Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
– Но куда нам ехать?! – воскликнула Надя.
Сергей махнул рукой.
– Понятия не имею, Надя. Нужно будет подумать. Я знаю лишь одно: на Запад нам не прорваться – слишком поздно. Но есть Урал, а за ним Сибирь. Мы можем затеряться там и, если повезет, переждать, пока закончится это безумие.
– О, Сережа, что с нами происходит? Все так сразу навалилось…
– Знаю, знаю, но мы должны быть сильными. Нам придется быть сильными.
– Сереженька, умоляю, будь осторожен в «Крестах». Ты же знаешь, ласковый теленок двух маток сосет. Единственный способ чего-то добиться от этих людей – сдерживаться и забыть на время о своей гордости.
– Я все сделаю правильно – слишком многое поставлено на кон.
– Подожди! Не иди пока. Вечером, когда начнет темнеть. Тебе, если придется убегать от них, будет проще скрыться.
Сергей обнял сестру. Поддавшись сначала чувствам, теперь она изо всех сил старалась собраться с духом, и это не укрылось от него. Быть может, Надя думает о мелочах, чтобы как-то отгородиться от чудовищной беды, которая свалилась на них именно в то время, когда ей нужны силы для малышки Кати.
Да, самое меньшее, что он мог для нее сейчас сделать, – это быть осторожнее. Слава Богу, дни в это время года короткие. Долго ждать не придется, скоро дневной свет посереет, и можно будет выйти из дома.
Здание тюрьмы имело мрачный и зловещий вид. У ворот Сергей попросил провести его к тюремному начальнику, но вместо этого Ефимова отвели в небольшой кабинет, где какой-то рахитичный мужчина просматривал разложенные на столе бумаги.
Услышав шаги, он поднял голову и нервным, гнусавым голосом крикнул:
– Да? В чем дело?
– Товарищ Розен, к вам гражданин Ефимов, – ответил солдат, который сопровождал Сергея.
«Розен! – пронеслось в мозгу Сергея. – Еврей! Может, он посочувствует еврейской девушке, когда убедится в ее невиновности?»
– Что у вас? У меня нет времени.
Хитрые темные глаза мужчины метались по комнате, но взгляд ни разу не устремился на Сергея. Набравшись смелости, тот объяснил свое дело.
– …поэтому, товарищ Розен, – закончил он, пытаясь придать голосу убедительности, – моя жена, пережившая погром во времена царского режима, меньше чем кто бы то ни было может быть связана с дворянской семьей и тем более не заслуживает того, чтобы ее привозили сюда.
– Это если она у нас. Что ж, оставьте свой номер телефона, и я разберусь.
– Я уверен, ее имя есть в ваших списках. Эсфирь Ефимова. Эсфирь, – повторил он, подчеркивая интонацией еврейское имя, но мужчина прервал его.
– Да, да! Я же сказал, оставьте номер телефона, и вам сообщат.
Тут терпение Сергея не выдержало.
– Товарищ Розен, моя жена исчезла бесследно два дня назад, и один человек сказал мне, что видел, как ее везли сюда. Мне кажется несправедливым, что в тюрьме удерживают борца за дело революции, который…
– Вы кого обвиняете в несправедливости?! – закричал на него тюремный работник. – А вы сами каким образом связаны с семьей Персиянцевых?
Проглотив злость, Сергей спокойно произнес:
– Я уже упоминал о том, что мой отец был у них семейным врачом. Его застрелили во дворце по ошибке, и моя жена пошла туда, чтобы забрать тело свекра.
В темных глазах мужчины загорелись коварные огоньки.
– А почему ваша жена занималась мужской работой? Где были вы?
Внезапно Сергея охватило такое чувство, будто он шагает по шаткому мосту через пропасть.
– Я в это время принимал роды у сестры.
– А ваша жена не могла подождать пару часов, пока вы освободитесь?
– Мы боялись, что тело отца уберут из дворца и мы не сможем его найти.
Сухим казенным голосом мелкого чиновника мужчина произнес:
– Ваша специальность, доктор Ефимов?
