Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
Он лежал с закрытыми глазами на одеяле, которое Ксения любила расстилать под ним, наслаждаясь ощущением полета. Когда к Рольфу вернулись силы и желание снова проснулось в нем, он потянул ее за руку, уложил рядом с собой и начал ласкать ее горячую безупречную кожу. До этого ему не приходило в голову использовать свои руки и губы для того, чтобы доставить удовольствие ей. Напротив, она была здесь для того, чтобы доставлять наслаждение ему, и он никогда не думал о том, чтобы сделать для нее то, что она так часто делала для него.
Теперь же, заняв активную позицию, он взял ее медленными, приятными толчками, чувствуя, как страсть сладкой волной привычно накатывает на него, а потом сгущается, чтобы излиться в этот восхитительный образчик женского начала.
Отдохнув после насыщения, он наконец встал с кровати и оделся. Как же все-таки ему повезло заполучить эту женщину для собственных удовольствий! Рольфу с успехом удавалось держаться на расстоянии от запросов ее сердца, для этого ему лишь стоило объяснить Ксении, что их отношения не должны никоим образом вторгаться в их личные жизни.
– Что-то я проголодался, – обронил он. – У тебя, случайно, нет сегодня моих любимых ватрушек?
Ксения молча принесла ему тарелку с пышной ватрушкой и стакан чаю.
– Выяснила что-нибудь новое? – спросил Рольф, глядя на нее поверх дымящейся чашки и чувствуя легкое волнение от осознания того, что эта красивая женщина принадлежит ему.
– Не много, кроме того, что дядя твоей жены – заядлый игрок в маджонг.
Рольф ждал, зная по опыту, что последует продолжение.
– Он часто бывает в Нантао, в заведении нашего друга Си Ли.
– И как тебе удалось раздобыть эти бесценные сведения? Может, ты сама захаживаешь к господину Ли?
Ксения прикусила губу.
– Ты же знаешь, Рольф, Си Ли – преданный слуга Кемпей-Тай. Мой источник оттуда передал информацию мне. Я узнала, что доктор Ефимов постоянно увеличивает ставки. Пока непонятно, то ли это из-за того, что он стал хорошо зарабатывать – за этот год его практика серьезно окрепла, – то ли он просто все больше увлекается игрой.
Позже, сидя в трамвае, идущем по Авеню Жоффр в сторону Рут Сейзунг, он негодовал. Черт бы побрал этих родственничков! Надо же было из всех игорных притонов выбрать именно тот, который находится в Нантао! Си Ли был ценным агентом Кемпей-Тай, и было бы лучше, если бы Сергей не имел с ним никаких отношений. Но самое неприятное в этом было то, что он не мог поговорить с ним об этом, не раскрыв источника информации.
Четыре квартала от трамвайной остановки до Авеню Хейг он прошел пешком, наслаждаясь невесть откуда взявшимся первым в этом сентябре прохладным ветерком. Дома он достал из ящика почту и стал просматривать ее. Марина еще была в больнице, она часто работала допоздна. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало», – вспомнил он услышанную когда-то от Нади русскую пословицу. И все же ему не нравилось, что жена так поздно возвращалась. Неожиданно его привлекло имя на одном из конвертов. Адрес и имя Марины были написаны размашистым мужским почерком. Письмо было отправлено из Пограничной.
Отец Марины.
Снова Рольфа охватило раздражение. «Никак граф Персиянцев тоже собрался переехать в Шанхай!» – недовольно подумал он. Дьявол, нужно было жениться на сироте. В гостиной Рольф налил себе стакан кампари из хрустального графина, стоявшего на резном лакированном столике, и опустился в кресло.
Его тщательно спланированная жизнь, в которой все, казалось, было разложено по полочкам, начала усложняться неожиданными для него обстоятельствами. Чистый взгляд Марины и ее свежая красота начали увядать, а ее прямолинейность теперь только злила. Как только война закончится, он уедет из Китая. Он уже заработал достаточно денег, чтобы отремонтировать свой старый дом и снова поселиться в Кобленце. А что касается Марины, для него она, похоже, стала всего лишь принадлежащей ему вещью, как хрустальный стакан у него в руке.
