Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Глава 25
Между 1932 и 1940 годами японские оккупационные силы оставались в Маньчжурии. Внешне пульс жизни ничуть не изменился, даже несмотря на беспорядочные аресты, зверства японцев и различные провокации, слухи о которых доходили и до Нади. Любое недовольство беспощадно искоренялось, но в школах, на заводах и в судах дела шли своим обычным чередом.
Русские старались по возможности избегать каких-либо сношений с японцами и продолжали жить, притворяясь, что их свободе ничего не угрожает. «Да, происходят вымогательства, изнасилования или даже убийства, но что мы можем изменить?» – размышляли они. Газеты писали о растущем уровне преступности, старательно перечисляя имена пойманных бандитов, в основном из русских и хунхузов, и улики, которые привели к их поимке. Люди заставляли себя верить рапортам марионеточной полиции, но даже те, кто догадывался, что это не более чем искусно сооруженная ширма, скрывающая действительность, ничего не могли поделать. Военные власти под страхом закрытия запретили русским газетам упоминать японцев в связи с какими бы то ни было преступлениями. Запрет был неофициальным, но все, кому была дорога жизнь, знали, о чем можно говорить, а о чем лучше молчать.
Похищение аптекаря Гормана так и осталось нераскрытым. Его жена заплатила требуемый выкуп, но он так и не вернулся домой. Горман попросту исчез, и больше Надя о нем не слышала, чувствуя, что Сергею больно говорить о своем несчастном друге. Спустя год мировой резонанс получило похищение и последовавшее убийство двадцатитрехлетнего Симона Каспе, потому что этот молодой человек был гражданином Франции и сыном владельца лучшего в Харбине отеля «Модерн». Под давлением французского консула японские власти заверили общественность, что предпримут все шаги к освобождению юного Каспе. В конце концов его труп был найден и передан отцу, который так и не собрал требуемый похитителями выкуп.
Нет, лучше всего было оставаться в стороне и не вмешиваться. К тому же нельзя было доверять даже друзьям, потому что хамелеоны встречались и среди казалось бы близких людей. Подпольные группировки действовали в самых неожиданных местах, и невозможно было предугадать, на чьей они стороне: монархистов, большевиков или же фашистов. Были и такие, кто с радостью донес бы японцам на любого только ради того, чтобы заручиться поддержкой нацистов. Немцев и городе было не много, но они являлись союзниками японцев, п потому их следовало бояться и избегать.
– Вся эта разобщенность между русскими меня очень огорчает, – однажды заметила Надя, когда они с братом, отправив Марину спать, сели отдохнуть в гостиной. – Из-за этого мы и потеряли свою страну. Хотя, с другой стороны, если Гитлер решит захватить Россию, может быть, народ сплотится против общего врага.
Сергей взглянул на нее, задумчиво сдвинув брови.
– Однако кое-кто полагает, что люди в России назовут Гитлера освободителем.
– Все зависит от того, насколько Гитлер проницателен. Знает ли он степень нашей привязанности к отчизне?
Сергей молча пожал плечами.
– Мне кажется, – продолжила Надя, – если Гитлер осмелится попрать русскую землю, россияне объединятся вокруг Сталина.
– От нас все равно ничего не зависит, – сказал Сергей. – И ты лучше будь поосторожнее, Надя. Думай, кому о своих взглядах рассказываешь. Японцы крепко держатся за Гитлера, и нам лучше вообще ни с кем не обсуждать государственные дела. Однажды мы ввязались в политику, и ты знаешь, к чему это привело. Больше я не хочу в этом участвовать.
Тяжелая тишина повисла между ними – знакомое, тягучее ощущение напряженности. Надя внимательно посмотрела на брата. С годами он приобрел сутулость, и голова его будто ушла в плечи. Бедный Сережа! Все эти двадцать лет, которые они прожили в Харбине, Сергей не прекращал писать письма в разные инстанции с просьбой посодействовать в поисках Эсфири, хотя каждый раз получал один и тот же ответ. Надя подозревала, что это стало такой же неотъемлемой частью его жизни, как еда и сон. Сама же она давно уютно сосуществовала со своей любовью к Алексею. Боль отступила, но приятные воспоминания остались. И в этом ее мать была права. Добрые воспоминания поддерживали в ней жизнь и рождали душевный покой.
Молчание нарушил Сергей.
– Хорошо, что ты в своей поэзии не касаешься политики. Надеюсь, Марина не ввяжется в какую-нибудь местную политическую партию.