Что-то в его неожиданном спокойствии вселило в Сергея ощущение надвигающейся опасности.
– Я терапевт, но большую часть времени провожу в исследовательском институте.
– Как давно вы знаете Персиянцевых?
Мышцы Сергея словно одеревенели, когда он услышал эту ненавистную ему фамилию.
– Я ни разу в жизни не бывал в их дворце, – солгал он.
– Вы не ответили на вопрос. Отвечайте прямо: как давно вы их знаете?
– Мой отец лечил их еще до моего рождения.
– Меня не интересует ваш отец! – неожиданно завопил мужчина. – Он мертв! Спрашиваю еще раз: как давно вы знаете Персиянцевых?
Рука Сергея сжалась в кулак, и он поспешил спрятать ее за спиной. Эта фамилия присосалась к нему как пиявка, как паразит, и он не мог от нее избавиться.
– Я встречал Персиянцевых всего один раз, когда мне было девять лет, – услышал он свой голос. – После этого я никого из них не видел.
– И вы думаете, я поверю, что за все те годы, пока ваш отец служил у них, вы не бывали во дворце?
Разговор все больше походил на допрос. Теперь Сергей был подозреваемым и, следовательно, усложнял положение Эсфири. Яков был прав: трусливый поступок иногда требует больше мужества, чем безрассудная отвага. Если он пожертвует собой, это ничего не даст, только поставит под угрозу жизни тех, кого он любит.
– Отец никогда не был их другом, и у него не имелось причин водить меня во дворец. Но я, кажется, и так уже отнял у вас слишком много времени, товарищ Розен. Я был бы вам очень признателен, если бы вы рассмотрели это дело. Если позволите, я вернусь за результатами, когда скажете.
Самодовольная улыбка расползлась по лицу служащего. Сергей возненавидел себя за эти подобострастно произнесенные слова, но все же ощутил радость победителя оттого, что умиротворил раздражительного человека за письменным столом. Обронив «зайдите через два-три дня», мужчина уткнулся в бумаги.
Все попытки разыскать Эсфирь ни к чему не привели. День за днем Сергей ходил в Смольный, в «Кресты», разговаривал с чиновниками-бюрократами, с невозмутимыми большевиками и молчаливыми служащими различных учреждений. Все без толку. Повсюду он сталкивался с замешательством, насмешками, а иногда и с угрозами, из-за чего ему приходилось безропотно склонять голову перед упрямыми мужчинами и женщинами, упивающимися своей значимостью. Эсфирь как в воду канула.
Сергей ходил по знакомым улицам, мимо домов, которые знал всю жизнь, но теперь они выглядели неприветливо, и в собственном городе он чувствовал себя отверженным чужаком. Он был подавлен. Время и силы, которые они с Эсфирью приложили для участия в деле свержения монархии, обернулись против них. Они хотели справедливости и равноправия для всех, но Сергей, непосредственный участник революции, оказался ее невинной жертвой. Его жена в тюрьме, и он не в силах добиться ее освобождения. От бессилия и ярости он задыхался, на каждом углу его разгоряченный подозрительный разум видел притаившихся рабочих, поджидающих его, чтобы убить.
Через две недели Сергей, высохший и измученный, потерял надежду на то, что Эсфирь выпустят в ближайшее время. Как видно, подозрение, что она каким-то образом связана с Персиянцевыми, перевесило ее революционные заслуги. Видимо, она стала козлом отпущения для народа, который мстил бывшему правящему классу. Мысль о том, что ее, быть может, уже нет в живых, ранила его и отдавала непрекращающейся болью где-то глубоко внутри.
Чудовищность потери раздавила его, и по ночам, оставаясь один в своей комнате, Сергей бил кулаком в латунную стойку кровати, чтобы физической болью заглушить отчаяние. Удивительно, насколько чутким стал его слух. Ему не давал покоя плач маленькой Кати, которая каждые четыре часа, как по команде, просила есть. Он думал: «Я должен обеспечить их, я нужен им, Наде и Кате. В этом перевернувшемся с ног на голову мире Надя не заработает на жизнь сама. Что она может? Мне нужно взять себя в руки».
