Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
– Это будет нетрудно, – ответила Надя. – Французский мне дался легко.
Вадим остановился и развернул ее за плечи лицом к себе.
Пар их дыхания соединился, и Надя почувствовала, что к щекам подступает кровь. В тусклом свете уличного фонаря глаза Вадима блеснули.
– Берегись, Надя, я строгий учитель.
– А я не боюсь! Скажи что-нибудь по-английски.
– Готова? Повторяй за мной: «Thank you».
Надя подозрительно нахмурилась.
– Сначала скажи, что это значит.
– Ого! Осторожная барышня! Мне это нравится. Не волнуйся, я просто хочу научить тебя, как благодарить по-английски. Итак, говори: «Thank you».
Проследив за движением его губ, Надя произнесла:
– Сэнк ю.
Вадим рассмеялся.
– Я так и знал! Так и знал!
Смех его был до того заразительным, что Надя сама не выдержала и засмеялась, не понимая причины его веселья.
– Что смешного?
– Извини, я не над тобой смеюсь. Английская грамматика по сравнению с русской совсем несложная. Вот представь, прилагательные не имеют окончаний мужского и женского рода, а у существительных всего два падежа. Но написание и произношение – совсем другое дело, и в этом главная закавыка. Для нас особенно сложен звук «th», поэтому я и ожидал, что ты скажешь не «thank», а «сэнк». Это, конечно, была дешевая уловка с моей стороны, но ты меня не разочаровала.
На Вадима невозможно было сердиться, и Надя принялась изо всех сил стараться правильно произнести непривычный звук, чтобы он остался доволен. Ей вдруг стало почему-то очень важно, чтобы Вадим ее похвалил, и, уже подходя к дому, она этого добилась.
– Молодец! Я уверен, ты легко его выучишь.
Со временем Сергей стал уходить из дома все чаще и чаще, и, поскольку упорно не рассказывал, куда ходит, Надя решила, что он встречается с Эсфирью. «Можно подумать, я стала бы возражать!» – мысленно хихикнула она. Сама же Надя стала проводить больше времени с Вадимом, который заполнил пустоту, образовавшуюся после отъезда Алексея. Их встречи стали отдушиной в бесконечном волнении о судьбе ее возлюбленного.
Но несмотря на теплоту и веселый нрав Вадима, несмотря на то что домашнее хозяйство было на ней и отнимало все время, Надю не покидало смутное беспокойство. Знакомое удобство кабинета, любимые книги, вечерние беседы с Вадимом за сотнями чашек чая не могли наполнить сердце покоем. Она стала чаще ходить мимо дворца Персиянцевых и представлять себе его комнаты. Она скучала по его красоте, по элегантным интерьерам, но потом вспоминала о нищете, и ей становилось стыдно за свою тягу к роскоши. Она решила, что должна искоренить в своем характере эту недостойную черту. Но недостойную ли? Быть может, это простая человеческая потребность? Кроме того, она не забывала и о том, какие возможности ей представятся в будущем. Выйдя за Алексея, она сможет очень многое сделать для обездоленных. И не только деньгами – она станет связующим звеном между привилегированной верхушкой и неимущим большинством. Надя пока не знала, как это осуществить, но решила, что первым делом добьется поддержки Алексея. Для этого понадобятся такт и настойчивость, но она была полна решимости воплотить в жизнь свой замысел.
За ноябрем пришел декабрь, минуло Рождество, и потом, в феврале, она получила от Алексея письмо, в котором он сообщал, что приезжает домой на побывку и не может дождаться той минуты, когда увидит ее.
Глава 12
Холодным и облачным февральским днем Надя отправилась в Исаакиевский собор. Она не была религиозной и раньше, случалось, спорила с верующей матерью, но ее почему-то всегда влекло к этому величественному храму. Приходила она туда не для того, чтобы молиться. Надя любовалась его пышным убранством – так же, как любовалась красотой дворца Персиянцевых, которой ей так недоставало с тех пор, как Алексей уехал па фронт. После душного трактира, куда она ходила с Сергеем и Вадимом, после своей квартиры с ее потускневшими красками и запахом лекарств, въевшимся в стены, ее душа требовала прекрасного.
