Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
А через несколько месяцев она узнала, что мать умирает.
Глава 8
Ранняя осень сменила летние месяцы, и быстро наступившая зима накинула на улицы города покрывало из свежего снега. До российской столицы доносились отголоски бед, происходивших в Европе, но Надя не задумывалась о них. Ее связь с Алексеем продолжалась. Когда для вечерних отлучек находить объяснения стало трудно, на смену свиданиям в клубе пришли встречи днем. Ей было проще сказать родителям, что в какой-то из дней она придет из гимназии попозже, чем видеть хмурые, подозрительные глаза Сергея или слышать материнские вздохи и встречать ее настороженные взгляды. Лишь однажды мать попыталась расспросить ее. «Я не хочу, чтобы потом ты о чем-либо жалела, Наденька», – сказала она с таким печальным видом, что Надя тут же принялась неистово отрицать, что вообще с кем-то встречается. Это была ее тайна, и она решила, что ни с кем не будет ею делиться. Ничто не должно вторгнуться в ее счастливый мир.
Алексей нашел способ приводить ее к себе в фамильный дом, когда не было опасности, что их кто-нибудь побеспокоит. Она уже не испытывала стыда оттого, что ей приходилось незаметно прошмыгивать во дворец через черный ход. На это время слуги предусмотрительно удалялись, и Надя, проникнув во дворец, со всех ног бежала по коридору к его покоям.
Все Алешины комнаты она изучила до мельчайших деталей. В его кабинете было много редких старинных книг в кожаных переплетах. Некоторые стояли на полках застекленных шкафов, другие лежали на пристенных столиках и на письменном столе. Там же на серебряном подносе стоял массивный хрустальный графин, наполовину заполненный рубиновой жидкостью, и два суженных кверху бокала.
В соседней спальне его кровать была скрыта парчовым балдахином, остальную же часть комнаты заполонили семейные фотографии, мягкие кресла, изящные шкафы и тумбы из карельской березы. Каждый раз, переступая порог его комнат, Надя чувствовала волшебство этих мест. Когда дверь бесшумно закрывалась за ней, она представляла себя графиней Персиянцевой.
Сомнения относительно серьезности их отношений исчезали, стоило Наде увидеть графа, но снова охватывали ее, когда она возвращалась к унылой домашней жизни. О чем думал Алексей? Каким видел их будущее? Да, она еще не окончила гимназию, но ничто не мешало им вместе строить планы… Если, конечно, у него в планах вообще была их совместная жизнь. Нет, нельзя позволять себе такие предательские мысли по отношению к человеку, который повторяет снова и снова, как она нужна ему! Он был настойчивым и словоохотливым любовником и постоянно твердил, используя безграничный запас ласковых русских слов, как сильно он ее любит.
В тот день Надя увидела ожидающий ее экипаж Алексея на обычном месте, у Летнего сада. Кучер вежливо приветствовал ее, и ей вдруг стало радостно оттого, что об их отношениях никто не знает. Она подумала, что стала опытнее и искушеннее девиц из аристократических семей, которых держат во дворцах под неусыпным надзором.
Если вначале у нее и было чувство стыда из-за потерянной невинности, оно исчезло, как только она представила себя передовой женщиной, преданной защитницей бедных, каковой намеревалась стать, закончив учебу. Надя постоянно думала о том, как увязать между собой две важные цели: стать настоящим социалистом и выйти замуж за родовитого аристократа, принятого при дворе. Но с искренним юношеским оптимизмом она верила, что будущее само о себе позаботится.
В этот день Алексей ждал ее у себя в спальне. Когда он стремительно, как и полагается пылкому влюбленному, вышел ей навстречу, все ее сомнения будто рукой сняло. Он был в золотистом смокинге с атласным кушаком и стегаными лацканами и синих брюках. Шею его украшал аккуратно повязанный широкий белый галстук из шелка. Глаза его светились от радости.
– Наденька!
Он сгреб ее в охапку, зарылся лицом в ее волосы, потянув за бант, распустил косу.
– Какая же ты красивая, моя голубка! Огромные глаза, нежные черты лица… Ты прекрасна. Я скучал по тебе так, что и представить себе не можешь! – Алексей поцеловал ее в ключицу, отчего у нее мурашки пошли по спине. Когда он легко подхватил ее и понес к кровати, у Нади закружилась голова.