Надя не уставала повторять Марине, которой уже исполнилось восемнадцать, чтобы та держалась подальше от многочисленных молодежных политических групп, «нигилистов двадцатого века», как она их называла, хотя многие из них не шли дальше горячих споров в каком-нибудь холодном подвале.
Но волнение ее было напрасным, ибо Марина не испытывала влечения к этим самопровозглашенным знатокам политики и единственными массовыми встречами, на которых она иногда присутствовала, являлись литературные вечера матери, где самыми дерзкими речами отличалось выступление какого-нибудь вдохновленного юного дарования, оплакивающего утрату родины.
На этих встречах ее часто сопровождал Михаил, которого Марина за его непослушную копну волос любовно называла «мой преданный косматый сенбернар». С момента их знакомства во дворе восемь лет назад Михаил превратился в самого близкого товарища Марины, в ее «широкоплечего друга». Она не считала его кавалером, но во многом стала полагаться на его помощь, особенно после того, как Вера вышла замуж за молодого русского инженера и покинула их дом.
Марина к этому времени превратилась в тонкую, грациозную красавицу. Волосы у нее были черными и совершенно прямыми, к тому же толстыми и жесткими – «конский хвост», как однажды охарактеризовала их Надя. Марина делала пробор посередине и укладывала две роскошных косы на уши, оборачивая их затем вокруг макушки. Строгая прическа подчеркивала овальную симметрию ее лица, а едва заметный намек на неодинаковый разрез глаз придавал изюминку ее почти идеальным чертам.
Как и все девушки ее возраста, Марина предавалась мечтам о любви, но пока ее главной задачей было отвадить назойливых поклонников, которые названивали ей в дверь. Она любила танцевать, и ее с радостью приглашали на всевозможные вечеринки. Партнером ее чаще всего становился Михаил.
Надю несколько тревожило то, что ее дочь не обращает внимания на молодых людей, пытающихся за ней ухаживать.
– Марина, ты должна позволить одному из них войти в твою жизнь. Иначе ты не будешь знать, как вести себя, когда появится тот, кто тронет твое сердце.
– Мы с Михаилом часто встречаемся. Мы можем часами разговаривать, гулять или танцевать.
– Это не то. Ведь он для тебя всего лишь друг, верно? Остальных же молодых людей ты избегаешь. Почему?
Но в ответ на подобные вопросы Марина лишь пожимала плечами. Все свои юные годы она пыталась подавить темные воспоминания о том, что произошло с Катей, и о поклонниках начала думать совсем недавно.
Единственным мужчиной, которого она по-настоящему любила, был ее дядя. За годы взросления она поняла, что Сергей изо всех сил старается искупить свою вину перед ней. Вину за былое пренебрежение. Он делал ей подарки, читал для нее вслух, поощрял ее интерес к литературе и языкам.
В июне 1940 года, вскоре после своего девятнадцатого дня рождения, Марина окончила среднюю школу Христианского Союза молодежи с золотой медалью, и в тот же вечер объявила о своем желании получить высшее образование. Под влиянием дяди она решила стать медсестрой, но сначала хотела усовершенствовать знание иностранных языков. Французским она владела свободно, а вот английский у нее хромал. Марина хотела продолжать учиться в ХСМ. В то время как большинство девочек из ее класса искали работу или мечтали удачно выйти замуж, она думала об образовании.
Марина уже научилась понимать, что даже самые незначительные мелочи в жизни порой имеют решающее значение, поэтому заметила в разговоре с матерью и дядей, что институт гуманитарных наук ХСМ расположен очень удобно, всего в паре кварталов от их дома, так что ей не пришлось бы долго добираться на занятия.
Надя рассмеялась.
– Да знаю я это, Марина. Но я бы хотела, чтобы ты поступила в этот институт, даже если бы он находился в центре города. А пока наслаждайся летом – боюсь, что осенью тебя ждет напряженная учеба. Жаль, конечно, что поездку приходится откладывать на август, но я решила, что отдыхать мы будем в Чжаланьтуне, а там свободные места будут только в августе. – Надя хихикнула. – Представь себе, это место так популярно, что железнодорожная компания направила туда несколько спальных вагонов, которые теперь используются как передвижные гостиницы!
Марина не возражала. Она проводила многие часы, гуляя по городским садам со своей давней подругой Зоей или же до бесконечности споря с Михаилом о Достоевском.
