Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)
Погруженные в свои мысли прохожие спешили по замерзшим улицам, проходили мимо, не замечая ее и даже не догадываясь о ее существовании. Надя побежала, не разбирая дороги, и остановилась, лишь когда оказалась на запруженной людьми площади перед Исаакиевским собором. Там она повернулась спиной к его золотому куполу. Теперь этот храм стал частью истории с Алексеем, и она никогда больше не войдет туда.
Как глупо искать одиночества в толпе. Ее охватило сильнейшее чувство утраты. Сама природа, казалось, настроилась против нее, ибо обычно пасмурный февральский день вдруг сделался невыносимо ясным и ярким. Сегодня Надя была бы рада тучам и их гнетущей мрачности, столь подходящей к ее настроению. Ее переполняли чувства. Какое из них было сильнее – унижение или боль оттого, что тебя отверг мужчина, которого ты любишь? Этого она не знала.
Хуже всего была злость. Бессмысленная злость на саму себя. Она отказывалась увидеть очевидное. Она, которая полагала себя такой взрослой! Как унизительно было закрывать глаза на подсказки здравого смысла и обманывать себя удобной ложью. Самой болезненной оказалась бессильная ярость. Сколько сил было истрачено на самобичевание!
Дома труднее всего было за обеденным столом, когда приходилось выслушивать рассказы отца о последних сплетнях из дворца Персиянцевых или изображать интерес, когда Сергей произносил свои политические диатрибы. Как-то раз за обедом Надя услышала, как отец обмолвился о том, что граф Алексей вернулся на фронт. Удивительно, но от этого известия ей стало легче. Пока Алексей оставался в городе, она чувствовала его присутствие в воздухе, которым дышала, в пище, которую ела; чувствовала на себе его неустанное внимание, когда видела терпеливо ожидающий на их обычном месте экипаж; догадывалась, что на почте скапливаются письма. Теперь она могла собраться с мужеством и прочитать их, не боясь поддаться на содержащиеся в них мольбы. А потом, быть может, когда-нибудь настанет день, когда у нее хватит сил встретиться с ним снова.
Собрав со стола пустые тарелки из-под супа, она вернулась назад с горячим мясом. Руки ее автоматически выполняли привычные движения, но мыслями она была далеко. Надя посмотрела на отца, который с рассеянным видом накалывал на вилку кусочек жареной говядины.
– Раньше старый граф, – сказал он, – был огражден от правды жизни и даже не подозревал о ее существовании. Война все изменила.
Сергей бросил нож на стол, и тот звонко ударился о его тарелку.
– Папа, ты удивляешь меня! Как ты можешь такое говорить?! Да все, чем он занимался, – это объезжал деревни и своих поместьях да прогуливался из дворца в свой дом здесь же, в Выборге.
– Теперь граф знает, как живут бедняки, и не сидит сложа руки. Несколько раз в году он кормит нищих у себя во дворце. И главное в этом то, что он делает это для себя, без шумихи. Ему не нужна похвала. Это настоящая благотворительность.
Губы Нади сжались. Бедный папа, что случилось с ним? С возрастом он стал таким мягкотелым, он видит только то, что отчаянно хочет видеть. Граф не афиширует свою благотворительность, он сказал? Ну конечно! Однако вовсе не из скромности, как наивно полагает отец. Боже сохрани, чтобы при дворе узнали об их слабостях: отец, подкармливающий нищих, и сын… Впрочем, свою точку зрения она не стала высказывать.
Письма, которые Надя забрала на почте, подтверждали ее мысли. Мучительные мысли. Да, именно такими они были – мучительными. Алексей умолял ее вернуться, взывал к ее чувству долга перед солдатом, который может по воле судьбы лишиться жизни в любую минуту, просил о жертве, но ни слова не говорил о том, что готов пожертвовать чем-то сам. Надя почувствовала себя оскорбленной. Неужели он считает ее настолько легковерной, чтобы думать, будто она поддастся на его пошлые призывы?