– Алеша, Алешенька, я люблю тебя! – услышала она свой голос, чувствуя, как ее захлестывает волна желания, и жаждая выбросить из головы всякое воспоминание о том, что она – Надя Ефимова, гимназистка из простой мещанской семьи. Нет! Теперь она графиня Персиянцева, жена Алексея! Она имеет право на его кровать с вышитыми покрывалами и атласным одеялом и на сами обитые шелком стены этого дворца! Она решилась наконец получить ответ на мучавший ее вопрос, но пока что с головой отдалась страсти. Она наслаждалась властью над ним, тем, что в единении тел граф дрожал и молил ее о ласке горячими мужскими словами.
А после он обнял ее, и она прижалась к его мускулистой груди, чувствуя на губах соленые капельки его пота и ощущая терпкий запах его кожи.
Как же ей хотелось, чтобы хрупкая идиллия этого дня никогда не закончилась! Но часы на каминной полке изящными бронзовыми стрелками неуклонно отсчитывали минуты, и незаметно пришло время расставания. Сердце ее сжалось. Оно всегда сжималось, когда они расставались. Но, не успев выйти из дворца, она уже думала о следующей встрече.
Мать встретила ее у двери. В последнее время Анне стало трудно ходить. Она спотыкалась о ступеньки порога, как будто у нее не хватало сил поднять ногу, и натыкалась на мебель, из-за чего руки и ноги ее были все время в синяках. Надя приписывала неуклюжесть матери ее возрасту.
– Надя, мне нужна твоя помощь. Нужно замесить тесто. Ты же знаешь, сегодня у Матрены выходной. Почему-то всегда, когда ты нужна мне, тебя никогда нет дома.
Мать никогда не была сварливой, и Надя внимательно посмотрела на нее. Вокруг глаз Анны пролегли фиолетовые круги, сквозь прозрачную кожу на висках было отчетливо видно пульсацию вен. Надя обняла мать.
– Мамочка, прости меня! Извини, что я опоздала! Если б я знала, что ты готовишь тесто, пришла бы пораньше.
Анна погладила Надю по спине и вздохнула.
– Что-то в последнее время я совсем слаба стала. Может, весной съезжу в деревню на пару деньков да отдохну немного. – Она обхватила лицо дочери ладонями и пристально всмотрелась в него. Надя почувствовала, как груба кожа матери, как холодны ее пальцы, и не смогла вынести испытующий взгляд ее потускневших глаз.
– Наденька, наш мир здесь, в этом доме. Но мне жаль, что твои мечты не сбудутся. Идем.
Надя испуганно замерла, но мать больше ничего не сказала.
Через неделю, придя домой, Надя увидела мать лежащей па кожаном диване в кабинете. Та дрожала всем телом. Бросив учебники на стол, Надя опустилась рядом с ней на колени.
– Мама! Что случилось? Ты заболела? Где папа? Что же ты не попросила Матрену принести одеяло или хотя бы горячего чаю? Ты простудилась? Ты простудилась, да?
Глаза Анны были наполовину закрыты, а когда она попыталась говорить, горло ее исторгло хрип.
– Матрена пошла к мяснику… Папу вызвали к графине… Наденька, приведи его… Поскорее… Беги во дворец и позови его!
– Конечно, мама, я мигом!
Набросив на мать покрывало, Надя выбежала из дома. Сквозь тревогу проступила радость от незапланированной встречи с Алексеем. Однако это чувство принесло с собой ощущение вины, и ей стало невыносимо стыдно. Анна никогда не беспокоила отца, когда он был на важном вызове, а в особенности – во дворце Персиянцевых. Должно быть, ей действительно очень плохо.
Глава 9
Надя постучала в дверь черного хода, ставшую такой знакомой за последние несколько месяцев. Няня Алексея открыла дверь и посмотрела на нее поверх очков в металлической оправе.
– А, дочь нашего доброго доктора. Что привело вас сюда?
От ее скрипучего голоса Надю бросило в дрожь. Прежде чем она успела ответить, в двери за женщиной показался Алексей. Если он и был удивлен ее неожиданным появлением, то виду не подал.
– Входите, сударыня, – произнес он с вежливо-формальной улыбкой. – Няня, на улице сыро, не будем забывать о манерах!
О, как прекрасно было бы, если бы он проявил радость, хоть чуть-чуть. Повел бы бровью или сделал какой-нибудь необдуманный жест. Ей так нужна была его теплота. Но… Умение скрывать чувства – неотъемлемая часть благородного воспитания. Бросив на него быстрый взгляд (задержать его на лице Алексея она не осмелилась), Надя глубоко вздохнула.