Он перестал бывать в институте и взял на себя отцовскую практику. К ним снова стали приходить пациенты. Он замерял им пульс, прослушивал легкие, выписывал лекарства, опустив глаза, бубнил советы и старался избегать любопытных взглядов.
Однажды Сергей подумал, что станет легче, если выйти из дома и на какое-то время затеряться на улицах. Но открытое пространство наполнило его сердце еще большей тоской.
В эти короткие дни конца года темнеть начинало почти сразу после полудня. Темнота скрывала лица и лишала страха банды молодых хулиганов, которые бродили по улицам, занимаясь разбоем и грабежами. Красногвардейцы с ружьями, казалось, были повсюду: не только вокруг банков и прочих официальных учреждений, но и в кафе, и в театрах. Опьяненные властью, они были готовы браться за оружие не раздумывая. Все большую силу набирала Чрезвычайная комиссия, созданная Лениным для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Каждую ночь вооруженные отряды прочесывали город.
Начинался Красный террор.
Сергей поспешил домой.
Надя оправилась после родов и, переживая горечь утраты, замкнулась в себе. Свои материнские обязанности она выполняла молча и о новостях не спрашивала. Со временем Надя начала собирать одежду и паковать чемоданы, тратя целые часы на принятие даже самых незначительных решений.
Роясь в гардеробе, она выбирала теплую одежду, прочную и надежную, необходимую, чтобы выжить, и не обращала внимания на красивую и утонченную. Но две вещи она просто не могла оставить – дневник матери и свои стихотворения. Что касается первого, то это был ее дочерний долг, а второе… Это была живая частичка ее самой.
Надя взяла в руки дневник. До сих пор она так и не разрезала застежку, но знала, что рано или поздно должна будет сделать это. Теперь женщина поняла, что именно таковым было последнее желание матери. Быть может, время настало?
Твердой рукой Надя взрезала застежку и открыла дневник наугад.
«…Мое счастье окончилось, не успев начаться, и будущее не дает мне покоя, преследует меня, точно призрак, укутанный и саван позора. Я знаю наверняка, что отныне моя жизнь станет – должна стать – Голгофой раскаяния…»
Надя задрожала и захлопнула дневник. Она даже не представляла, что с матерью произошло нечто настолько ужасное. Тихая, всегда серьезная Анна всю жизнь несла груз с страшной тайны! Вдруг Наде захотелось, чтобы мать сейчас оказалась рядом, чтобы она могла сказать ей, что любит ее, поговорить с ней по-женски о своих бедах. Но читать холодные страницы дневника в одиночестве… Нет, она не готова. Придется отложить это на будущее.
Через несколько дней к ним зашел Яков. Это был первый раз, когда он пришел днем, и внутри Нади все сжалось от предчувствия беды.
– В последнее время, – начал он, вытирая сапоги о коврик у двери, – нельзя доверять телефонам. Кто знает, чьи уши будут тебя слушать? – Он повернулся к Наде. – Мне жаль, что приходится сообщать тебе неприятную новость, но я услышал, что они все-таки добрались до твоих работ и собираются обсуждать их на собрании. Это означает только одно: теперь и ты под подозрением. Нельзя сидеть и ждать их решения. Я хочу, чтобы мы оба поняли: теперь, когда к подозрению в связях с Персиянцевыми добавились еще и твои стихи, Надя, вы должны – я повторяю, должны – уехать из города немедленно!
Ни брат, ни сестра не произнесли ни слова. Когда Яков ушел, Надя перепеленала Катю, уложила ее обратно в колыбель, убрала в комнате и попыталась думать о чем-то другом.
Но во рту у нее сохло, а ладони покрывались потом от панического страха.
Связь с Персиянцевыми. Ее поэзия. Она во всем виновата. Ее наивность, доверчивость, горячее сердце. Нет, они не могли бежать из города и спасать себя, оставив Эсфирь. Подобное немыслимо. Она взяла сумку с рукописями и аккуратно спрятала ее за чемоданами у платяного шкафа. Когда Эсфирь освободят, они достанут их и только тогда уедут.
