнулся Асланбек и, прежде чем оставить гранитную трибуну, обратился к согражданам с призывом: – Товарищи! Бросайте позорную братоубийственную войну, спровоцированную горскими и казачьими верхами! Создавайте в аулах чеченские Советы депутатов трудящихся. Всячески поддерживайте на местах Советскую власть, ибо только она способна дать нашему народу свободу и независимость.

– А землю она нам даст? – заволновалась толпа.

– Конечно. Уже вышел первый закон Советской власти о Земле. В нем прямо говорится, что земля отныне принадлежит трудовому народу.

– А где он, этот твой закон? Покажи нам!

Асланбек развел руками:

– У меня его пока нет. Гапур Ахриев завтра вернется из Грозного, привезет.

«Не про тот ли фирман он говорит, что дал мне Сипсо в овраге?» – подумал Гапо. Он вынул из кармана сложенный вчетверо бумажный листок, протиснувшись к самому камню, но так, чтобы не заметил Узун-Хаджи, протянул Асланбеку:

– Читай, пожалуйста...

Асланбек развернул бумагу, брови его изумленно вскинулись к папахе.

– Клянусь солнцем, это он и есть! У кого ты взял?

– У кого взял, того здесь нет. Читай, пожалуйста, – повторил просьбу Гапо, стараясь не высовываться из–за камня.

– Слушайте, братья! – Асланбек прочитал первый пункт декрета по-русски и тут же перевел его на чеченский язык.

– Валлаги, правильно! – одобрили в толпе.

«Конечно, правильно, только не для Узун-Хаджи и не для Майрбека Абдуллаева, у которого он живет в гостях», – подумал Гапо, наблюдая краем глаза, как имам, подсаживаемый слугами на коня, мечет из–под насупленных белых бровей молнии в глашатая Советской власти.

– Будь проклят большевистский фирман и тот, кто его читает! – взмахнул Узун-Хаджи сухоньким кулачком. – Я покидаю это мерзкое сборище кафиров, недостойных именоваться потомками великого Ночхо-Турпала ^[52]. Но аллах свидетель, очень скоро вы пожалеете о своей измене мусульманскому союзу.

– Проклятие – не удар кинжалом, – усмехнулся Асланбек, А муллы и те, кто познатней, горестно покачали головами: «Ой, дяла ^[53]! Зря обидели святого человека».

Нет, не «бараньи головы» собрались сегодня на площади возле мечети, решил Гапо, вслушиваясь в голос Асланбека, продолжающего читать первый советский фирман.

* * *

Весь путь от площади до сакли Майрбека Абдуллаева, где временно остановился Узун-Хаджи со своей охраной, Гапо размышлял над услышанным возле Большого камня. Народ не верит новоявленному имаму и не очень–то рвется под зеленое знамя Газавата. А он, Гапо, разве верит этому старому волку, заботящемуся больше о приумножении собственных богатств, нежели о благополучии народа? Разве не берет этот «защитник шариата» львиной доли от всех захваченных эскерами «трофеев»? Да и что это за эскеры, нападающие исподтишка на беззащитные деревни и поезда? Такое проделывал и светлой памяти Зелимхан, да быть ему в раю, окруженному гуриями, но он не называл себя имамом и спасителем шариата. Абрек и все. Хотя этот абрек любил свой народ не в пример больше. Собственно, ему, Гапо Мусаеву, все равно с кем водить дружбу, хоть с самим шайтаном, если шайтан окажется покладистым малым, любящим повеселиться в лихих набегах с шашкой в руке. Интересно, какое задание даст ему Узун-Хаджи на этот раз?

Подъехав к воротам сакли Майрбека, похожей своей цинковой крышей больше на дом какого–нибудь русского купца, чем на жилище горца, Гапо соскочил с коня и, сняв с себя оружие, чтоб не обременять им хозяина дома ^[54], подал его Сипсо вместе с поводом уздечки своего коня. На всякий случай. Абрек всегда и везде должен быть готовым к любым неожиданностям. Отходя, предупредил товарища, чтобы не покидал седла, пока он сам не возвратится от имама.