– Моей маме очень плохо. Я пришла позвать отца. Он здесь?
Алексей покачал головой.
– Антон Степанович ушел около часа назад. Мы чем-то можем помочь вашей матери?
Старая няня схватила Надю за плечи и развернула ее к двери с неожиданным проворством.
– Он сказал мне, что пойдет на Невский проспект купить конфет, а потом к Александро-Невской Лавре, чтобы погулять по кладбищу и отдохнуть душой, как он выразился. Поторопись, девочка, он может быть еще на Невском в магазине.
Алексей протиснулся мимо няни.
– Мой экипаж у парадного входа. Садитесь, я велю кучеру, чтобы отвез вас, куда скажете. – Тут он понизил голос и добавил: – Я поехал бы с тобой, но боюсь, как бы не пошли разговоры, да и своим объяснять придется. Удачи, голубка!
Сказав несколько слов кучеру, Алексей отошел и отвесил девушке формальный поклон.
В экипаже у Нади вдруг закружилась голова, и она вцепилась в подлокотники сиденья. Кучер, когда возил ее, всегда выглядел скромно, но сейчас на нем красовался красный плащ с капюшоном и такого же цвета треуголка, отделанная золотой тесьмой и мехом. В таком роскошном экипаже Надя чувствовала себя крайне неуютно. Ах, если бы Алексей смог поехать с нею! Он сказал, что ему пришлось бы объясняться дома. Это ей было непонятно. Что плохого в том, чтобы помочь дочери их врача найти отца, когда случилась беда? Она почувствовала себя одиноко и испугалась.
На Невском проспекте она обежала несколько кондитерских, заглянула даже в Aux Gourmets, самый дорогой кондитерский магазин в городе, хотя сомневалась, что нашла бы отца там. У огромного универмага «Гостиный двор» она попросила кучера остановиться и обошла весь первый этаж.
Надя поняла, что тратит время попусту. Вернувшись в экипаж, она велела кучеру как можно скорее ехать к кладбищу в конце Невского проспекта. Оказавшись там, девушка уже не сомневалась, что быстро найдет отца. Здесь рядом были похоронены его любимые композиторы – Чайковский, Римский-Корсаков, и отец часто ходил сюда, когда ему хотелось, как он говорил, отдохнуть от жизненной суеты. Пройдя через ворота, Надя побежала по широкой дороге. Ветер что-то нашептывал ее сердцу, тянул за собой с упорством любознательного ребенка, который дергает за руку мать, чтобы задать очередной вопрос. Беспокойный ветер волновался. Он метался, завывал и прятался в трещинах старых надгробных камней, отчего девушке представилось, будто у него огромные пустые глаза-озера, в которые попадают души всех похороненных здесь. Эта часть кладбища ей не нравилась, и Наде вдруг захотелось, чтобы сейчас с ней рядом оказался Сергей и помог найти отца.
То, что отец рядом, она почувствовала еще до того, как увидела его.
Он сидел с опущенной головой и, уперев руки в колени, рассматривал что-то на земле. Серое суконное пальто висело на нем свободно, словно было на несколько размеров больше, чем нужно. Он был без шапки.
– Папа!
Отец поднял голову и посмотрел на Надю без всякого удивления, как будто знал, что она придет.
– Папа, я повсюду тебя ищу! Маме плохо… Я думаю, совсем плохо, потому что она послала меня за тобой к Персиянцевым. Они сказали, что ты можешь быть здесь. Граф Алексей настоял, чтобы я взяла экипаж, он ждет нас у ворот.
Она знала, что родители всегда относились друг к другу с любовью и заботой, но сейчас отец почему-то медлил, как будто не желая терять ни секунды одиночества. Если бы он знал, как выглядела мама…
– Папа, скорее. Мама одна, а я и так уже долго хожу. – Она недовольно нахмурила брови. – Папа, прошу тебя, скорее!
Наконец, очнувшись от странного оцепенения, Антон Степанович похлопал Надю по плечу и поспешил за ней к выходу. Когда экипаж выехал на их улицу, Надя вдруг поняла, что отец не удивился, узнав о состоянии матери. Она пристально посмотрела на него.
– Папа, ты знал, что мама заболела? Что с ней?
Покивав головой, будто в ответ на какие-то свои мысли, он отвернулся. Надя с трудом расслышала его слова:
– Да, я знал. Но я не ожидал, что все произойдет так быстро. Наденька, доченька, у твоей матери лейкемия. В острой форме, и медицина не может ей помочь. – Он шмыгнул носом и вытер его большим платком.