Какое-то время она оставалась в своей комнате, прислушиваясь к домашним звукам. Все было тихо, только не прекращались нервные шаги брата: три шага от кровати к двери, немного тишины, затем три шага обратно.
А потом Сергей пришел к ней в комнату. Она посмотрела на его бледное лицо. Он дрожал и выглядел очень взволнованным.
– Надя, мы уедем завтра. Бессмысленно продолжать рисковать.
– Как же мы уедем без Эсфири, Сережа? – беспомощно произнесла сестра.
Сергей провел рукой по своим песочным волосам и тяжело опустился в кресло.
– Мы должны это сделать, – произнес он хриплым голосом, тихим, чуть громче шепота. – Прости меня, Господи! У нас нет другого выхода.
– Я знаю, почему ты делаешь это. Из-за меня. Я не смогу жить с таким чувством вины, Сережа. Ты забыл, я ведь тоже люблю Эсфирь.
– Не сыпь мне соль на рану, Надя! Думаешь, мне просто говорить о том, что мы должны уехать?
– Но ведь, если мы уедем из Петрограда, это будет предательством. Как ты вообще можешь об этом думать?
– Это ты мне говоришь? Это ты мне говоришь? – взорвался Сергей. Сжав кулаки, он потряс ими в воздухе. – Мне пришлось делать этот страшный выбор! Разрываться между двумя любимыми… Господи, Господи, помоги!
Надя обомлела. Каким же старым он выглядел… В ней проснулась жалость. Он – ее брат, а она не помогает ему, а только еще больше мучает.
Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга, пытаясь осознать значимость поступка, который им предстояло совершить, который они вынуждены были совершить.
Проснулась и захныкала Катя. Брат и сестра одновременно повернулись и посмотрели на колыбель. Маленькие пальчики стали сжиматься и разжиматься, как будто пытались что-то схватить. Розовые ножки выбрались из пеленки и недовольно забились. Ротик открылся, и раздался громкий требовательный крик.
Сергей положил руку Наде на плечо и указал на девочку.
– Вот смысл нашей жизни, сестренка. Единственный и неизменный смысл. Ты знаешь, моя Эсфирь – боец, она может постоять за себя. Мы должны верить в это. Я ко всем, кого знаю, обращался за помощью, но после ее ареста прошло уже два месяца, и для нас теперь настало время покинуть этот город. Мы найдем способ как-нибудь поддерживать связь с Яковом, а потом, когда Эсфирь отпустят, найдем ее. – Голос его дрогнул, он обнял Надю. Она прижалась лицом к его плечу.
– Боже, как же нам с этим жить?
– Мы должны выжить, Надя. Вадим умер, защищая меня, помнишь? Ты хочешь, чтобы я остался и поставил под угрозу жизнь его ребенка? Что есть больший грех?
Надя оторвала голову от его плеча и посмотрела на брата. Глаза у него были сухими, но, когда она увидела, сколько в них муки, ей стало страшно. Она нежно наклонила его голову, коснулась губами его лба и прошептала:
– Прости меня, Сережа.
Нужно было сходить в магазин, купить продуктов. Она надеялась, что найдет колбасу, незаменимый продукт в дорогу. Дорога! Сергей хотел пересечь Урал и спрятаться где-нибудь в Сибири. Что ж, прощай, Петроград, прощай, любимый город!
По пути в мясную лавку ноги вынесли ее на набережную Невы, и Надя в последний раз подошла к Летнему саду. Когда-то ей нравилось рассматривать места, которые не менялись десятилетиями, но сегодня это не доставило ей удовольствия. Напротив, душа ее наполнилась грустью и тоской. Она прошла по дорожке, укрытой белым снегом, который скрипел у нее под ногами так же, как раньше, и вспомнила те дни, когда бывала здесь с теми, кого знала и любила, когда счастье бурлило в ней и уносилось в небо сквозь ветви деревьев. Всех этих людей уже нет: мама, папа, Вадим… Быть может, и Эсфирь. Их призраки заполонили аллеи, и вдруг – все переменилось. Только тишина осталась… А потом ее внутренний мир наполнили какие-то звуки, шепот и робкое, едва заметное ощущение радости оттого, что один человек, которого она любила, все еще жив.