Он отпил кампари, почувствовал, как тепло напитка скользнуло вниз по горлу, потом устало откинулся на спинку кресла и стал, покачивая в руке стакан, думать о будущем.
Глава 33
Летняя сырость продержалась и все осенние месяцы 1941 года и незаметно превратилась в пронизывающие, влажные зимние ветра. День 8 декабря выдался особенно серым и безрадостным. Тяжелое марево опустилось на крыши, окутав весь город белесым саваном. Тщательно отфильтрованные обрывки новостей, преподносимые властями горожанам, гласили о победоносных успехах императорского японского военно-воздушного флота в Перл-Харборе (но где этот Перл-Харбор? что это вообще такое? – спрашивали себя люди) и о том, что Япония теперь находится в состоянии войны с Соединенными Штатами и Великобританией.
Утром по городу прокатился гул канонады – говорили, что это английская канонерская лодка обстреляла японский крейсер, стоявший на якоре в Хуанпу, и что гигантский крейсер благополучно отправил на дно своего назойливого обидчика. Однако обитатели французской концессии не придавали этому значения – в конце концов, японская оккупация Шанхая позволяла этому оазису оставаться под французской юрисдикцией, и последние события вряд ли отразятся на них.
Жаркие кухонные споры живших в Шанхае русских не утихали до самой ночи. Америка и Англия вступили в войну, но что это сулит русским беженцам? Некоторые думали, что война закончится быстро, японцев вытеснят с китайской земли и жизнь снова станет спокойной и сытой. Другие пророчили катастрофу мирового масштаба. Слухи и домыслы плодились, и никто ничего не знал наверняка. Представителей союзных наций, американцев и англичан, обязали носить специальные повязки, по которым их можно было легко узнать. Но если, японские власти хотели таким образом унизить их, добились они совершенно противоположного результата. Лишенные родины и гражданства русские на Авеню Жоффр смотрели на них с завистью, ибо те, хотя и были врагами японцев, занимали особое положение, поскольку имели паспорта. Никогда еще различие между «они» и «мы» не было таким явным.
В доме № 309 на Рю Кардинал Мерсье в квартире доктора Сергея Антоновича Ефимова важные новости вызвали сильнейшее беспокойство, потому что Надя первым делом подумала о Михаиле и его работе в американской фирме. Если его друга и покровителя Уэйна Моррисона интернируют, а фирму закроют, чем ему зарабатывать на жизнь? Родители его умерли, и Надя за это время успела привязаться к веселому молодому человеку, как к родному сыну.
На ее жизни последние политические коллизии никак не отразились. Надя продолжала переписываться с Верой, которой все-таки удалось переслать им мебель. Оставив несколько любимых предметов, большую часть Надя продала по дешевке, потому что их квартира и так была вся заставлена, как и апартаменты Марины. Среди прочего она оставила дубовый стол с откидной крышкой, за которым любила сочинять стихотворения. В Шанхае Надя уже обрела своих почитателей. Ее сочинения печатались в «Заре» и в литературном журнале «Мысль и искусство», к тому же они продолжали публиковаться и в харбинском «Рубеже». Надя стала уважаемым членом литературного кружка, который собирался каждую неделю. Она и дочери предлагала присоединиться к ним, но Марина приходила лишь изредка, и всегда ее сопровождал верный Миша. Наблюдая за этой парой, Надя с грустью думала о том, осознает ли Марина, как сильно любит ее Михаил.
А что до нее самой, то Надя продолжала скрывать свои чувства к человеку, чьи письма приходили на адрес Марины. Она читала и перечитывала их, закрывшись у себя в спальне. Почему-то она чувствовала, что нужно продолжать хранить эту тайну от Сергея даже сейчас, когда они живут в Шанхае, а Алексей где-то в Маньчжурской тайге. Быть может, ей просто была неприятна мысль о том, что придется, стоя лицом к лицу с братом, объяснять ему, что любовь ее ничуть не угасла и что она все еще лелеет мечту зажить своей жизнью. Пока в подобном разговоре не возникло крайней необходимости, Надя держала свои мысли при себе.