В соборе в это время служб не проводили, и он был почти пуст. Удивительно, до чего светлым он был внутри. Розовый, белый и перламутровый мрамор наполнял внутреннее пространство теплом. Надя была уверена, что никто не заметил, как она вошла сюда. Ей не хотелось бы объяснять свой поступок Сергею и Вадиму, они все равно не поймут.
Она опустилась на колени перед алтарной решеткой, наклонилась и прикоснулась лбом к холодному мрамору. Его прохлада успокоила ее. Говорят, что мрамор не холодный, что он дышит, он живой, и она верила этому. Надя провела пальцами по лазуритовым квадратикам и малахитовым полосам инкрустации. Какие они гладкие и шелковистые! Какие яркие оттенки синего и зеленого! Настоящее сокровище. А мозаичные иконы, занимающие первые два ряда иконостаса! Какое наследие они представляют! До чего они прекрасны! Что может быть плохого в том, чтобы любить все это?
Как чудесно, когда твой разум воспаряет в небо, когда чувствуешь запах ладана, идущий из-за иконостаса. Ах, если бы Алексей был сейчас здесь, рядом с ней! Лучшего и представить себе было нельзя! Она подумала: где он в эту минуту? В безопасности ли он или воюет где-то в окопах? Из последнего письма, написанного явно в спешке, почти ничего нельзя было узнать. Он сообщал лишь, что его приписывают к другому штабу и что он собирается ненадолго приехать домой в этом месяце. Надя надеялась, что он написал это не только для того, чтобы она не волновалась, и скоро они действительно встретятся. Она поняла, что совсем ничего не знает о его внутренней жизни, и задумалась о том, почему ему всегда хотелось защитить ее. Как же он до сих пор не понял? Не понял, что она сильная и неунывающая и станет ему хорошей женой.
И вдруг:
– Надя!
Хриплый шепот раздался сзади. Боже правый, как она не услышала шагов брата? Что делать? Что говорить?
Он взял ее за руку и потянул, но она не поддалась. Пока она будет оставаться здесь, он не посмеет повысить голос. Сергей опустился на одно колено рядом с ней.
– С каких это пор ты стала верующей? Какое лицемерие! Ты ходишь со мной в трактир, хочешь участвовать в наших делах, а потом я ловлю тебя на том, что ты посещаешь церковь! Сколько раз мы при тебе повторяли, что религия – это опиум для народа? И это не мы придумали.
Надя с удивлением выслушала его гневную тираду.
– Если ты на минутку успокоишься, я скажу тебе, зачем я сюда пришла. Нет никакого лицемерия. Я здесь не для того, чтобы молиться. Да я и не знаю, как это делается.
– Тогда зачем?
– Потому что это единственное место, где можно побыть одной и подумать.
– Зачем тебе быть одной? Ты прекрасно можешь быть одна дома у себя комнате. А это место – огромный мраморный морг!
– Как посмотреть, Сережа. Оглянись вокруг. – Она подняла руку, останавливая его попытку прервать ее. – Видишь эту красоту, это великолепие? Как можно называть это моргом?
– А ты никогда не задумывалась над тем, сколько хлеба для голодающих можно было бы купить за этот мрамор, за это золото?
«Ну вот, опять начинается проповедь, – неожиданно подумала Надя. – Надоел!»
– Не хочу я больше об этом говорить, Сережа. Здесь не то место, чтобы спорить.
– Тогда выйдем отсюда.
– Нет, я хочу еще побыть здесь. Можем продолжить разгопор, когда я приду домой. Хотя скажу тебе честно – я не знаю, о чем еще тут можно говорить. И не понимаю, почему тебя так злит то, что я тут нахожусь. Пожалуйста, оставь меня.
Не произнеся ни слова, Сергей встал и ушел.
Выйдя на площадь, он остановился и набрал полную грудь сырого воздуха. Он задыхался. Надя не только впервые открыто ослушалась его, но и откровенно лгала. Этот ее монолог о красоте церкви. Что за чушь! Она пришла туда молиться. Даже со стороны наблюдая, как сестра входит туда, он понял, что она таится, не желая, чтобы ее кто-нибудь заметил. Он догадывался, о ком она молилась. Граф Алексей. С тех пор как Сергей увидел их вместе в Летнем саду, он подозревал, что они тайно встречаются. Твердых доказательств у него не было, но мелочей, складывающихся в общую картину, имелось предостаточно.