Как-то раз по дороге домой, прогуливаясь по Большому проспекту, она вдруг поймала себя на том, что присматривается к домам, которые давно перестала замечать, потому что видела их уже миллион раз. Марина внутренне посмеивалась, когда смотрела на серые каменные здания, на огороженные сады с редкими деревьями, сухой землей и кустами бирючины. У каждого дома имелся свой особый забор, по которому можно было судить о достатке его хозяина. Массивные заборы с пилонами и арками соседствовали с высокими штакетниками, встречались и простые выбеленные ограды. «И почему русские так любят ставить заборы?» – думала Марина. Быть может, в стране, где земле нет края, указывать границы своего клочка просто необходимо?
Неожиданно она вспомнила, что мать просила купить ее любимых рулетиков с маком и зайти в аптеку за лекарством от давления для дяди Сережи. Пришлось возвращаться на Новоторговую улицу к булочной Зазунова. Оттуда было рукой подать до аптеки на углу у магазина Чурина. После этого можно будет пойти домой не по прямой, а в обход, по Садовой улице, где было не так шумно. К тому же в двух кварталах от нее был расположен парк – ведь наслаждаться древесной прохладой куда приятнее, чем вдыхать пыль на Большом.
Мать часто просила ее не ходить одной по пустынным улицам, но Марина считала, что ее страхи все еще подогревала трагическая гибель Кати.
Улицы были полны народу. Суетливые прохожие с сумками торопились домой, подростки прогуливались, взявшись за руки, вездесущие японские солдаты протискивались сквозь толпу, исчезали и снова появлялись в самых неожиданных местах.
Когда Марина вошла в булочную Зазунова, в нос ей ударил такой аппетитный запах, что у нее закружилась голова и в желудке заныло от желания вкусить сладость слоеного пирожного «Наполеон». Она купила три штуки: для себя, мамы и дяди Сережи. А также набрала рулетиков с маком. Передавая продавщице деньги, девушка не удержалась и бросила плотоядный взгляд на подносы, где в изобилии были разложены ромовые бабы, шоколадно-вафельные торты «Микадо», открытые пирожки с абрикосовым вареньем, вафельные стаканчики со взбитыми сливками и прожаренные косички из теста, называемые «хворост», посыпанные сахарной пудрой, хрустящие и тающие во рту. И еще там были медовые пряники с мятным вкусом. Как же она их любит! И зачем только Марина посмотрела на это сладкое искушение! Деньги оставались, но еще нужно было купить лекарство.
Вздохнув, девушка забрала сдачу и начала складывать ее в кошелек, как вдруг из-за спины мужской голос произнес по-русски, но с ужасным акцентом:
– Барышня, какое пирожное рекомендофать?
От неожиданности Марина чуть не подпрыгнула на месте. Стремительно развернувшись, она увидела прямо перед собой высокого светловолосого мужчину, который смотрел на нее в упор серьезными голубыми глазами. Вид у этого великана был властный, по крайней мере так показалось Марине, которая уставилась на незнакомца, обратившегося к ней с явным немецким выговором.
«Немец. Союзник японцев, – пронеслось у нее в голове. – Нацист!» Раньше она никогда не встречала немцев и теперь развернулась к продавщице, но та уже раскладывала поддоны со свежим хлебом на полки у стены.
– Итак, что рекомендофать? – повторил мужчина. Марина нерешительно указала на поднос с пирожными и шоколадными тортами.
– Как это назыфается? – поинтересовался блондин.
– Это «Наполеон», а вот это «Микадо».
– «Микадо»? – переспросил немец, почему-то удивившись.
– «Микадо», – подтвердила Марина. Взяв с прилавка пакет с покупками, она направилась к выходу. Однако незнакомец проворно преградил ей путь.
– Фы любить «Микадо»?
– Да, очень, – призналась Марина.
– Фы помогать мне – я фас угощать. – Мужчина широким жестом указал на поднос со сладостями.
Марина покачала головой.
– Не нужно, спасибо.
– Почему?
В голосе мужчины послышалось подозрение, даже некоторая тревога. Марина выпалила первое, что пришло на ум:
– Мне вредно есть шоколад.
Потом, осторожно обойдя гиганта стороной, она выбежала на улицу и направилась к аптеке. Коленки у нее дрожали, но, несмотря на это, она летела как на крыльях.
Марина была довольна тем, как повела себя в непривычной ситуации. Меньше всего на свете ей хотелось знакомиться с немцами. Нацист он или не нацист, но немцы – союзники японцев, и поэтому она их боялась. Однако и грубить ему тоже было нельзя – мало ли чем это могло обернуться! Нет, она все сделала правильно. Ответила вежливо, но формально. Дала понять, что не разговаривает с незнакомыми людьми. Если бы он был русским, она поступила бы точно так же. Мысль о том, почему он спросил совета у нее, а не у продавщицы, пришла ей в голову намного позже.