Алексей.
Случится ли им когда-нибудь свидеться – в ту минуту ей было не важно. Важно было верить, что он жив. А он жив, иначе она бы узнала. Дурные вести разлетаются быстро.
Как она может думать об Алексее в такое время?
Но куда деться от этой мысли?
Потаенная радость жила в укромном уголке сердца.
Сергей оставил Эсфирь ради нее и Кати, а она тут размечталась об Алексее! Покраснев от стыда, Надя торопливо продолжила путь. На углу она остановилась и обернулась в последний раз.
– Прощайте, воспоминания, – тихо промолвила она. – Увидимся ли снова?
Развернувшись, Надя поспешила к мясной лавке.
Часть II
Владивосток, Дальний Восток России
Глава 18
Август в 1920 году выдался жарким и влажным. Еще более тягостным его делало обилие людей на улицах Владивостока. За последние годы за счет беженцев его население увеличилось в шесть раз. Некогда элегантная Светланская улица, с ее магазинами и ресторанами, никогда не видела столь разношерстной толпы и не слышала такого количества иностранных наречий. Однако за восемь месяцев, проведенных в этом городе, Надя свыклась с видом военных в самых разных униформах, служащих в двубортных пальто, бесцельно бродящих по запруженным улицам, свыклась с мельканием европейских и азиатских лиц.
Несмотря на городскую суматоху, Надя была рада, что они с Сергеем наконец осели. Какой же непривычной казалась их нынешняя жизнь после двух лет, проведенных в скитаниях, когда они пробирались через Сибирь, от одной деревни к другой; сходились с партизанами, самоотверженно продолжавшими сражаться за старый режим; когда жили в их лесных лагерях, где Сергей лечил раненых и больных. Как не похожи были эти люди на неуправляемые озлобленные толпы в Петрограде!
Эта кочевая жизнь напоминала кошмарный сон, но не из-за постоянного движения и ужасных лишений, а из-за медленного угасания надежды вернуться в Петроград. Хуже того, они не могли даже разговаривать об этом, ибо упомянуть о своей прошлой жизни означало обнажить нерв надежды и признать правду, которой они оба избегали: пройдет очень много времени, прежде чем они найдут Эсфирь или хотя бы узнают о ее судьбе.
Слава Богу, что Сергей был врачом. Партизан и деревенских чиновников, нуждавшихся в лечении, не интересовали его политические взгляды и причины их с Надей переездов с места на место. Им было достаточно знать, что доктор Сергей Антонович Ефимов может перевязать гноящиеся раны или сбить жар. Однако брат и сестра нигде не задерживались надолго, считая, что стоит им попасть в руки Красной армии, и удача отвернется от них. Даже здесь, в далекой Сибири, призрак Персиянцевых преследовал их, заставляя скрывать свое прошлое.
Надя потеряла счет городам, в которых они побывали. До Урала была Пермь, потом Томск и Красноярск, а однажды они жили в таежной глуши к северу от Байкала в окружении огромных и безмятежных сосен и кедров. Но даже туда, до этого девственного леса, дотянулись руки гражданской войны, и Наде с Сергеем пришлось снова бежать, на этот раз на юг, в Читу, этот оплот Белого движения, занятый атаманом Семеновым, которого поддерживала Япония. Но, испугавшись жестокости семеновских казаков, они уехали в Хабаровск, и, наконец, на край земли – в порт Владивосток.
Дорожная жизнь не могла не отразиться на маленькой Кате, и та росла тревожным, капризным ребенком.
– Не говори, что маленькие дети не понимают, что происходит вокруг них, – как-то сказала Надя Сергею после особенно беспокойной ночи. – Они чувствуют, когда живут не дома.
Потом она жалела, что произнесла эти слова, потому что Сергей окружил маленькую племянницу еще большей заботой и любовью, что отнюдь не шло ей на пользу. Через бескрайние сибирские степи с их извечным зимним спокойствием Сергей нес Катю на руках, утешал ее, когда у нее резались зубки, осыпал поцелуями, и девочка научилась плакать, чтобы привлекать к себе внимание. Но Надя не бранила брата за то, что тот балует Катю. Он был их единственным защитником, и женщина радовалась тому, что он так любит девочку. Нельзя испортить ребенка избытком любви, повторяла она про себя. Может ли она лишать единственной отдушины того, кто столько потерял?