Письма Алексея были трепетны и страстны, он писал о том, как мечтает о встрече и как ему одиноко. И не оставлял надежды переехать в Шанхай. «В конце концов, – писал он, – я все еще силен и здоров. Что может помешать мне продавать мех в Шанхае?» Но Надя опасалась поддерживать его в принятии этого решения. Она полагала, что теперь, когда против Японии ополчились союзные силы, конец войны не за горами и вскоре они вернутся в Харбин.
Но шли недели и месяцы, а война только набирала обороты, и в 1943 году французы были вынуждены передать концессию китайскому правительству. Это, в свою очередь, означало, что отныне японцы контролируют весь город. И те не замедлили проявить свое присутствие. На крыше здания пансиона «Астрид» и в других стратегически важных точках города появились зенитные орудия, был введен строгий комендантский час.
Кроме того, Надю стал беспокоить Сергей. Появилась в нем какая-то непонятная ей отстраненность, он словно потерял вкус к жизни. Брат перестал заниматься исследованиями и сократил часы приема пациентов. Все чаще и чаще он стал наведываться в игорные клубы Нантао. У Нади кошки скребли на душе.
– Сережа, это твое увлечение не доведет до добра. Что с твоими исследованиями?
Сергей вздохнул.
– Мне это уже неинтересно, Надя. Мне хватает работы в больнице и своих пациентов. У нас достаточно денег, чтобы жить и платить за квартиру, чего еще нам желать?
Надя колебалась целую минуту, но потом все же решилась спросить:
– Есть вести из Красного Креста?
Сергей покачал головой.
– Я не хочу больше об этом говорить. Я устал тянуться за несбыточной мечтой и каждый раз получать по рукам. – Помолчав, он продолжил: – Эсфири больше нет. Странно, правда? Но я уже смирился с этой потерей. Так проще.
Но Надя не поверила ему. Не раз она заставала его с аккуратной пачкой писем из Красного Креста, которые он быстро прятал в ящик стола, когда сестра входила в комнату. Теперь она была намерена не сдаваться.
– Сережа, ты знаешь гетто для немецких евреев, которое японцы устроили в Хонкоу? Раз уж теперь всем евреям полагается жить в одном районе, может быть, там поспрашивать? Вдруг кто-нибудь знает.
– Это очередной тупик, – отрубил Сергей. – Что могут немецкие евреи, большинство из которых даже по-русски не говорит, знать о какой-то еврейке из Советского Союза? Повторю еще раз, – напористо произнес он, – отныне я прошу тебя не упоминать имени Эсфири в моем присутствии. Я считаю, что она умерла… – Голос его дрогнул, но он справился с чувствами и продолжил уже бесстрастно: – Я всегда буду любить ее, но теперь мне спокойнее о ней просто вспоминать.
Под сочувственным взглядом Нади он прибавил:
– Двадцать пять лет я писал письма в Красный Крест, пытаясь разыскать ее, и все впустую. Ты должна понимать, как это влияет на человека. Настало время смириться и принять истину – ее мы больше не увидим.
Надя так не считала. Она всегда была оптимисткой и не теряла надежды, что в будущем все будет хорошо, каким бы скверным ни было настоящее, даже когда эту надежду приходилось выискивать в самых глубоких уголках души. Она с тревогой наблюдала за тем, как ее брат все больше впадает в уныние. Он исхудал и стал быстро уставать.
– Ты здоров, Сережа? На тебе лица нет.
– Кажется, я заразился спру[20]20
Спру – заболевание неизвестной этиологии, проявляющееся в нарушении кишечного всасывания, широко распространено среди коренного населения Индии, Дальнего и Среднего Востока, стран Карибского бассейна, уроженцев Южной Африки и т. д. Спру может также поражать европейцев, переселившихся в эти страны, а его признаки могут сохраняться в течение многих лет. (Примеч. ред.)
[Закрыть] в легкой форме.
Надя встревожилась.
– Это не то же, что дизентерия?
– Симптомы те же, но я не сомневаюсь, что скоро поправлюсь.
– Тебе нужно больше отдыхать. Ты можешь отказаться от еще нескольких пациентов?
– Я не хочу, чтобы у нас стало еще меньше денег. К тому же пока я не чувствую в этом необходимости.