Морозный воздух пронзил легкие тысячей иголок, но Сергей был рад этой боли. Она притупляла его злость. Злость, которой он стыдился, потому что она всегда возвращала его к тому, что было ее причиной. После всех этих лет (сколько прошло? Двадцать лет?) ему по-прежнему было мучительно думать об этом. Воспоминания приходили яркими цветными картинками, которые то вспыхивали, то гасли, как электрический свет. Он ненавидел их.
Тогда ему было всего девять. Однажды, когда у княгини случилось очередное недомогание, отец взял его с собой во дворец Персиянцевых. Мать выгладила и почистила щеткой серый костюмчик сына и отправила его с отцом.
Во дворце, когда отец пошел к княгине, няня взяла его за руку и отвела в детскую. Это была просторная яркая комната с высокими окнами и голубыми с золотом обоями. Повсюду были разбросаны игрушки. Обои по какой-то причине ему запомнились особенно хорошо: на них были изображены большие павлины и колокольчики. Посреди комнаты стоял мальчик, на несколько лет младше его. До этого Сергей никогда не видел мальчиков в костюмах из настоящего бархата и стал его рассматривать, разинув рот от удивления. Мальчик покраснел.
– Закрой рот! Ты разве не знаешь, что разглядывать других невежливо? – сказал он.
Няня подвела Сергея ближе к мальчику.
– Это Сережа Ефимов, сын доктора. Он подождет здесь, пока его отец побудет с вашей матушкой. – И, повернувшись к Сергею, сказала: – Это граф Алексей, Сережа. Он поиграет с тобой.
Маленький граф неохотно подвел его к игрушечным солдатикам, расставленным в боевом порядке на паркетном полу. Мальчики сели рядом с пестрой игрушечной армией в зеленых с красным и синих с белым мундирах, и Алексей принялся перечислять полки. Очарованный таким обилием игрушек, Сергей взял одного солдатика, но Алексей вырвал фигурку у него из рук. Удивленный такой враждебностью, Сережа отпихнул графа локтем и схватил другого солдатика. Алексей тоже в долгу не остался, и они принялись тузить друг друга кулаками. Пока няня пыталась разнять мальчишек, дверь детской отворилась и в комнату вошел граф Персиянцев с отцом Сережи.
За годы обидные слова, которые произнес тогда отец, стерлись из памяти Сергея, но горькое ощущение от несправедливости того, что его выбранили на глазах у заносчивого противника, и, хуже того, унижение, испытанное, когда граф Персиянцев назвал его невоспитанным мальчиком, глубоко врезались в его подсознание. Когда отец уводил его из детской, старший граф бросил ему вдогонку: «Я не хочу, чтобы поведение вашего сына мешало вам исполнять свой долг. В следующий раз лучше оставьте его дома». Поспешный ответ: «Да, конечно, ваше сиятельство. Это не повторится!» – по сей день вспоминался ему с болью, и он так и не понял, почему отец тогда рассердился. Ни до того, ни после так с сыном он не разговаривал. Тлеющая неприязнь к семье Персиянцевых разгоралась с каждым годом все сильнее, и его личная обида постепенно переросла в ненависть ко всем аристократам и сочувствие к обездоленным.
Сегодня выдался особенно тяжелый день. Началось с того, что сломался печатный пресс. Эсфирь позвонила ему и попросила найти кого-нибудь, кто мог бы его починить. Один из братьев Шляпиных был механиком, но найти его Сергей не смог, поэтому пошел в почтовое отделение, в котором Эсфирь работала телеграфисткой. Он повел ее в пельменную на соседней улице. Что в такую холодную погоду может быть лучше обжигающе горячих пельменей в дымящемся бульоне?