Надя не уничтожила письма. Читая и перечитывая их, она произносила тихонько его слова и чувствовала удовлетворение от осознания того, что оказалась сильнее. Никогда она не согласится встретиться с ним снова. О Боже, дай силы, чтобы исполнить это намерение! Возможно, к ее любви примешалось восхищение окружающим его блеском, затуманивающим глаза? Быть может, она не смогла устоять против его светского очарования? Ей нужно убедить себя в этом. У нее нет другого выхода.
Постепенно она начала по-другому воспринимать свой дом. Если раньше вся ее душа бунтовала против его запахов и мещанской обстановки, бросавшейся в глаза в каждом углу, то теперь ощущение того, что здесь ей знакома каждая мелочь, наполняло душу Нади приятным теплом. Она снова заинтересовалась подпольной деятельностью брата и при случае даже помогала Эсфири сочинять воззвания к народу. Она скучала по Вадиму, и, когда однажды спросила о нем Сергея, тот пожал плечами и сказал:
– Я его часто вижу, просто к нам он в последнее время не заходит. – Потом, посмотрев на нее подозрительно, брат спросил: – Ты что, поссорилась с ним?
По непонятной причине щеки Нади вспыхнули.
– Почему это я должна с ним ссориться? Он хороший друг.
Раз или два она как будто замечала «друга» на улице, но он словно куда-то исчезал, как только она начинала присматриваться, поэтому Надя приписывала эти видения своему воображению.
Походы на почту превратились в своего рода ритуал. Хотя письма теперь приходили не так часто, они были все такими же пылкими и в каждом из них Алексей отчаянно молил дать ему знать, что она все еще любит его. Надя отказывала ему в этом утешении. А однажды почтальон за окошком номер сорок три сказал, что для нее ничего нет. Казалось бы, она должна была почувствовать облегчение оттого, что он наконец сдался, однако Надя, наоборот, слегка расстроилась и даже обиделась. Когда она вышла с крытого двора на Почтамтскую улицу, ее окликнул Вадим.
– Надя, привет! Проводить тебя?
Вот так просто! После нескольких недель отсутствия, без всяких объяснений он приветствует ее, будто они расстались только вчера. Надя улыбнулась. Невозможно было видеть его заразительную улыбку и оставаться хмурой. И она в одну секунду перестала быть одинокой. Близость Вадима согревала, и впервые за многие недели Надя снова почувствовала себя живой частью этого мира.
– Мы дома скучали по тебе. Где ты пропадал?
Он бросил на нее виноватый взгляд.
– Не хотел навязываться. Но я наблюдал за тобой.
На него невозможно было сердиться, но Надю охватила паника. Как давно он за ней наблюдает? Что успел увидеть? Однако ей удалось сохранить внешнее спокойствие.
– Не знала, что вдобавок ко всем твоим талантам ты еще и сыщик, – колко обронила она.
Вадим покачал головой.
– Вовсе нет. Просто, видя твои частые и, можно добавить, бессмысленные блуждания по городу, я понял, что у тебя что-то произошло. Еще я догадался, что тебе нужно какое-то время побыть одной.
Она внимательно посмотрела на него.
– А теперь ты считаешь, что мне нужна компания?
Он энергично закивал.
– Да. Скажи, что я не прав, – и я снова исчезну. Только, прежде чем ты дашь ответ, позволь мне сказать кое-что. Если тебе плохо, приходит время, когда друг может… – он помедлил, подбирая нужное слово, – …поддержать. Я хочу, чтобы ты подумала об этом.
Он знал! Каким-то образом Вадим знал о том, что с ней происходило. Мысли Нади закружились в стремительном хороводе, и щеки стыдливо зарделись. Вадим, словно не заметив этого, нежно взял ее за руку и повел за собой через Исаакиевскую площадь к гостинице «Астория», которая занимала элегантное угловое здание.
– Была когда-нибудь внутри? – спросил он, и, хотя подобный вопрос был несколько бестактным, поскольку касался ее положения в обществе, Надя не обиделась.
– Нет, но хотела бы посмотреть.