– Разве мой двор так тесен, что в нем негде поставить коня моего гостя? – показался в воротах хозяин дома.

– Маршалла тебе, Майрбек, ^[55] – приложил кулак к груди Гапо. – Я не думаю здесь долго оставаться. Спроси, пожалуйста, у святейшего, сможет ли он принять меня.

– И ты будь свободным, Гапо, – ответил на приветствие Майрбек, скользнув взглядом по двоим оставшимся в седлах всадникам, один из которых русский офицер. – Легка ли была дорога?

– Слава аллаху.

– Имам готовится к вечерней молитве, но я думаю, он примет тебя.

Хозяин дома скрылся за воротами. Но спустя минуту вновь показался в них и сделал приглашающий жест руками – иди, мол.

Гапо прошел по выложенной булыжником дорожке к дому, у входа в который стояли два вооруженных винтовками молодца с зелеными лоскутками на мохнатых шапках. Остальные телохранители находились тут же во дворе, каждый занимаясь своим делом: одни играли в нарды, другие чистили своих коней, привязанных к стволу растущего посреди двора грецкого ореха, третьи подремывали на куче соломы, подложив под головы седла и укрывшись бурками.

Узун-Хаджи сидел в просторной комнате на тахте, покрытой персидским ковром, и перебирал четки – нанизанные на шнурок финиковые косточки. Взгляд у нет был сердитый. «Не очухался еще после Асланбековой бани», усмехнулся про себя Гапо, приветствуя своего всенародно оскандалившегося патрона.

– По дозволению аллаха, ассалом алейкум, святейший имам.

– Ва алейкум салам, сын мой, – пробурчал в ответ Узун-Хаджи. – Да спасет тебя всевышний от горестей и болезней. Хорошо ли шел под тобой конь?

Минуты три хозяин и гость, соблюдая обычай, обменивались холодными любезностями, после чего перешли к деловому разговору.

– Много ли взяли оружия? – спросил Узун-Хаджи, выслушав рассказ Гапо о захвате пассажирского поезда.

– Тха... – поморщился Гапо. – Одна винтовка у охранника да наган у офицера.

– Захваченное имущество привез Майрбеку?

– Нет. Мне некогда было возиться с этим барахлом. Я торопился привезти сюда пленного офицера. Говорит, дело есть к тебе, святейший имам.

– Где же он? – оживился имам.

– Его караулит Сипсо у ворот этой сакли.

– Так веди его сюда, пока не наступил час вечерней молитвы, да простит нам аллах нашу земную суету.

– Слушаюсь...

Спустя минуту пленный уже стоял перед имамом.

Ну и святейший! Поручик с интересом смотрел на маленького человечка с такими большими претензиями.

– Кто такой? – обратился к нему святейший на русском языке.

– Поручик Гизлинг, – откозырял имаму пленник, чувствуя, как невольно подрало по спине от его тяжелого взгляда.

– О чем хотели говорить со мной, поручик?

– Пожалуйста, без свидетелей.

Узун-Хаджи кивнул головой Гапо: выйди, дескать. Тот вышел.

– Я эмиссар Германии, – вполголоса сказал Гизлинг, проследив взглядом, закрылась ли дверь за пленившим его абреком. – Прибыл на Северный Кавказ с ответственным заданием моего правительства, находящегося, как вам известно, в союзе с правительством Турции против нашего общего врага – России.

– Почему же вы, русский офицер, служите Германии?

– Я немец, господин имам. Россия мне так же ненавистна, как и вам.

– Чем докажете, что вы тот самый человек, за которого себя выдаете?

– Справьтесь у члена Чеченского национального комитета Сосиева. Меня так же должны знать в Назрани. Шукри-паша ^[56], например. Ашхаду аллаха иллалаха ва-ашхаду ^[57], – перешел вдруг Гизлинг на арабский язык.