Надя вздрогнула. Что он хотел этим сказать? Неужели… Надя побоялась закончить мысль.
Испуганная Матрена встретила их в дверях. Эта всегда веселая и улыбчивая сельская девушка помогала им по хозяйству, выполняла различные поручения. Страх в ее глазах еще больше встревожил Надю. Отодвинув ее в сторону, она бросилась в кабинет.
Анна лежала с закрытыми глазами, дыхание ее было поверхностным и прерывистым, будто она спала. Антон Степанович присел рядом с ней и открыл свой медицинский чемоданчик, велев Наде выйти. Через несколько минут он появился из комнаты, по его щекам текли слезы. Надя никогда не видела, чтобы отец плакал, и его печальное лицо потрясло ее.
– Наденька, ступай к матери, она хочет тебя видеть.
Надя бросилась в кабинет. Анна с трудом повернула голову.
– Подойди поближе, Наденька, силы совсем покинули меня… Мне трудно говорить.
Надя упала на колени и обняла мать за плечи.
– Мамочка, ты скоро поправишься, я знаю. Папа поможет тебе.
Анна покачала головой.
– Нет, Наденька. Твой отец сделал все, что мог. Пришло мое время, и я не знаю, сколько еще мне осталось, но не горюй обо мне. Я ухожу с миром… Ни о чем не жалея… Ты уже выросла и сможешь вместо меня заботиться об отце. Он хороший человек. Честный… Постарайся сделать так, чтобы он не убивался слишком… Пока не вернулся Сережа, я хочу тебе кое-что сказать.
Анна беспокойно заерзала на диване, как будто собирая последние силы, и продолжила твердым голосом:
– Наденька, дорогая, я знаю твою тайну. Материнское сердце не обманешь. Не знаю, кого ты любишь… Но подозреваю. Я не осуждаю тебя, но, если у вас не дойдет до свадьбы, выходи замуж за другого. Замужней женщине прощаются многие грехи, а если разлука для тебя будет слишком тягостной, храни свою прежнюю любовь у себя в сердце тайно. Я удивила тебя? Мы, женщины, должны приспосабливаться к этой жизни, чтобы не лишиться рассудка, даже если для этого приходится лгать. Однажды я совершила глупый поступок… Давно… И потом всю жизнь отказывалась по-настоящему любить. Теперь я об этом жалею, Надя. Может быть, это ничего и не изменило бы в моей жизни, но я, во всяком случае, осталась бы честна перед собой и тогда, возможно… – Не закончив, Анна погладила Надю по волосам. – Ты сильная. Я не боюсь за тебя.
«Какие тонкие и прозрачные у нее руки», – вдруг подумала Надя, когда мать подтянула одеяло себе под горло.
– Я знаю, Сергей забил тебе голову своими идеями о равенстве и свободе, – продолжила Анна, – но послушай меня, Наденька. Нам этой свободы ждать еще не один десяток лет. И любовь к ней тоже относится, даже если он и не понимает этого. Падшую женщину не жалуют в нашем обществе, но самое страшное – это перестать уважать себя… – Голос Анны превратился в шепот. – Знай свое место, но не взлетай слишком высоко. Тогда падать будет не так больно… Скоро меня не станет, доченька. Похороните меня в Александро-Невской лавре. Где-нибудь под липами…
Задыхаясь от слез, Надя выбежала из комнаты и позвала отца. Антон Степанович поспешил к Анне и закрыл за собой дверь.
Уйдя в свою комнату, Надя опустилась на кровать. Она была потрясена. Мать умирала, и смысл ее слов медленно открывался ей. Мама знала о ее отношениях с Алексеем. Знала и не осуждала. Напротив, она даже посоветовала ей ради сохранения чести выйти замуж за кого-нибудь другого. Значит, мама тоже сомневается насчет их общего будущего. Но она не знает Алексея так, как знает его Надя. И все же сомнение вновь проснулось в ней. Что же мать пыталась ей сказать?
Надя растерялась. Выйти замуж без любви она не могла, тем более после того, как была близка с тем, кого любила всем сердцем. То, что было наивысшим наслаждением, станет унижением. Может быть, можно любить двух мужчин одновременно? По-разному? Нет, Надя на такое не способна. Ее любовь слишком сильна, слишком чиста и не знает компромиссов. В ее сердце есть место только для одного человека. К тому же их с Алексеем брак – лишь вопрос времени, по-другому и быть не может.