Как хорошо, что с Вадимом можно было держаться свободно и не прикидываться светской дамой. Когда она почувствовала, что может быть собой, у нее точно гора с плеч свалилась!
Они вошли в просторное фойе. Ресторан расположился справа от них – внушительных размеров красивое помещение с высокими потолками, хрустальными люстрами и белоснежными скатертями. Между столиками бесшумно проплывали официанты, и разговоры велись приглушенными голосами. Вадим постоял какое-то время в дверях, давая ей возможность осмотреться, потом повел в другой конец коридора, где в большом круглом помещении у окон были расставлены удобные кресла с письменными столами. Кресла были обиты шелком мягких зеленых и голубоватых оттенков, что придавало залу воздушность. Однако, когда Вадим предложил ей сесть и поговорить, Надя отказалась. Она не будет изображать из себя ту, кем не является на самом деле! Больше она не станет пересекать границы своего мира.
По улице шли молча. Потом Вадим сказал:
– Надя, я никогда не хотел вторгаться в твою личную жизнь, но хочу сказать тебе одну вещь, которую лучше услышать от друга, чем от кого-то из семьи. Все, что случается с нами, не проходит даром. Вся наша жизнь – это долгий и непростой урок, и самое сложное в этом то, что понимать его всегда приходится самому. Поэтому я не стану тебя утешать или что-то советовать. Я только хочу, чтобы ты знала: верный друг, тот, кто всегда будет на твоей стороне, может помочь, как никто другой. А мы ведь с тобой друзья, правда? – Он немного наклонился и с улыбкой заглянул ей в глаза.
– Нечасто встретишь человека, который предлагает дружбу, не задавая вопросов. Спасибо тебе, Вадим.
– Мне так больше нравится, – жизнерадостно сообщил Разумов. – Так проще.
Мало-помалу смущение покинуло Надю, и впервые за несколько недель ей показалось, что затуманенное солнце светит прямо на нее.
Глава 14
После разрыва с Алексеем минул год. Теперь шел март 1916 года. Уже несколько месяцев Надя посещала «беседы», где они с братом часто встречались с Вадимом и Эсфирью. Все четверо работали вместе, но Надя присоединилась к ним не из-за того, что была предана делу революции, а, скорее, по дружбе. Правда энтузиазма у нее поубавилось, когда она увидела, в какой горячке проходят встречи, почувствовала висящую в воздухе ненависть ко всем, кто имел достаток или занимал хоть какое-то положение в обществе. Она с тревогой наблюдала за тем рвением, переходящим в фанатизм, с которым Сергей и Эсфирь отдавались своей работе. Голова к голове, с напряженными лицами они склонялись над разложенными на столе воззваниями и разбирали каждое слово так, словно от него зависела их жизнь. Еще Надя чувствовала, что Вадим тоже не относится к их занятиям слишком серьезно и бывает на «беседах» по той же причине, что и она.
Когда листовки были готовы, Надя и Вадим относили их студентам и рабочим, которые переправляли их в специальные центры распространения. Во время этих долгих прогулок по улицам Петрограда Надя и Вадим сблизились. Она уже меньше зависела от Сергея и теперь все больше времени проводила с Разумовым, наслаждаясь его теплотой, спокойной мудростью и очевидной благосклонностью к ней. С ним она чувствовала себя в безопасности, и постепенно уважение к молодому адвокату переросло в более глубокое чувство, которое она подсознательно принимала за дружескую любовь.
Надя с детства писала стихи и даже получила некоторую известность в литературных кругах. Вадим одобрял и всячески поддерживал ее талант.
– Не знаю, как ты, – сказал он однажды, когда они шли по улице с очередным тиражом листовок, – но я считаю, что со всей этой подрывной деятельностью… В общем, мы занимаемся не тем, чем нужно. Тебе лучше полностью посвятить себя поэзии. Когда идет война, стране нужно единство. Одно дело поддерживать либеральную мысль, и совсем другое – призывать к свержению монархии. Эсфирь больше всех рискует. Она ходит по заводам, агитируя рабочих, и рано или поздно полиция поймает ее на горячем.