– Не согласна. У тебя появилось бы несколько лишних часов на отдых. А насчет денег – я с радостью занялась бы ремеслом, которому обучилась в Харбине. Мне всегда нравилось шить. Знаешь, мне даже хотелось бы попробовать заняться этим сейчас.
Наде удалось убедить Сергея сократить часы работы с пациентами, а сама она стала принимать заказы на перешивку одежды, подумывая в будущем создавать собственные модели. Впервые в жизни она делала что-то за плату, и это придало ей ощущение собственной нужности и уверенности в себе. Поэзия хороша для души и разума, и Надя не собиралась от нее отказываться, но на жизнь стихотворениями не заработаешь.
Однако ее радость омрачалась нервозностью и постоянной раздражительностью, которые с недавних пор она стала замечать в Марине. Окончив школу медсестер, дочь устроилась на практику в русский госпиталь на Рут Мареска. Сергей как-то сказал Наде, что восхищается тем, как директор госпиталя поддерживает высочайший уровень работы и идеальный порядок в больнице. Как приятно, что ее дочь учится под началом такого специалиста. Плохо лишь то, что Марина с ходу ушла в работу с головой, как будто позабыв обо всем на свете. Надя считала, что заработки Рольфа позволяют им не испытывать нужды ни в чем, и потому объясняла подобное рвение дочери желанием забыться, спастись от какой-то засевшей глубоко внутри печали. Все больше времени Марина проводила не в пятикомнатной квартире на Авеню Хейг, а в госпитале, ухаживая за больными, или в Нантао, китайском секторе города, где напрочь отсутствовала санитария и процветала преступность.
Надя не понимала безразличного отношения Рольфа к работе жены, потому что это шло вразрез с его требовательным характером. Впрочем, сам он тоже бывал дома достаточно редко, засиживаясь в консульстве допоздна. Слава Богу, хоть Михаил часто ходил с Мариной в Нантао!
Повода заговорить наконец с дочерью о том, что ее тревожит, все не представлялось. Весной 1943 года Надя заметила, что глаза Марины совсем потухли, во взгляде появилась отрешенность, которой никогда там раньше не бывало, и решила, что пора во всем разобраться.
Однажды майским днем Надя вышла из дому и направилась к Авеню Хейг. Все утро она просидела за своим «Зингером», и теперь ей было приятно размять ноги и подышать свежим весенним воздухом. Она специально подобрала время, когда Рольф все еще был на работе, а Марина должна была уже вернуться из больницы. Рядом с пансионом «Астрид» на два квартала растянулась очередь за сахаром. В городе давно уже не хватало еды, а цены стремительно росли. К счастью, Надя на прошлой неделе уже выстояла очередь за маслом и мукой, оставив уборку дома на старую китаянку-горничную.
Заставив себя не смотреть на китайских нищих и попрошаек, выставлявших напоказ свои уродства и язвы, зараженные личинками мух, она медленно прошла квартал до Авеню Жоффр.
Там европейцы снова перестали различаться между собой, потому что повязки на руках уже не носили – после того как японцы переселили всех американцев и англичан в район Пуду и на другой стороне Хуанпу. Таким образом Уэйн Моррисон оказался в лагере, который представлял собой не более чем квартал неотапливаемых бараков. И Михаил потерял работу. Надя улыбнулась. Какой же он все-таки молодец! Предприимчивый молодой человек, не колеблясь, переехал из своей благоустроенной квартиры в дешевый пансион, за считанные дни освежил на курсах свои знания французского и вскоре уже работал бухгалтером в престижной фармацевтической фирме «Оливье-Чайн», расположенной недалеко от Банда. Каждое утро, добираясь до работы, он проезжал четыре мили на велосипеде.
На углу Авеню дю Руа Альбер и Авеню Жоффр Надя остановилась, чтобы купить с лотка несколько помело для Сергея. Продолжила путь она по Жоффр, не захотев срезать по Рут Лортон, чтобы не напоминать себе о том, в каких ужасных условиях они жили, когда только приехали в Шанхай.