Перейдя через Большой проспект, Марина зашла в аптеку и протянула рецепт толстому седому фармацевту.
– Вижу, давление вашего дяди все не нормализуется, – покачал он головой и вздохнул. Потом присмотрелся к Марине. – А вы себя хорошо чувствуете? Что-то вы сегодня бледны.
Марина изобразила жизнерадостную улыбку.
– Со мной все хорошо, спасибо. – Она поняла, что ответ ее прозвучал неубедительно, но в эти дни в общественных местах откровенничать о своем страхе перед японцами или их союзниками-немцами было небезопасно.
Охватившее весь город предвзятое отношение к японским оккупационным силам было основано на злодеяниях нескольких отдельных личностей, и Марина в этом смысле не была исключением. Встреча с немцем не шла у нее из головы. В конце концов, он не сделал ничего предосудительного – мало ли какие у них там в Германии традиции! Может быть, у них принято вежливо общаться в магазинах, а она, к своему стыду, приняла это за дерзость. Наверняка не все немцы являются нацистами и не все сотрудничают с японцами.
Выйдя из аптеки, Марина сразу свернула на Ажихейскую улицу и направилась в сторону Садовой. Городской шум разом смолк, чему она была рада, потому что любила уединение.
«Не годится молоденькой барышне так много времени проводить одной, – как-то сказала ей мать. – В мире и так одиноко». Но можно ли приравнивать одиночество к уединению? Она так не думала. Оставаясь одна, Марина никогда не чувствовала себя одиноко. Она любила эти короткие прогулки домой, когда появлялась возможность погрузиться в раздумья и можно было не бояться, что тебя кто-нибудь отвлечет.
На тихой, умиротворенной Садовой звуки города казались далекими и сливались в мерный, успокаивающий гул: затихающее «но!..» извозчика, скрип трамвайных тормозов, приглушенный расстоянием, неожиданный шелест ветра в дубовых листьях, и поверх всего этого – сладостный, пьянящий аромат парковых клумб. Какая же она глупая, что раньше не додумалась ходить домой обходным путем!
Проходя мимо деревянных заборов, она стала, как когда-то в детстве, угадывать, что за семьи живут в этих домах. Богаты ли они? Дружны ли? Счастливы ли? Какая в этих комнатах мебель, чем они украшены? Фамильная ли это собственность русских беженцев или недавнее приобретение нуворишей?
Размечтавшись, Марина уже была на полпути к углу Цицикарской, где собиралась свернуть налево и выйти снова на Большой проспект, как вдруг неожиданно для себя услышала эхо шагов. Тишина на улице была до того ей непривычна, что громкий отзвук собственных шагов по гранитным плитам тротуара порядком удивил ее. Эхо усиливало ее шаги, тяжеловатые и уверенные.
Широкая улица перед ней была пустынна, если не считать сорок, деловито прыгающих по земле. Когда Марина приблизилась, они захлопали черно-белыми крыльями, загалдели и взлетели на деревья. Там они расселись на ветках и стали наблюдать за ней из своего укрытия.
Тишина была нарушена, а вместе с ней сбилось и эхо шагов Марины. Хотя она, глядя на птиц, замедлила шаги, эхо продолжало звучать в прежнем ритме. Цокот металлических подковок на каблуках. Цок-цок. Ровный, размеренный звук, совершенно не совпадающий с ее походкой, которая стала медленнее и легче. Может быть, какой-нибудь студент возвращается домой? В каком из этих милых домиков он живет? Она с трудом удержалась, чтобы не оглянуться и не посмотреть, кто идет за ней. Проявлять таким образом свое любопытство бестактно. Твердо решив не оборачиваться, Марина дошла до Цицикарской улицы и направилась к Большому проспекту. Шаги позади будто отстали, и ее снова окружила тишина.
По левую руку от Марины находилось бывшее здание гимназии Оксаковской, которая два года назад переехала на Таможенную, а по правую располагалось старое кладбище, огороженное метровой каменной стеной с изящной резьбой. Марине захотелось пройти через старое кладбище – это был зов ее русской души. Ей кладбище не казалось мрачным, унылым местом. Напротив, оно было наполнено величественным покоем, а в надгробных изваяниях и эпитафиях соединялись воедино поэзия и искусство. Это был, скорее, не приют усопших, а парк памяти, где цвели сирень и жасмин и где можно было на время обрести отдохновение от превратностей повседневной жизни. Но не сегодня. Она и так уже потратила слишком много времени – мать будет недовольна.