Надя вздрогнула.
– Не понимаю я своего брата. Я думала, он попробует как-то повлиять на нее.
– Сергей втрескался в нее по уши. Ему трудно быть объективным. Я на днях пытался его вразумить, но куда там! Он не понимает всей опасности. Не понимает того, что прошлое имеет свойство всплывать в самое неподходящее время. Эсфирь могут обвинить в антиправительственной деятельности, даже если она перестанет этим заниматься.
Поглощенная работой, деля время между ведением домашнего хозяйства и общением с друзьями, Надя тем не менее не могла отделаться от мыслей о прошлом. Теперь она понимала, что всегда будет любить Алексея и что надеяться можно лишь на то, что со временем боль, которая преследует ее повсюду, утихнет. Здравый смысл подсказывал, что ей стоит избегать некоторых районов города, однако какой-то живущий в ней бесенок подтрунивал над ней, заставляя ходить их тропинками в саду.
Однажды поздним вечером какое-то особое мерцание в воздухе принесло с собой обрывки слов, шепот воспоминаний. Надя увидела в тени вяза свободную скамейку и присела, вслушиваясь в музыку природы. Легкий ветерок коснулся ее шеи, поиграл локонами и нежно прошептал в ухо: «Наденька…»
Его голос! Боль горячей волной пронеслась через все ее тело, и у нее перехватило дыхание. Горечь и мука успели спрятаться, притаиться, а любовь? И вдруг блеклый полуденный воздух наполнился звуками, словами и даже запахом мужчины, которого она все еще любила.
Надя тихонько вскрикнула, схватилась за живот и согнулась, чтобы избавиться от непрошеной боли. Ей подумалось: «Мне придется нести груз этой любви до конца жизни». Она яростно сжала кулаки. А что, если они снова встретятся? Сможет ли она устоять против своего чувства? По ее телу прошла дрожь. Тихий голос подсказал: «Беги из сада, Надя, твои воспоминания еще слишком свежи».
Неожиданно наверху, в кроне дерева, раздался оглушительный щебет воробьев и дроздов. Сердце Нади заколотилось, она вскочила и побежала к выходу. Но не успела девушка пройти и нескольких шагов, как чуть не столкнулась с Вадимом, Сергеем и Эсфирью.
– Я знал, что найду тебя здесь, сестренка, на твоем любимом месте. Хорошо, что мы тебя застали. Ты, кажется, собиралась уходить?
– Собиралась, – кивнула Надя, начиная приходить в себя, но, увидев, что Вадим рукой загораживает ей дорогу, добавила: – Но у вас, похоже, на меня свои планы.
– Не совсем, – ответила Эсфирь и с нетерпением посмотрела на Вадима.
Сергей взял сестру за руку.
– Давай найдем место потише.
Они нашли пару скамеек в высоких зарослях сирени. Вадим сел рядом с Надей, накрыл ее руку ладонью и посмотрел на Эсфирь.
– Итак, для чего вся эта конспирация?
– К счастью, вести добрые. Действия царя льют воду на нашу мельницу. – Глаза Эсфири заблестели, и Надя встревожилась: рискованно воспринимать все так однобоко. Нужно заставить Сергея увидеть опасность.
– Новости из деревень текут рекой, – торопливо продолжала Эсфирь. – Повсюду разруха. Вы знаете о Распутине и его оргиях, об этом весь Петроград говорит. Никто ничего не делает для того, чтобы улучшить состояние транспорта, продовольствие в города не завозится. Рабочие и крестьяне уже готовы поднять бунт против царя и правительства.
«Она похожа на черного лебедя», – подумала Надя, рассматривая туго скрученные блестящие волосы Эсфири, ее пылающие глаза. Даже ее черное пальто, отделанное фаевыми лентами, выглядело мрачным.
– Но это еще не все, – продолжала тем временем Эсфирь. – Нам нужно где-то разместить представителей земств, которые скоро приезжают в Петроград. Они возглавят наше движение. Эти люди лучше всего понимают болезни государства и знают, как их излечить. Может, кого-нибудь поселим в твоей квартире, Сергей?