Пока они, сидя за небольшим столом, ели восхитительные пельмени, чувствуя, как внутри разливается благодатное тепло, Сергей посматривал на темноволосую девушку, гадая, знает ли она, что ему известно о ее трагическом прошлом. Яков рассказал ему, что, когда ей было шестнадцать, ее родителей убили во время одного из самых жестоких погромов. Эсфирь тогда убежала в поле, но ее поймали и изнасиловали. Девушку приютили местный раввин с женой. Они увезли ее в другую деревню и помогли вернуться к жизни. Окончив школу, она решила порвать с воспоминаниями о прошлом и уехала в город, где Яков привлек ее к подпольной деятельности.
Сергей, у которого она вызывала душевный трепет и одновременно какое-то смятение, все никак не мог разобраться в своих противоречивых душевных порывах. Очевидно почувствовав его взгляд, Эсфирь перестала есть и подняла на него глаза.
– Ты смотришь на меня. Мне это не нравится. Говори. Что у тебя на уме?
Ее рубленые фразы не оставили шанса отделаться шуткой. Удивительная девушка! Никогда он не встречал таких, как она. Что же сказать, чтобы не раскрыть своих истинных мыслей?
– Я просто подумал, бывает ли у тебя время, чтобы отдохнуть, заняться чем-нибудь для души? – наконец нашелся он.
Эсфирь опустила ложку.
– Почему ты спрашиваешь? Сейчас моя жизнь полностью отдана великому делу. Решение задач, которые мы перед собой ставим, требует организации и тщательного планирования.
Сергей посмотрел на нее с любопытством.
– И какая цель именно у тебя?
– Та же, что и у тебя. Сделать так, чтобы революция свершилась как можно скорее.
– Но одной тебе с этим не справиться. Нужны люди. Нужно общаться с ними и сделать так, чтобы они приняли твои идеалы.
– Печатное слово действеннее. В речах часто бывает слишком много чувств, а чувства непостоянны. Они быстро сгорают и так же быстро забываются.
– То есть ты предлагаешь работать как бы за кулисами, верно?
Эсфирь пожала плечами.
– Что мне подсказывает мое чутье, то я и делаю. Я никогда не верила в пустую риторику.
– Почему ты считаешь, что вся риторика пуста? Иногда ведь нужно доносить идеи до простых людей.
– Возможно. Но моя цель уже. Я должна уничтожить упадок и загнивание, которые, как раковая опухоль, расползаются по высшим кругам общества. Когда с этим будет покончено, я уеду к своей тете в Америку.
– В Америку?! Какой смысл к чему-то стремиться, если вместо того, чтобы радоваться успеху, ты собираешься уезжать?
– Я занимаюсь этим не для радости. Это месть.
– Ты слишком храбрая, мне за тебя страшно.
– Я независима и вполне самостоятельна.
– Разве ты не знаешь, что независимость подразумевает ответственность? Если ты один, тебе нужно уметь постоять за себя.
– А ты, значит, считаешь, что я не могу постоять за себя. – Она закурила и, прищурившись, посмотрела на него сквозь дым. – Не нужно читать мне проповеди, Сергей. Я нравлюсь тебе, – она улыбнулась, заметив его очевидное смущение, – и я не отвергаю тебя. Но не нужно влезать в мою душу слишком глубоко. Я человек замкнутый.
Сергей проглотил ложку бульона, чтобы скрыть замешательство.
– Я не хотел тебя обидеть. Раз мы связаны общим делом, я хочу, чтобы мы были друзьями.
– Пусть наша дружба основывается на том, что мы видим. Не будем заглядывать глубже. – Уголок ее рта приподнялся в полуулыбке. – Ты же знаешь – если потревожить слой пыли, можно задохнуться. – Она на секунду задумалась, а потом продолжила: – А теперь расскажи мне о себе. Ты доктор, но посреди дня проводишь время со мной. А как же твои пациенты? Разве ты не должен быть с ними?
Сергей улыбнулся.
– А ты очень наблюдательна. У меня нет своих пациентов. Я просто помогаю отцу. Понимаешь, в первую очередь я занимаюсь исследованиями и большую часть времени провожу в институте.
– И что конкретно ты исследуешь?
– Я создаю новые лекарства для лечения инфекционных заболеваний. Но теперь уже ты тревожишь слои пыли.