Так текли месяцы, и, оказавшись наконец во Владивостоке, они увидели еще не занятый большевиками город, остававшийся последним приютом для беженцев.
Американские силы, пребывавшие здесь с июля 1919 года, были выведены из города в апреле, но войска других стран остались. Поначалу Надю возмущала иностранная интервенция в Россию, но после перемирия в ноябре 1918 года, когда враждующие внутренние группировки так и не прекратили военных действий, она нехотя признала целесообразность присутствия союзных сил, обеспечивавших протекторат. Больше всего в городе было японских военных, и, узнавая слухи, которые Сергей каждый день приносил из больницы, Надя соглашалась с тем, что, если бы не японская поддержка Дальневосточной республике, большевики уже давно заняли бы и эти места.
Жить, понимая, что эта жизнь может в любой миг окончиться, было страшно. Простые горожане пребывали в деморализованном состоянии, и в городе царило тревожное настроение.
В это теплое утро Надя, идя по Пушкинской улице к клинике Куперкина, где она работала помощницей медсестры, физически чувствовала сгустившееся в воздухе напряжение. Ступив с обочины, она едва не столкнулась с китайским кули[8]8
Наемный работник, дешевая рабочая сила. (Примеч. ред.)
[Закрыть] в мешковатых черных штанах и грязной белой рубахе, который нес на бамбуковом коромысле два ведра воды. Шагал он очень ровно и осторожно, и все же вода переливалась через край, оставляя за ним мокрый след. Как и в большинстве дальневосточных городов, во Владивостоке вода в основном бралась из открытых источников, и Надя была уверена, что вода, доставляемая кули в их грязных одеждах, является главной причиной свирепствующей в городе эпидемии брюшного тифа.
На углу продавал газеты мальчик. В руках у него было несколько мятых экземпляров «Дальнего Востока». От стоящей в воздухе влаги газеты набрякли и совершенно потеряли товарный вид. Надя давным-давно перестала верить тому, что пишут в прессе. Город был охвачен смятением, и никто, ложась спать вечером, не знал, при какой власти проснется утром. В приморских районах сменился целый ряд правительств, и фанатично настроенные монархистские группы не гнушались террористическими методами, за которые сами же осуждали большевиков.
«В мирные дни Владивосток, наверное, был прекрасным городом», – думала Надя, рассматривая высокие окна с карнизами на выщербленных пулями стенах здания в стиле барокко, которое выходило фасадом на бухту. Таких домов во Владивостоке было много, и Наде нравилась изящная красота приморского города, расположившегося террасами на заросших ольхой, кедрами, дубами и липами холмах у бухты Золотой Рог. Когда Надя проходила мимо храма на углу Соборной улицы, ее ослепил блеск его золоченых луковиц. Какая красота! Но здесь же, в самом сердце города, она увидела также изнуренных опиумистов, развалившихся на порогах домов и уличных скамейках, и с негодованием подумала о тех неразборчивых в средствах дельцах, которые, пользуясь политической нестабильностью, зарабатывают состояния на сделках с японцами.
По городу ходили разговоры о контрреволюции, о возвращении домой, после того как монархисты снова отберут власть у большевиков, но Надя и Сергей больше не прислушивались к ним. Они надеялись лишь на восстановление порядка в стране и на то, что будет организовано хоть какое-то подобие демократического правительства, о котором мечтала Эсфирь.