Марина приблизилась к каменной стене, окружавшей бывшую гимназию для девочек. Между массивными дорическими колоннами виднелся внутренний двор. Там было пусто и тихо. Однако, как только она протянула руку к воротам, три японских солдата вышли из-за колонны прямо на нее. «Эти подонки, – однажды раздраженно бросила ее мать, когда натолкнулась на одного из японских солдат на улице, – имеют обыкновение будто вырастать из-под земли, когда ты меньше всего этого ждешь».
Марина ступила с тротуара на дорогу, чтобы не врезаться в них, но один из солдат схватил ее за руку.
– Не торопись. Пойдешь с нами. Мы хотим спросить у тебя кое-что.
Произнесено это было грубо, русские слова японец выговаривал с трудом, но угрозу в его голосе невозможно было не заметить. Они обступили ее, отрезая путь к отступлению. Один солдат потянул ее за руку во двор, другой подтолкнул в спину.
Марина дернулась, пытаясь высвободиться. В голове лихорадочно понеслись обрывочные мысли: «Господи, мама была права… Она предупреждала… Нет, все это не по-настоящему… До Большого проспекта всего полквартала!» Она обернулась, надеясь, что ее увидит какой-нибудь прохожий или извозчик. Вспомнив, как мать учила ее защищаться, она ударила коленом в пах ближайшего солдата, но промахнулась. Колено скользнуло по бедру. Тот выкрутил ей руку, и Марина закричала.
Щеку обожгло ударом. Он был таким сильным, что голова ее отдернулась в сторону. Девушка попыталась закричать, но грубая рука накрыла ей рот, оборвав звук голоса. Она била ногами и вырывалась, понимая, что ее единственный шанс на спасение – как можно дольше сопротивляться, не давая завести себя во двор гимназии. Нужно было оставаться на тротуаре. Наверняка кто-нибудь будет проходить и заметит борьбу. Но помощь пришла с другой стороны.
– Чотто мате!
Властный резкий голос сотворил чудо. Солдаты тотчас отпустили Марину и вытянулись по стойке смирно, устремив глаза на кого-то за ее спиной.
– Дошита?
– Нандемоаримасен. Шоруи, о ширабэтэ ирудакедесу.
– Хеиша э каэрэ! Орэ га яру!
Солдаты развернулись и строевым шагом пошли в сторону Большого проспекта.
Марина повернулась к своему спасителю и… оказалась лицом к лицу со светловолосым немцем, с которым повстречалась в булочной Зазунова. Он наклонился и поднял ее разбросанные пакеты. Распрямившись, взял ее под локоть.
– Спасибо, – прошептала она, пытаясь сдержать слезы, которые готовы были вот-вот политься из глаз, и не показать, до чего она ему рада.
Он коротко поклонился.
– Не нужно ненафидеть фсех японцев из-за этих трех. Они сказать, что проферять фаш документы. Я сказать, что сам проферять. – Он кивнул подбородком в сторону удаляющихся солдат. – Три мерзаффца. Они будут наказаны. Фи должны понимать.
– Да, да, я понимаю, – пробормотала Марина, пытаясь сообразить, почему немец говорил по-японски и почему солдаты его послушались. Ей захотелось как можно быстрее уйти отсюда.
– Фи должны понимать, – настойчиво повторил мужчина, – я друг Японии. Такое случаться не часто.
Марина пошла в сторону дома, и на этот раз она была совсем не против того, чтобы этот человек последовал за ней. Каблуки его ботинок цокали по дороге с металлическим звуком. Этот звук она уже слышала. Марина украдкой покосилась на немца: худое лицо, благородный профиль. Дорогой он не пытался заговорить с ней и даже не смотрел на нее, но, когда подошли к калитке ее дома, мужчина остановился и с серьезным видом отпустил вежливый поклон.
– Меня зофут Рольф Файмер. Я состоять при немецком консульстфе в Харбин.
– А я Марина Разумова, – услышала она свой голос.
Его голубые глаза потеплели, но огонек в них горел недолго, и через какой-то миг он снова стал серьезен.
– Фи можете меня учить русский язык? – отрывисто произнес он.
– Нет, я не учитель. Я студентка.
Очередная глупость! Зачем рассказывать о себе, если тебя не спрашивают? Что это на нее нашло?
Тут Ваймер впервые улыбнулся.
– Фи подумать, пожалуйста. Я хотеть изучить русский получше. Скоро я спросить еще раз. Фозможно, фи подумать и ответить «да».
Он снова поклонился, после чего быстро развернулся и зашагал прочь.
Марина растерянно проводила его взглядом. Если он вернется и повторит свою просьбу… Она не знает, что ответить.