Сергей с радостью заметил, что по устам Эсфири скользнула теплая улыбка.
– Поймал! Признаю свою ошибку. Ну а теперь, когда мы узнали кое-что друг о друге, давай вернемся к нашему общему делу. Дай мне знать, когда найдешь Шляпина. Пока пресс не починят, руки у меня связаны. – Она затушила папиросу и встала. – Пойду-ка я на работу, пока меня не уволили.
На улице мело. Проводив Эсфирь до почтового отделения, Сергей отправился домой. Он поднял воротник, натянул шарф на нос и засунул руки глубоко в карманы. Его охватило волнение. Как же эта девушка не похожа на его сестру! Надя всегда прислушивалась к нему, и даже во время споров они не теряли уважения друг к другу. У Эсфири же его принадлежность к сильному полу не вызывала пиетета, и она разговаривала с ним на равных, ни больше ни меньше. Короче говоря, она вела себя как мужчина, хотя и осознавала свою женственность, свое особенное обаяние.
Она раздражала его, восхищала, возбуждала. Мысли о ней заставляли закипать кровь в его жилах. Холодный ветер колол лицо, глаза слезились, но от внутреннего жара у Ефимова сбивалось дыхание. Именно тогда он и увидел Надю, входящую в храм.
Сергей выплеснул бурлившие в нем страсти на сестру, и теперь его жег стыд. Почему он именно сейчас вспомнил графа Алексея? Зачем накинулся на Надю? Что на него нашло?
Стоя у громадины храма, чувствуя огонь в легких, да и во всем теле, Сергей пытался успокоить растревоженную душу.
Надя осталась в храме. Она потеряла счет часам, но понимала, что чем позже она вернется домой, тем лучше: Сергей к этому времени поутихнет. Она хотела любой ценой избежать продолжения начатого разговора. Глубинная, непреходящая тяга к Алексею была ее тайной, и она не собиралась кого-либо в нее посвящать. И меньше всего – своего брата. Последнее письмо Алексея Надя держала в муфте, и все мысли ее были об их встрече, о похожих на сон свиданиях, которых она так ждала все это долгое время, надеясь и веря. Не зря же ее зовут Надеждой. Скоро ее мечты сбудутся.
У выхода девушка остановилась. Повинуясь какому-то внутреннему побуждению, она купила тонкую свечу и вернулась к беломраморному алтарю. Там она зажгла ее от другой свечи и поставила у иконы святой Надежды. После этого засунула руки в муфту и вышла на улицу.
Крупные снежинки падали на ее пальто, липли к ресницам, выстилали у нее под ногами белый ковер. Она торопливо пересекла площадь, обогнула конный памятник царю Николаю I и свернула на одну из улиц. Ей не хотелось возвращаться домой. По крайней мере не сейчас. Хотя до Летнего сада путь от Исаакиевского собора был неблизкий, Надю влекло туда и ее не остановил даже мороз.
Она медленно шагала вдоль ограды сада, ведя рукой в варежке по железным прутьям решетки и сбивая облепивший их снег.
Впереди всхрапнула лошадь. Надя подняла голову, и сердце ее остановилось. Потом прыгнуло и заколотилось, как сумасшедшее. У ограды на их обычном месте стоял экипаж из черного дерева, а рядом дожидался кучер Алексея. Когда она подошла, он с поклоном протянул ей записку.
Дрожащими руками она развернула послание. На листе бумаги с родовым гербом размашистым почерком Алексея была написана одна короткая строчка. Слова поплыли у нее перед глазами. «Жду тебя завтра вечером, любовь моя».
Глава 13
Едва она успела переступить порог кабинета, как оказалась в объятиях Алексея.
Он чуть не раздавил Надю. Ее тело задрожало, когда он прижался к ней, руки его заскользили вверх-вниз по ее спине, и она чуть не задохнулась, когда почувствовала, как их сердца бьются рядом. Казалось, ему нужно было убедиться, что она настоящая и что оказалась в его руках по своей воле.
А потом пришли слова. Целый поток слов. Бушующая река. В них не было никакого смысла, и в то же время они заключали в себе суть всего живого. То был их собственный язык, музыка любви, нелепая и глубинная, бессмысленная и мудрая. И очень нежная.