Им повезло снять две комнаты в доме богатых купцов Розмятиных, который те разделили на отдельные небольшие квартиры и сдавали внаем. К счастью для Нади, госпожа Розмятина, грузная невысокая женщина, с первого дня озаботилась судьбой Кати и стала присматривать за ней, когда Надя ходила на работу в клинику. Из-за великодушия хозяйки и ее любви к детям Надя уняла свое негодование, вызванное ненавистью госпожи Розмятиной к евреям. Молодая женщина понимала, что такие взгляды были типичны для огромного количества живших во Владивостоке монархистов, древний антисемитизм которых подогревало твердое убеждение, что Россией теперь управляют евреи, породившие Красный террор. Надю бросало в дрожь, когда она слышала подобные суждения. Ей отчаянно хотелось верить, что Эсфирь в безопасности, где бы она ни была.
Сергей почти все время проводил в клинике, и Надя, работая больше из желания быть полезной, чем по необходимости, была рада, что они не испытывают нужды. Ей было жаль бывших чиновников, которые распродавали свое имущество и хватались за любую работу.
Вскоре после прибытия во Владивосток Надю стало волновать то, что брат так много работает.
– Сережа, тебе нужно хоть иногда отдыхать.
– Я полностью доволен своей работой.
– Ты собираешься все свое время тратить на больных? А как же твои исследования?
Сергей пожал плечами и посадил на колени Катю. Покачивая ногой, он тихонько пропел ей в ухо: «По ровненькой дорожке, по ровненькой дорожке…»
Потом несколько раздернул коленом: «По камушкам, по камушкам!» И вдруг раздвинул ноги и, подхватив ее под мышки, резко опустил вниз. «В ямку – ух!»
Катя завизжала от восторга.
– Еще, еще, пожалуйста, дядя Сережа!
Любые разговоры об исследованиях всегда так или иначе откладывались. Но Надя не переставала волноваться.
Однажды прохладным чистым вечером они вышли погулять на всегда людную Светланскую улицу, где были сосредоточены рестораны, игорные дома и прочие увеселительные заведения. Случайно зашли в одно из них. Там шла игра в лото. Купив рублевую карту, они сели за длинный стол среди офицеров в выцветших формах.
Крупье крутил цилиндр, вынимал номера и громко их оглашал. Одновременно с этим загорались красные цифры на электрическом табло над ним. Один из сидящих за столом, закрыв на своей карте ряд цифр, выкрикнул: «Довольно!» – и колесо остановилось. Крупье передал ему деньги, карты перемешали, и началась новая игра.
У Нади потеплело на душе, когда она заметила, как Сергей увлекся игрой. Она уже давно не видела его таким расслабленным и похвалила себя за то, что посоветовала ему зайти сюда.
Надей однако овладела тоска по прошлому. Дом. Вадим. Теперь воспоминания о нем приносили не боль, а успокоение, лишь немного окрашенное грустью. Однако другое видение – страстный, неугасающий образ Алексея – не тускнело, как она ни старалась его подавить. Надя покинула Петроград, так и не узнав, где он, и теперь гадала, бежал ли он, как они когда-то, от власти большевиков, путешествуя из города в город, или вовсе не вернулся в Россию. За все эти месяцы Надя не раз усомнилась в том, что он выжил. Она представляла его в военной форме, вспоминала часы, которые они проводили вместе, его улыбку, озорные искорки, появлявшиеся у него в глазах, когда они оставались наедине. Предаваясь этим воспоминаниям, она считала, что потакает своим слабостям, и оттого испытывала угрызения совести. И все же Надя была рада этим мыслям. Они поддерживали ее, уносили из серых будней в мир фантазий.
Она снова начала писать, но стихотворения свои прятала, полагая, что творчество ее носит слишком личный характер, чтобы выносить его на публику. Сергей увлекся лото, и одинокие вечера Надя стала посвящать поэзии. Но днем она работала, и сегодняшний день не был исключением.
Еще несколько шагов – и вот Надя уже в клинике Куперкина. В фойе ее встретила старшая медсестра. Фамилия этой женщины полностью соответствовала ее натуре – Ярая. Под энергичным руководством Нины Ярой в клинике царила железная дисциплина. Высокая, подтянутая, с зычным голосом, способным навести страх на кого угодно, она решала все вопросы, воспитывая молодых медсестер и браня за ошибки старых. Надя сразу прониклась уважением к роли этой женщины в таком месте, где каждый день начинался и заканчивался смертью, слезами и болью.