Тот заколебался.
– Я бы рад помочь, но мой отец – семейный врач Персиянцевых, не стоит привлекать к нему внимание революционеров.
– Я думала, твой отец на нашей стороне, – не скрывая досады, протянула Эсфирь.
– Он консерватор, – ответил Сергей, посмотрев на Вадима, который только кивнул и крепче сжал руку Нади.
Та тоже покосилась на Вадима. Наверное, ему были небезразличны отношения Эсфири и Сергея. Ей было приятно осознавать, что их мысли совпадают. Неожиданно Надя почувствовала, как по ее телу разливается тепло, и отчего-то заволновалась.
– Да и кроме того, – сказал Сергей, – у отца ведь практика, у нас дома бывает слишком много пациентов, поэтому сохранить наши действия в тайне не удастся. – Он взял Эсфирь за руку. – Пойдем, я помогу тебе с листовками.
Надя проводила их взглядом. Она не сомневалась, что Сергей влюблен в Эсфирь. Ей это нравилось, потому что, не одобряя крайних взглядов последней, она восхищалась ее внутренней силой и целеустремленностью.
– Надя, давай посидим немного, – предложил Вадим. – Я ведь пришел специально, чтобы поговорить с тобой.
Надя сложила руки на коленях и посмотрела на него с любопытством, гадая, что он хотел ей сказать. Вадим всегда действовал на нее успокаивающе, был добрым и отзывчивым, но порой проявлял скрытность, и это беспокоило ее. Он никогда не говорил ей, что ему известно о ее жизни или о чем он догадывается, и никогда не позволял себе лишнего. На любые осторожные вопросы отвечал шуткой. Только сейчас в лице его было что-то такое, чего Надя никогда прежде не видела. Она всмотрелась повнимательнее н, когда их глаза встретились, едва не ахнула. Знакомая маска исчезла, и в карих глазах Вадима засветился новый свет: не дружеская расположенность, но мужская любовь к женщине.
– Я люблю тебя, Надя, – спокойно начал он. – Люблю тебя уже давно и думаю, что ты об этом догадываешься. Я не мастер говорить, слова всегда мешают мне и сообщают совсем не то, что я хочу сказать. – Он неожиданно взял ее за руки. – Выходи за меня, Надя. Мы с тобой так похожи. Мы оба одиноки, хоть и по разным причинам. – Он озорно улыбнулся. – С Сергеем и Эсфирью мы оба сотрудничаем, потому что они нам нравятся как люди, а вовсе не из-за веры в их дело, признайся! – Он сжал ее руки и нежно покачал. – Выходи за меня.
Надя в этот миг пережила тысячу разных чувств: удивление (как же она могла быть так слепа?), душевную боль и… удовольствие. Она не могла понять, из-за чего по ее телу проплыла сладкая теплая волна, ведь ответ возник в ее сердце мгновенно.
– Вадим, у меня никогда не было друга, которого я любила бы больше, чем тебя, – начала она, отчаянно подыскивая слова попроще. – Ты мой самый лучший друг, и я тебя очень люблю, но я не смогу полюбить тебя страстно, нежно. Понимаешь…
Вадим быстро поднял руку, останавливая ее.
– Не говори ничего больше, Надя. Слова ведь вечны, их легко произнести, но невозможно вернуть. Я многое знаю, а о том, чего не знаю, могу догадаться. Не волнуйся, – добавил он, заметив, что по ее лицу пробежала тень. – Я умею держать язык за зубами.
Вадим встал, сунул руки в карманы и пнул носком ботинка лежавший на земле камушек. Проследив за тем, как тот, подпрыгивая, откатился, Вадим повернулся к Наде.
– Нежная любовь. Что это такое? Скоротечная мечта. Такая любовь – как облако, Надя. Она существует очень недолго. Жизнь рано или поздно омрачит ее, превратит в обузу.
Надя к этому времени уже взяла себя в руки.
– Не знала, что ты такой философ.