Как же она любила его! Она была с ним в этой комнате, которую знала так хорошо и оказаться в которой мечтала долгие месяцы. Надя заметила огонь в камине, его отблески на хрустальных бокалах, ведерко с бутылкой шампанского на льду и белой салфеткой по краю. Но сейчас для этого нет времени. Алексей отнес ее в спальню… или она сама сюда пришла, прижимаясь к его плечу? Не важно! Надя обняла его. Теперь ничто не могло заставить его оторваться от нее. Огонь страсти был таким горячим, так рвался наружу, что даже самые нежные его прикосновения казались невыносимыми. Он наверняка понимал это, потому что его сильные, властные руки каким-то образом удерживали внутри нее тонкое и непередаваемо сладкое равновесие. Они жаждали друг друга, н это желание поглотило ее, растворило в себе. Это было безумие, бред, неистовство. Забывшись, она бросилась на него. Желание соединиться было таким необоримо сильным, что ввергло ее в пучину беспамятства.
Мыслей не осталось. Их уничтожила сила слияния. Выдержать это напряжение было невозможно, и ее взлет был яростным и быстрым. Разум ее как будто скрутился в спираль, обрушился вниз, потом вознесся ввысь и снова ухнул вниз. Она не могла отпустить Алексея. Ей было необходимо касаться его кожи, водить по ней губами, наслаждаться им снова и снова. Он жив, он рядом с ней, и он ее…
Пока она, усталая, лежала в его объятиях, тишина медленно обрела голос. Из камина донеслось потрескивание горящих дров, зашуршали накрахмаленные простыни, дыхание Алексея зашелестело в ее волосах.
Безумие закончилось, но сон еще не пришел. Его рука теперь исследовала контур ее лица – неторопливое, легкое, точно прикосновение перышка, движение. Всего несколько минут назад эта самая рука была такой сильной и требовательной. Ей было приятно нежное путешествие пальцев по ее телу, и в ответ на него по ее коже бежали мурашки. Медленная ласка, шелковое прикосновение. Что оно принесет? Успокоение или новый подъем? Хорошо…
Она подняла голову и посмотрела в его серо-голубые затуманенные глаза. Исследование ее тела, начатое руками, продолжили губы. Их теплота и влажность были еще приятнее. Она чувствовала его нежные поцелуи на впадинке под ребрами. Губы его пересекли ее судорожно вздрагивающий от ожидания живот. Целенаправленное непреклонное движение, пробуждающее ее от полусна-полузабытья, прерывающееся дыхание, чуткое, завораживающее, невыразимо сладкое…
Мысли замельтешили в ее голове стайкой испуганных птиц. Не мог же он… О боже, мог! Он любил ее. Его любовь была абсолютной, безоглядной. Никакие другие доказательства были не нужны, и нет в мире большего счастья. Комната погрузилась во тьму, мир словно замер.
Она парила, как невесомая пушинка, купаясь в чувствах, не в силах выразить свой восторг словами. Не существовало таких слов, которыми можно было бы рассказать ему, что она в тот миг ощущала. Есть такие материи, которые портятся от звука слов – неуместных, приземленных, – такие, которые лучше оставить невысказанными. И сейчас ее священный внутренний мир пребывал именно в таком состоянии.
Алексей, должно быть, чувствовал то же. То, как он любил ее, было его способом сказать, что она теперь его жена. Иначе быть не могло.
В задумчивой неге она наблюдала, как он подпоясался кушаком и наклонился к ней с улыбкой.
– Наденька, любимая, я к сегодняшнему вечеру приготовился: шампанское, камин… – Он помолчал немного, а потом подошел к огню и забросил в него еще одно березовое полено. Затем вернулся к кровати и осторожно откинул одеяло. – Вставай, голубка, давай посидим у огня. Теперь шампанское покажется нам еще слаще. Отпразднуем нашу встречу.