Погода в тот день стояла теплая, и улицы были полны людей – европейцев и китайцев. Японцев в этой части города видно не было, но их влияние чувствовалось повсюду: в быстрых шагах прохожих, в длинных очередях за продуктами, в пустеющих улицах по ночам. Нацистов гораздо чаще можно было встретить в ресторанах, театрах и частных клубах. Несмотря на то что активного участия в управлении городом они не принимали, из-за их высокомерия и заносчивости остальные европейцы предпочитали держаться от них в стороне.
Надя задержалась у кофейного магазина. Пока она стояла, наслаждаясь витающим у открытой двери ароматом и рассматривая витрину, вдали раздался вой сирен. Женщина ненавидела этот истошный вой, загоняющий людей под землю. Союзники не бомбили районы, где жили иностранцы, но было несколько случаев, когда зенитчики случайно ранили людей. Надя ускорила шаг и посмотрела вверх на растянувшийся по небу ряд самолетов, серебром поблескивающих на солнце. Она не испугалась – напротив, ей захотелось протянуть руки к этим далеким стальным птицам, несущим надежду на освобождение от японского ига.
Но через несколько мгновений, когда она была рядом с большим домом на углу Рут Сейзунг, прямо над ней раздался звон разбитого стекла, и, подняв голову, Надя замерла. Из выбитого окна на третьем этаже, точно в замедленном кино, на нее сыпались прозрачные осколки. Надя бросилась к стене, ударившись лицом о грубые камни. Боль была мгновенной и острой. Она выхватила из сумочки носовой платок, прижала его к щеке, и в этот самый миг один из осколков упал ей на руку, распорол коричневый свитер и порезал запястье. Кровь проступила через шерстяной рукав, и чуть ли не впервые в жизни Надя запаниковала. Руки, ее рабочий инструмент, не должны были пострадать, тем более сейчас, когда у нее появилось много заказчиков. Прижав к ране платок, она бросилась бежать.
Лишь после того, как Марина перевязала ее запястье и заверила мать, что рана неглубокая, Надя смогла расслабиться за чашкой травяного чая и впервые признаться дочери, насколько важной для нее стала работа. Несколько минут они говорили о частых воздушных налетах, о нехватке продуктов, о комендантском часе. Потом Марина сдвинула брови и пристально посмотрела на мать.
– Мама, ты обычно в такое время не приходишь. Не хочу показаться грубой, но мне нужно навестить одну больную семью в Нантао, и сейчас Михаил должен за мной зайти. Ты хотела о чем-то определенном поговорить?
Видя, как замялась мать, Марина прибавила:
– Может быть, я что-то могу для тебя сделать?
Холодные нотки в ее голосе не остались не замеченными Надей. Дочь явно не была настроена откровенничать с матерью. Надя опустила ложечку и посмотрела Марине прямо в глаза, но увидела в них лишь настороженность, отнюдь не располагающую к открытому разговору.
– Ты не оставляешь мне выбора. Придется говорить напрямую, – промолвила Надя, решив идти ва-банк. – За последние три года ты очень изменилась, Марина. Ты постоянно напряжена, всегда замкнута в себе и слишком много работаешь. Что происходит?
Марина не ответила сразу, и Надя продолжила:
– Ты что-то скрываешь от меня! Марина, я не только твоя мать, но и, надеюсь, твой друг. Я пришла для того, чтобы узнать, могу ли я чем-то тебе помочь или хотя бы выслушать тебя.
– Твое поколение, мамочка, слишком впечатлительное. У меня все хорошо. Да и что может случиться? – Нервные пальцы Марины выдавали волнение, которое она пыталась скрыть за ровным голосом.
Надя, расстроенная непокорностью дочери, наклонилась вперед и прикоснулась к ее руке.
– Прошу тебя, Марина, поговори со мной!
Та сжала губы и твердо покачала головой.
– Ты ищешь беду там, где ее и в помине нет. У меня есть муж, который обеспечивает меня всем, что только можно пожелать, хотя сейчас идет война и в городе не хватает продовольствия. У нас много знакомых, и у меня есть работа, которую я люблю. Чего мне еще желать?
– Мне показалась, ты упустила одну важную вещь – любовь. Как у вас с Рольфом?