– Вовсе нет. Я просто практичен. Чувство привязанности, любовь, основанная на взаимопонимании, – вот настоящий повод для брака. Без иллюзий. Что скажешь?
И она согласилась, потому что это показалось ей правильным, единственно правильным решением. А потом, когда он раскрыл объятия, Надя с радостью прижалась к нему. Быть рядом с ним было тепло и приятно. Она обвила руками его шею и встретила его губы своими. Его твердое тело прижалось к ней сильнее, обжигая ее своей сдерживаемой дрожью. Прядь его взъерошенных волос скользнула по ее лбу, и на это прикосновение где-то глубоко внутри нее откликнулись невидимые струны. Уже много месяцев ей не было так хорошо. Да, она могла выйти за Вадима, потому что любила его. Другая любовь останется, но будет сокрыта, и, хоть огонь еще не угас, он не запятнает ее чувств к Вадиму. В этом мать была права. Можно любить двоих одновременно. Но сейчас она должна сосредоточиться на этом, новом, счастье. Сережа и папа обрадуются. Удобно устраиваясь на груди Вадима, она закрыла глаза и улыбнулась.
У железных ворот Сергей обернулся, но Надю и Вадима не увидел. Ему было приятно, что его давний друг ухаживает за Надей, да и времени побыть с Эсфирью наедине из-за этого было больше. Им редко случалось оставаться одним, и теперь Сергеем овладело лихорадочное возбуждение. Какая странная, необычная женщина! Однако он всякий раз впадал в смятение и душевные терзания, когда она, бывало, вскользь упоминала о том, что не видит ничего зазорного в свободной любви.
Ее фанатичное рвение, ее упрямое желание мстить власти, допустившей убийство ее родителей и измывательство над ней самой, заразили Сергея своим ядом. И все же он считал, что в своем исступленном желании бросить вызов всему, что связано с условностями и традициями общества, она заходит слишком далеко. Сергей не мог примириться с подобным подходом к любви – сокровеннейшему из таинств человеческих отношений. Чем больше он думал об этом, тем сильнее желал Эсфирь. Загвоздка была в том, что он не знал, как ей об этом сказать. Он был совершенно неопытен в подобных вещах и не мог заставить себя признаться ей, что у него, тридцатилетнего врача, ни разу не было женщины.
Врач! Иногда он задумывался о том, хватит ли ему терпения заниматься врачебной практикой. Ведь недостаточно просто прописывать успокоительное или снотворное, ставить банки при бронхите или прослушивать грудь чахоточных пациентов. Кроме этого нужно выслушивать их жалобы и рассказы о своих бедах. Потому-то он при каждой возможности и сбегал в исследовательский институт. Сергей мог часами сосредоточенно наблюдать за колониями микробов. Некоторые из них были смертельно опасны, некоторые безвредны, но все требовали изучения. Это было его излюбленным занятием, и он мечтал о том, чтобы посвятить ему все свое время. Сейчас Сергей видел причину своей нелюбви к практическим занятиям медициной в неразрешимом внутреннем противоречии. Как врач он больше всего хотел лечить людей, облегчать их страдания, но одновременно с этим он понимал, что жестокость и смерть неизбежно сопутствуют революции.
Так он размышлял, дожидаясь Эсфирь у типографии. Наконец она вышла и вручила ему пачку листовок. Они шли молча, пока она не потянула его за рукав.
– Сергей, ты как будто не здесь, а где-то далеко. Мой дом уже рядом. Смотри не рассыпь листовки.
У ведущей во двор арки Сергея с Эсфирью приветствовал дворник, который, завидев их, прекратил мести улицу, оперся на метлу и стал разглядывать парочку.
– Он знает всех, кто живет в моем дворе. Не только жильцов, но и всех, кто к ним ходит, – сказала Эсфирь и с усмешкой добавила: – Тебя взяли на примету. Берегись!
Однако Сергея эта шутка не развеселила.
– По-моему, давно пора отменить обычай держать дворников. Вместо того чтобы наводить порядок, они гоняют мусор из угла в угол и сплетничают. Это может быть опасно.