Надя медленно оделась и подошла к камину. Сев рядом с Алексеем на диванчик, потягивая из хрустального кубка шипучий напиток, она стала смотреть на языки пламени, облизывающие поленья, и сравнила их со своими мыслями. Как скоро (от этого вопроса сердце радостно заколотилось), как скоро она будет сидеть вот так же с обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки? Часы на каминной полке ударили одиннадцать раз. Надя любила эти часы: маленький бронзовый всадник сверху, римские цифры на белом циферблате, мелодичный бой. Девушка обвела взглядом комнату и вздохнула. Она любила все, что находилось здесь. Комната была оформлена с таким безупречным вкусом, что ей ничего не хотелось бы поменять. Неожиданно всплыла тревожная мысль: если мать Алексея захочет обустроить для молодоженов новую, большую спальню, ей, Наде, придется настаивать, чтобы им оставили эту комнату. Она повернулась к Алексею и положила голову ему на грудь.
– Любимый, я надеюсь, твоя мама не захочет дать нам другую спальню. С этой комнатой у нас связано столько воспоминаний!
Надя почувствовала, что он напрягся, но ответа не последовало. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.
– Алеша, я что-то не то сказала?
На его лице появилась боль, и сердце Нади сжалось. Она не понимала, чем могла ранить его. Всматриваясь в его черты, она заметила нечто новое: выражение крайнего удивления. Чему он удивился? Потом медленно появилось и стало расти подозрение. Отказываясь верить в свою ужасную догадку, она покачала головой. Ее горло сжалось, и от этого стало трудно дышать. Тепло камина должно было согревать ее, но ледяной холод пронзил кончики пальцев. Она вжалась в противоположный угол дивана, продолжая смотреть на любимого и качать головой, тяжело дыша и стиснув губы.
Алексей подался к ней и взял обе ее руки. Надя попыталась их освободить, но он не отпускал.
– Наденька, любовь моя, как же это ужасно! О господи, как же я позволил этому случиться? Я думал, ты понимаешь, что это невозможно! Мне казалось, ты… Ты так хорошо знаешь жизнь, и я полагал, ты понимаешь, что наши отношения прекрасны, но… не в браке.
Надя жалобно прошептала:
– Так ты не хочешь на мне жениться?
Алексей порывисто обнял ее.
– Я совсем не это хотел сказать! Если бы ты знала, как мне этого хочется! Но, дорогая, мы все связаны законами общества, в котором живем. Я должен жениться и произвести наследников рода, но я не могу жениться на той, которую люблю.
– Почему?
Это был не его голос. Это произнес какой-то незнакомый, чужой человек. И то, что он говорил ей, не имело смысла. Только лицо напоминало о нем, страдальческое, искаженное болью лицо, как будто это он, а не она, был ранен в самое сердце. Всего пару минут назад его любовь была такой всепоглощающей, и нервы Нади все еще дрожали от экстаза, сохранившегося в каждой клеточке ее тела, от удовольствия, которое не отпускало ее даже сейчас.
– Наденька, любимая моя, единственная, я ведь думал, ты понимаешь, какие перед нами стоят препятствия, и принимаешь это положение.
– Ты имеешь в виду наши тайные свидания? То, что ты прятал меня от своих родителей?
Вместо ответа он попытался обнять ее, но она отшатнулась и продолжила:
– О да, я не могла не замечать этого! – Голос ее задрожал. – А я-то думала, это потому, что я тогда еще училась и ты хотел дождаться, кода я окончу гимназию.
Алексей вздрогнул.
– Я должен был догадаться. Ты же такая идеалистка! Конечно, ты все неправильно восприняла.
– Нет. Я не идеалистка. Я наивная и слепая дура. Даже сейчас я не понимаю, почему ты не можешь жениться на мне.
– Дорогая, я пытаюсь объяснить. Я должен жениться на дочери одного крупного чиновника. Его род занимает видное место при дворе.
Сдерживая слезы, Надя произнесла:
– А я всего лишь… Я что, необразованная горничная или крестьянка, которой ты будешь стыдиться, да? Но я ведь могу поддержать беседу с кем угодно!
– Наденька, ты не понимаешь. Я должен жениться на девушке из родовитой семьи, на дворянке.
В ее глазах все померкло. Только бы не упасть в обморок! Она сильная! Всегда была сильной. Надя встала и, пошатнувшись, взялась за спинку стула.