Узун-Хаджи с изумлением ставился на немца, творящего мусульманскую молитву.

– Да вы садитесь, – показал он милостиво рукой на стоящие возле тахты короткие стульчики.

– Благодарю вас, – Гизлинг опустился на стульчик, подогнув будылястые ноги. – Что же вы не отвечаете на пароль?

– Анна Мохаммадан рассулах ^[58], – возвел руки к потолку Узун-Хаджи и тоже усмехнулся краем губ. – Произношение у вас, господин Гизлинг, не совсем арабское.

– Зато вы, господин имам, прекрасно изъясняетесь на русском языке. Вы, наверное, окончили курс...

– В сибирском университете, – окончательно развеселился бывший соратник Шамиля. – Но как говорил мой надзиратель ротмистр Новиков, шутки в сторону. Цель вашего приезда?

– Дезорганизация тыла русской армии для обеспечения захвата Кавказа турецкой армией. То есть освобождения от российского владычества, – поправился Гизлинг.

– Что вы хотите предпринять в первую очередь?

– Разложить и распустить с помощью Чеченского комитета III-й запасный полк, в который я направлен штабом Южного фронта на должность командира роты. Насколько мне известно, в городе нет других вооруженных частей, способных удержаться против ваших молодцов. Грозный нужно взять немедленно. Ни одного литра нефти большевикам – таков должен быть наш лозунг на сегодняшний день.

– Клянусь аллахом, вы начинаете диктовать мне условия.

– Не я, почтенный имам, диктуют наши с вами интересы. Пока английская курочка кудахчет в Иране, готовясь снести свое золотое яичко в гнезде азербайджанских нефтепромышленников, турецкий петушок должен успеть крикнуть свое «курекуку» на весь Кавказ с высоты снежного Тюлой-Лама ^[59]. И тогда высокочтимый имам Узун-Хаджи станет полноправным хозяином не только Дагестана и Чечни, но и всего северо-кавказского государства от Каспийского до Черного моря. Под протекторатом единоверной Турции, разумеется.

Узун-Хаджи огладил рукой бороду. Этот белобрысый немец ему явно нравился своей решительностью и знанием политического момента.

– Вы хорошо сказали, господин Гизлинг, да сбудутся ваши желания, но вы плохо знаете здешнюю обстановку. Жаль, что вас не было сегодня у Большого камня.

– Я там был, – возразил Гизлинг. – И слушал вместе с вами декрет Советской власти о земле. Этот молодой трибун, как видно, пользуется в народе авторитетом.

– Проклятый гяур! – Узун-Хаджи, забывшись, перешел со светского обращения на родное туземное. – Клянусь бородой аллаха, он завоет у меня собакой, когда я посажу его в яму. Этим декретом он испортил все дело: люди Чечни отвернулись от меня и повернулись к большевикам.

– Я так не думаю, – снова возразил Гизлинг.

Узун-Хаджи с надеждой посмотрел на своего собеседника.

– Большевики обещают горцам землю, – продолжал Гизлинг, – а где она? У казаков. Казаки отдадут ее горцам? Нет. Значит, нужно отобрать ее силой. Вот вы и направьте горцев на казаков именем Советской власти.

– Но по договору с Карауловым...

– Плевать вам теперь на Караулова. Тем более, что война между казаками и чеченцами фактически уже началась. Подбросьте им теперь этот декрет вместо приманки, и весь народ пойдет за вами. Вы, наверное, слышали, генерал Каледин захватил Ростов, а другой генерал Дутов освободил от большевиков Оренбург, отрезав от Советской России Среднюю Азию? Это начало краха большевиков. Остальное довершит германская армия.

– Но ведь у Советов с Германией заключен мирный договор.

– Пустое. Уверяю вас, немцы не упустят своего куска из жаркого, – желчно рассмеялся Гизлинг. – Не оплошайте же и вы, почтеннейший имам, во время дележа. В первую очередь избавьтесь от молодого человека, так вдохновенно переводившего на чеченский язык советский указ.

– Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто ему подсунул эту проклятую бумагу, – проворчал имам.

– Ловлю на слове, – обрадовался Гизлинг. – Хоть мне много и не надо: тарелку бы похлебки и подушку в голова – устал за дорогу очень. А бумагу вашему врагу передал мой одноглазый конвоир.

– Гапо? – вскричал Узун-Хаджи и вскочил на ноги.

– Кажется, его зовут именно так, – поднялся со стульчика и Гизлинг.

Узун-Хаджи хлопнул в ладоши. Из прихожей выглянул в дверной проем хозяин сакли. На круглом лице его была написана готовность пожертвовать своей жизнью, если она понадобится этому святому человеку.

– Позови сюда одноглазого разбойника, – приказал ему Узун-Хаджи. Сам в ожидании заходил взад-вперед по комнате.

– Слушаю тебя, святейший имам, – появился перед ним Гапо, – почтительно прижав кулак к своей широкой груди.

– Это ты передал большевистский указ Шерипову? – шагнул к нему в красных сафьяновых сапожках Узун-Хаджи.

– Я, – опустил единственный глаз перед рассерженным карликом широкоплечий детина.

– Что глядишь в землю, как старуха, потерявшая иголку? Ты знаешь, какой вред нанес делу шариата?

– Я смотрю не на иглу, а на тебя, святейший имам, – Гапо почувствовал, как в груди у него вспыхнуло раздражение против этого маленького злобного человечка. – Почем я знал, что там написано, я ведь неграмотный, – сам же подумал: «У низкорослого нос всегда задран кверху».

– Ый, собака! Ты на меня отныне будешь смотреть снизу вверх, – взмахнул Узун-Хаджи перед носом Гапо кулаком, – Эй, стража! Взять этого изменника и бросить в яму!

Тотчас в комнату ввалились дежурившие у входа телохранители, ухватили опешившего от такого неожиданного поворота дела Гапо за локти. «Оружие, носимое всю жизнь, нужно бывает лишь на один миг», – мелькнули в его сознании слова покойного дедушки. Рванувшись из рук телохранителей, дотянулся к кинжалу Узун-Хаджи, выхватив из ножен, полоснул по предплечью одного, ударом кулака в челюсть опрокинул другого, в два прыжка выскочил во двор, одним махом перелетел через дувал.

– Гони, Сипсо! – крикнул сидящему в седле приятелю, вскочив на своего коня и пуская его с места в карьер. Сзади загромыхали выстрелы. Со всех сторон остервенело залаяли собаки.

Глава третья

Василий Картюхов выпрыгнул из вагона-теплушки, поежился от резкого декабрьского ветра.

– Здравствуй, Прохладная! – крикнул он вокзальной вывеске и рассмеялся: – Да тут не то чтобы прохладно, а вовсе холодно.

Он застегнул на верхнюю пуговицу австрийский френч с накладными карманами, на одном из которых поблескивал серебром Георгиевский крест, нахлобучил поглубже кавалерийскую фуражку с узеньким, как новорожденный месяц, козырьком и, звякая пустым котелком, направился было к крану с горячей водой, но, увидев в конце перрона огромную толпу чем–то возбужденных солдат, изменил направление и вскоре присоединился к этой толпе. Над нею, как над извергающимся вулканом, поднимался ввысь махорочный дым и гремел беспрерывными взрывами фронтовой отборный мат.

– Бей юнкеров! – предлагал кто–то пронзительной фистулой с добавлением все той же непечатной ругани. – Какое они имеют праву заграждать нам дорогу!

– Юнкера здесь ни при чем, – урезонивал его другой участник этого стихийно возникшего мятежа или митинга. – Им приказали, они и того... Это вон тех надо брать за жабры, – показал он на стоящий неподалеку салон-вагон с позолоченным двуглавым орлом на голубой стенке.