Эсфирь пожала плечами.
– От них меньше вреда, чем от городовых.
Они вошли в подъезд через дверь в дальнем конце двора. Там было темно и скользко. На первой лестничной площадке Эсфирь положила свою пачку листовок на те, что держал Сергей, и открыла дверь коммунальной квартиры. Глаза не сразу привыкли к сумраку коридора. Наконец Сергей различил четыре двери с латунными замками и открытый проход в большую кухню с четырьмя столами и одной плитой. Он еще раз осмотрелся. Так и есть: четыре двери в коридоре, четыре стола и только одна плита. Сергей недоуменно повернулся к Эсфири. Она какое-то время смотрела на него, потом отвернулась и вставила ключ в замок своей двери.
– На плите четыре конфорки. Одна на семью, это… – Звук льющейся воды заглушил слова. Сергей развернулся и заметил молодого человека, вытирающего кран в большой ванной в противоположном конце коридора. И снова Эсфирь заметила его удивленный взгляд.
– Да, у нас строгие правила. Ванна общая, и каждый мост ее после себя. То же самое с туалетом.
Сергей поморщился. Для нее явно не существовало запретных тем. Это был первый раз, когда Эсфирь пригласила его к себе, и молодой человек стал с интересом осматриваться. Комната была довольно большой, с высокими потолками, но обилие мебели зрительно уменьшало ее размеры. Прямо посреди комнаты стоял огромный дубовый шкаф. К одному из фигурных выступов у него наверху была привязана веревка. Другой ее конец крепился к крючку на стене, и на этой веревке висело большое покрывало в клеточку, за которым, как догадался Сергей, располагалась кровать Эсфири. Сергей положил пачку листовок на большой письменный стол, отодвинув его единственное украшение – менору[7]7
Менора – семиствольный светильник, один из древнейших символов иудаизма. (Примеч. ред.)
[Закрыть], и сел на потертую коричневую плюшевую софу. Перед ним стояло два небольших столика, заваленных бумагами и книгами. Ни картин, ни даже фотографий в комнате не было.
Когда Эсфирь принесла из кухни кипяток и заварила чай, они сели за стол.
– У тебя есть фотографии родителей? – спросил Сергей.
– Во время погрома пропало все. Из того, что у нас было, это – единственное, что мне удалось сохранить. – Она указала на менору. – И то только потому, что на этом настаивал раввин. «У праведной девушки обязательно должна быть менора», – говорил он.
Сарказм в ее голосе был слишком явным, чтобы не заметить его. Сергей прикоснулся к ее руке.
– Тебя переполняет ненависть и жажда мести, я вижу это. Оставь в своем сердце место для любви.
Эсфирь не убрала руку.
– Душа умирает, когда ей становится все равно, а не когда она ненавидит. Пока я ненавижу, я могу и любить.
За разговорами о войне и ценах допили чай, потом начали раскладывать листовки по пачкам, чтобы позже разнести их по заводам.
Покончив с этим занятием, Сергей снова сел на софу.
– Ты думала о том, как будешь жить, когда отомстишь за родителей? – Он на всякий случай не упомянул об изнасиловании. – И когда мы поставим на колени правительство, которое ты так ненавидишь.
– У меня нет привычки злорадствовать. Я просто хочу, чтобы восторжествовала справедливость. А о том, что будет потом, я особенно не задумываюсь. Я уже говорила тебе, что хочу уехать в Америку.
– А как насчет личного счастья? Тебе никогда не хотелось встретить мужчину, который любил бы тебя, а не твое тело? – Ближе к этой болезненной и деликатной теме он подойти не осмелился.
Эсфирь медленно подняла на него глаза. Эти глубокие темные озера закружили его водоворотами нежности и увлекли в свои глубины. Такого раньше не бывало. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить зачастившее сердце.
– Каждому хочется быть любимым, – тихо произнесла Эсфирь. – Когда любовь становится важнее вожделения, это прекрасно, но и страшно.
– Как это? Почему страшно?