Анна прожила еще два дня. Перед смертью она позвала дочь, но, когда Надя пришла, мать уже не могла говорить. Пытаясь приподнять голову, она смотрела в глаза дочери, отчаянно силясь что-то передать ей. Наконец она медленно подняла белую дрожащую руку и указала на верхнюю полку книжного шкафа. Но это усилие оказалось слишком большим для нее, и она упала на подушку. Дрожащие веки закрылись. Не догадываясь о том, что мать хотела сообщить, Надя придвинула к шкафу табуретку, встала на нее и протянула руку к указанной полке. Порывшись в старых пыльных журналах, она нащупала книгу в мягком кожаном переплете. На обложке был язычок с латунной застежкой. Надя снова поводила рукой по полке, но ключа не нашла.
Девушка отнесла книгу в свою комнату и долго на нее смотрела. Это дневник матери. Конечно, дневник. Она видела много таких книжек в канцелярских магазинах. И теперь умирающая мать хочет, чтобы она прочитала его. Но застежка была закрыта, и Надя не могла решиться разрезать кожаный язычок. Какой-то внутренний барьер не давал ей испортить старую вещь. Она долго крутила книжку в руках, не зная, как поступить. Почему бы не признать: на самом деле ей просто неприятна мысль о том, чтобы копаться в душе матери. Быть может, какой-нибудь потомок, который не знал Анну, сможет в будущем прочитать ее дневник беспристрастно, но Наде, ее дочери, это было не по силам. В конце концов, кто знает, может быть, мать и не хотела, чтобы она его читала. Может быть, она, наоборот, хотела, чтобы дочь сберегла его и сохранила от посторонних глаз. Конечно! Она спрячет его и будет хранить.
Так Надя и поступила.
Только на следующий день Антон Степанович вышел из спальни. Казалось, он совсем высох и сгорбился, вокруг глаз пролегли темные тени.
– Наденька, сходи к соседям, попроси Ольгу Ивановну помочь подготовить мать для… – Не договорив, он слабо махнул рукой и ушел в кабинет.
Надя на цыпочках подошла к двери спальни и заглянула внутрь. Мать лежала, безмятежно закрыв глаза и сложив на груди руки. «Она заснула, вот и все. Она просто спит», – твердила про себя Надя. Она знала, что нужно подойти и поцеловать холодный лоб матери, но не могла себя заставить. Она развернулась и поторопилась к соседям за помощью.
Когда Сергей вернулся домой и увидел мать мертвой, он, не сказав ни слова, надолго заперся в своей комнате. Потом вышел, и глаза у него были красными от слез. Надя попыталась заговорить с братом, но он крикнул, чтобы она оставила его в покое.
Соседи омыли, одели, причесали мать и положили ее на стол в столовой. Затем они зажгли свечку под иконой Богородицы, положили на руки покойницы иконку с изображением Николая Угодника и ушли, оставив семью оплакивать смерть близкого человека. На следующий день позвали матушку из церкви читать молитвы, а Сергей пошел заказывать гроб.
Надя сидела в своей комнате и дрожала, словно в лихорадке. Той ночью она не спала. Она слышала материнский голос, который хвалил, ругал, вздыхал, и эти простые повседневные слова доносились откуда-то из недр тишины. Утром Надя услышала чей-то приглушенный голос, монотонно читающий молитвы, но не стала вслушиваться в слова. Она сидела и смотрела на безжизненную форму, которая еще совсем недавно была ее матерью. Бледное утреннее солнце пробивалось сквозь занавешенные окна и касалось бескровных рук Анны. Нет, это не мама, этого не может быть! Надя захотела выйти из комнаты, но не нашла в себе сил пошевелиться. Провести весь день с этим вечным покоем, чувствовать смерть в каждой комнате, слушать молчание матери – это было страшнее всего. Надя прижала руки к бокам, чтобы унять дрожь. Частички пыли кружились в луче света, окутывая комнату призрачным саваном. Она сосредоточилась на летающих точках и не двигалась до тех пор, пока домой не вернулся Сергей.
Когда гроб опустили в глубокую яму на кладбище, Антон Степанович взял горсть песка и бросил в открытую могилу. Упав на крышку гроба, песок издал глухой звук, и у Нади все сжалось внутри. В тот день она дала себе слово никогда больше не бывать на похоронах, чтобы хранить память о живых.
Тогда она еще не знала, что ее мать была из тех, кому повезло умереть за год до начала великой войны и за четыре года до того, как ее страна низвергнется в пучину братоубийства.