Старшая медсестра повернулась к Наде со списком дежурств в руке.
– Надя! Хорошо, что ты сегодня пораньше. Вчера вечером привезли новых тифозников и сыпняков. Один так плох, что у него открылась рана на ноге. Им доктор Ефимов занимается, так что давай, шевелись. Собери грязные бинты.
Надя знала, что от нее ожидается: собрать мокрые бинты, убрать использованные шприцы, помыть стаканы. Тифозников она не боялась – знала, что брюшной тиф не заразен[9]9
Оба вида тифа заразны. Брюшной передается через грязные руки, а сыпной – посредством вшей. (Примеч. ред.)
[Закрыть]. Но сыпняки – другое дело. Сыпной тиф легко передается от человека к человеку. Она всегда с ужасом думала о том, что может оставить малышку Катю сиротой.
Надя быстро повязала на голову белую косынку, надела белый фартук и пошла в палату, заставленную тесными рядами коек. В ее обязанности входило следить, чтобы больные не путали тумбочки и не пили из зараженных стаканов. Собрав шприцы и грязные стаканы, она отнесла их на кухню, чтобы прокипятить и продезинфицировать. Потом надела маску и быстро прошлась по сыпной палате, где стонали в бреду больные, руки и грудь которых покрывала багрянистая сыпь. Здесь сильно пахло керосином, но Надя привыкла к подобному запаху, потому что это дезинфицирующее средство было необходимо для борьбы со вшами. Некоторые из больных, чьи органы дыхания были поражены, сипели, хватая ртами воздух.
Надя сделала уборку в обеих палатах и, проходя мимо конторки, за которой сидела старшая медсестра, вдруг кое-что вспомнила.
– Нина, а где тот раненый? Я нигде не увидела грязных бинтов.
Нина подняла на нее глаза.
– Сергей Антонович забрал его в операционную – прочистить рану.
Надя ахнула.
– Как?! Больного тифом в операционную?
– Да все в порядке, Надя, у него брюшной тиф. Сейчас его доктор Ланов оперирует. Когда его принесут обратно, проверь, чтобы он был хорошо укрыт и не упал с койки. Сергей Антонович разговаривал с ним, перед тем как его увели в операционную, и, по-моему, они знакомы.
«Наверное, кто-то из партизан, с которыми мы познакомились в Сибири», – решила Надя. За последнее время множество людей поменяли свои убеждения, спасаясь от преследований, боясь за свою жизнь.
– А где Сергей Антонович? – спросила она, прервав поток своих мыслей.
Нина пожала плечами.
– Не знаю. Он поговорил с больным и ушел. Сказал, вернется через час. Наверное, пошел на склад, проверить запасы. У нас не хватает медикаментов.
Надя занялась своими делами, дожидаясь, когда пациента вернут на его место. Долго ждать не пришлось. Два санитара внесли носилки и переложили больного на койку.
– Сиделка! – обратился один из них к Наде. – Принимай. Смотри, чтоб он не вставал, когда проснется. Доктор сказал, ему нельзя шевелить ногой.
Надя направилась в дальний конец палаты, где положили пациента. Сиделка! Какое неподходящее слово! Кто вообще придумал так их называть? В больнице она делала все, что угодно, но только не сидела.
Подойдя к койке, она наклонилась, чтобы подоткнуть больному одеяло. Выпрямившись, Надя посмотрела на лицо спящего.
Сердце ее замерло, а в ушах зазвенело так, что больничная палата покачнулась у нее перед глазами. Алексей! Живой, лежит на койке перед ней… Его милое, дорогое лицо. Она задрожала и прижала руки к груди, боясь прикоснуться к нему, боясь утратить власть над собой и броситься обнимать бесчувственное тело.
Мысли ее понеслись наперегонки. В огромной, погруженной в хаос, кровоточащей стране судьба снова свела их вместе, подарила ей второй шанс. Он был болен, но она не позволит ему умереть. Она станет выхаживать его и вернет к жизни. На ее глазах выздоравливали пациенты и в куда худшем состоянии, а Алексей молод и силен. Да, она сделает все, чтобы он поправился.