– Я поняла. Я просто родилась не в той семье – вот что ты хочешь сказать. А что, позволь узнать, случилось бы, если бы ты женился на мне?
– Этот мезальянс погубил бы мою карьеру. От меня отвернулась бы семья.
Надя стала медленно собирать свои вещи.
– В таком случае у меня нет причин оставаться здесь дольше. Мне пора, ваше сиятельство.
Алексей преградил ей путь.
– Прошу, выслушай меня! Я собирался рассказать тебе о своих планах сегодня, до того… – Он вспыхнул, и взгляд его метнулся к кровати. – До того как потерял голову. Голубка, я собирался рассказать, как много ты для меня значишь, как сильно я хочу, чтобы наша любовь никогда не заканчивалась. Я нашел чудесный домик неподалеку, где мы можем свободно встречаться. Мы могли бы обставить его по твоему вкусу. Я хотел убедиться, что ты понимаешь: наши отношения на всю жизнь.
Надю охватило нестерпимое желание ударить Алексея, причинить ему физическую боль. Пьедестал, который она для него воздвигла, рухнул, и теперь перед ней был другой человек. Теперь она не могла поверить в то, что происходило с ней совсем недавно. Разве этого она хотела – стать частью того полусвета, где женщина обречена жить в тени мужчины? Где женщина является даже не частью этой жизни, а лишь ее отражением! Для таких женщин есть название, и только страстная сила ее любви могла скрыть это название за маской приличия.
– На самом деле ты хочешь сказать, – Надя сдерживала дрожь в голосе, – что, пока ты будешь жить с другой женщиной, я буду твоей содержанкой. – Она проглотила слезы. – Вы ошиблись во мне, граф Алексей.
Она не принадлежала к его кругу, она не была вхожа во дворец, и он хотел, чтобы она приняла это. Ей вдруг захотелось плакать, умолять его жениться на ней, но какая-то внутренняя сила помогла ей сохранить достоинство во время этого недостойного разговора.
– Как ты мог? – прошептала она.
– Голубка моя, не отталкивай меня. Меньше всего на свете мне хотелось оскорбить тебя. Я никогда не сделал бы этого целенаправленно, ты должна это знать. Я люблю тебя. Слышишь? Люблю, и ты нужна мне. Наша жизнь может быть такой прекрасной, такой беззаботной и счастливой! Нам не нужен царский двор. Как только закончится эта проклятая война, я повезу тебя в Париж, в Лондон, в Рим!
– Выходит, я совсем тебя не знала. Или ты меня. Ты думаешь, что можешь купить меня такими обещаниями? Мне никогда не хотелось придворной жизни. Мне всегда хотелось только лишь… – Она захлебнулась слезами, прочистила горло и закончила: – Я хотела лишь любить тебя и быть твоей женой.
Кровь застучала у нее в висках, в ушах зазвенело. Она перестала слышать, что говорит Алексей, но видела его. Гордый красавец аристократ встал перед ней на колени. Понимая, что не вынесет его прикосновения, она стала пятиться к двери и, когда нащупала ручку, остановилась.
– Алексей, тебе не хватает мужества пойти наперекор обществу, но и меня ты боишься бросить. Поэтому я сделаю это сама.
Граф протянул к ней руки:
– Умоляю, не уходи!
В сердце Нади словно впилась игла.
– Нельзя иметь и то и другое! – крикнула она и выбежала из комнаты, из дворца в морозную ночь.
Несколько дней Надя пыталась скрывать унижение. Она ни с кем не могла поделиться своей болью, и для нее это было настоящей мукой.
Поначалу девушка долгими часами не выходила из своей комнаты и давала волю слезам. Четыре стены да икона Богородицы в углу были единственными свидетелями ее стыда. Когда слез не осталось, Надя подышала на махровое полотенце и накрыла им опухшие глаза, чтобы успокоить веки. И тишине комнаты ей слышались последние слова Алексея: «Умоляю, не уходи!» Они стали преследовать ее, звучали все громче, насмешливее, и потому, не в силах более выносить их, она выбежала из дому. Оказавшись на улице, Надя стала искать толпу, чтобы затеряться в ней и забыться.