– У нас все отлично! – Ответ Марины был слишком быстрым и эмоциональным. – Рольф любит меня, а я люблю его. Если честно, мне не нравится, что ты вмешиваешься в нашу личную жизнь. Мне недавно исполнилось двадцать два, ты помнишь об этом? Я вполне могу сама о себе позаботиться. – Марина говорила быстро и раздраженно.
– Ну, не расстраивайся, милая, – ласково произнесла Надя. – Я просто хотела помочь.
– Спасибо за заботу, – ответила Марина чуть более спокойно, – но тут правда не о чем говорить. Просто я тороплюсь, чтобы не возвращаться из Нантао по темноте.
Надя встала.
– Пожалуйста, будь осторожна. Если вечером тебя кто-нибудь встретит… Мало ли кто шляется по улицам в такое время! – Надя поцеловала дочь в щеку. – Спасибо, что руку перевязала.
– Слава Богу, рана несерьезная, – улыбнулась Марина.
Надя кивнула и сказала:
– Марина, что бы ни случилось, помни: я люблю тебя!
– Знаю, знаю… Ты так и не смирилась с тем, что я вышла за Рольфа, а не за Михаила. Пожалуйста, давай больше не будем об этом говорить.
– Я рада, что Миша придет, – сказала Надя. – Я умерла бы от волнения, если бы ты пошла в Нантао одна. – Ее слова заглушил громкий звонок в дверь. Марина впустила Михаила, и его широкая улыбка, казалось, осветила темную прихожую.
– Вы-то мне и нужны, – сказал он, целуя руку Нади. – Я заходил к вам домой, но Сергей Антонович сказал, что вы сюда пошли.
Михаил взял ее вторую руку и посмотрел в глаза.
– Надежда Антоновна, у меня для вас новости. Знаете, кого я у себя принимал? Графа Персиянцева. Он приехал в Шанхай две недели назад.
Надя схватилась за сердце, покачнулась и прислонилась к стене. Михаил махнул Марине, чтобы она принесла стул. Когда Надя села, он продолжил:
– Познакомились мы с ним в Харбине, когда у Марины был медовый месяц, и с тех пор переписываемся. Приехав сюда, он решил не сообщать вам о себе, пока не найдет работу. Теперь он работает в магазине мехов на Бабблин-Уэлл-роуд. Вчера он переехал в собственную квартиру на Авеню Фош и попросил меня передать вам, что он в Шанхае.
Михаил запустил руку в карман и достал сложенный листок бумаги.
– Вот его адрес и телефон.
Надя взяла помятый листок дрожащей рукой и уставилась на него в изумлении. Господи, как же это неожиданно! Точно снег на голову! Теперь нужно привыкать к тому, что он в Шанхае, совсем рядом, что он любит ее так сильно, что оставил свое прибыльное дело в Маньчжурии, чтобы быть с ней, что он снова обнимет ее… Щеки покраснели, потом жар разлился по всему телу. Алексей! Здесь! Ждет ее! Боже, как же ей хочется поскорее увидеть его! Что он скажет? Что скажет она? От круговерти мыслей у Нади закружилась голова.
На улице она попрощалась с молодыми людьми и смотрела им вслед, пока они не свернули с Рут Сейзунг на Рю Ратард. Все еще ошеломленная неожиданной новостью, она слушала затихающий голос Михаила и тихий смех Марины. Почему, почему Марина не выбрала Мишеньку? Надя отдала бы все на свете за то, чтобы рядом с ее единственной дочерью был этот добрый и нежный человек, а не холодный, отстраненный немец. Михаил любил бы ее сильно и трепетно. И как может Марина ничего не замечать? Впрочем, сейчас не время думать об этом. В эту минуту ей хотелось в полной мере насладиться собственным счастьем, ведь здесь, за углом, ее ждет любимый. Но сперва ей нужно вернуться домой, предстать перед Сергеем и притвориться, что ничего не случилось.
Всегда, всегда она скрывала свою тайну от Сергея. Как долго она собирается оберегать его? Все хорошо в меру. Нужно рассказать ему об Алеше и о своей любви, которая выжила и ничуть не увяла за все эти годы. Настало время Сергею принять это.
Надя решительно развернулась, села на трамвай и поехала домой.