– Потому что это риск. Тот, кто принимает дар чьей-то любви и любит в ответ, становится уязвим.
– Ты говоришь так, потому что сама пережила такое?
– Не пережила. Переживаю. – Эсфирь порывисто встала и отошла в противоположный конец комнаты. Она остановилась у окна спиной к Сергею и негромко произнесла: – После встречи с тобой я не хочу быть рядом с другим мужчиной, ты знаешь об этом?
Комната закружилась, запрыгала перед глазами Сергея и снова замерла. Он подошел к ней. Она развернулась и шагнула в его объятия. Жадно, яростно. Он никогда не думал, что может испытывать еще более нестерпимую страсть к этой женщине, заставлявшей его сходить с ума от желания. Если бы он считал Эсфирь девственницей, было бы его вожделение таким же великим, таким же необоримым, как сейчас? Ее глаза, затуманенные страстью, смотрели на него снизу вверх, а тело ее прижималось к нему с такой чувственностью, от которой у него внутри все сжималось и появлялось желание раздавить ее в объятиях. Он хотел обладать ею. Все в мире утратило значение, кроме желания обладать этой гибкой темноволосой девушкой с шелковистой оливковой кожей, которая льнула к нему. Они оказались на кровати и стали срывать с себя одежду.
Эти сияющие глаза, влажные приоткрытые рубиновые губы, язык, который, проникая в его рот, сводил его с ума… Больше он не мог ждать. Она была готова принять его – он чувствовал это, – и Сергей отдался последнему, наивысшему единению. Эта влажная и мягкая гавань, которая приняла его, эта колыбель его страсти принадлежала ему! Его женщина! Все его былые фантазии померкли перед этим прекрасным, идеальным ощущением.
А потом мозг безжалостно пронзила отвратительная мысль: кто еще касался этой мягкости? Кто еще был окружен се теплом, с каждым движением внутри этого блаженства возбуждаясь все больше и больше? Другой мужчина. Незнакомец.
К своему ужасу, Сергей почувствовал дрожь в паху. Внезапно и болезненно он сник. Неуклюже выйдя из нее, он перекатился на спину, удрученный своим фиаско.
Несколько секунд Эсфирь молча лежала рядом с ним. Потом, соскользнув с кровати и накинув на себя фланелевый халат, взяла со столика папиросу и закурила.
– Первый раз? – прямо спросила она, поглядывая на Сергея сквозь табачный дым. Он натянул покрывало на грудь. Нет, он не мог ответить. Она не имела права спрашивать. Есть такие вещи, которые для мужчин священны и не выносятся на обсуждение. Она должна была бы знать об этом.
Эсфирь не стала настаивать на ответе. Она сделала пару затяжек, потом затушила папиросу и решительно подошла к кровати. Глядя на него, она произнесла:
– Это из-за меня. Я виновата.
И вдруг быстрым движением, словно боясь передумать, она сбросила халат с плеч, и тот скользнул на пол.
– Я не знала, что значит любить. Я никогда не любила мужчину. Пока не узнала тебя.
Обнаженной она была так прекрасна, что у него перехватило дыхание. Слезы наполнили его глаза, отчего ему показалось, что ее тело начало мерцать. Никогда прежде он не видел подобного совершенства и теперь ошеломленно наблюдал, как она снова легла рядом. Всего несколько минут назад она с готовностью принимала его страсть, теперь же стала самой нежностью, побуждающей его к любви мерными движениями рук, ласковыми, неторопливыми… Эти руки словно были созданы для того, чтобы доставлять ему удовольствие!
«Эсфирь, Эсфирь, ангел мой, что ты делаешь со мной?»
Она ласкала его неспешно, не отдаваясь страсти так, как прежде. Быть может, из-за того, что нежный любовный трепет пробежал по его щекам и шее, или это волосы ее совершили чудо, но, когда она наконец взяла Сергея за руку и пропела его ладонью по своему мягкому теплому животу, он был готов для нее.
Войне, революции, их целям и работе придется подождать. Он любит ее!
