Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
Глава 22
Маленькие кусочки творожного суфле лежали перед Сергеем на фарфоровой тарелке нетронутыми. Он поднес ко рту стакан дымящегося кофе в серебряном подстаканнике. Коснувшись губой обжигающего напитка, дернулся.
– Господи, почему кофе так долго остывает?
Надя подняла голову.
– Если бы ты начал с суфле, кофе как раз успел бы остыть. Почему ты не ешь? Ты же любишь такое.
– С утра нет аппетита.
Надя посмотрела на него внимательно.
– Что-то случилось в больнице, Сережа? Ты последнее время сам не свой.
– Нет, в больнице все как обычно.
– Ты расстроен из-за похищения господина Гормана?
Сергей резко вскинул голову.
– Ты что-то знаешь об этом?
Его резкий тон удивил Надю.
– Ничего. Только то, что пишут в газетах: Гормана похитили хунхузы и требуют за него баснословный выкуп. Если честно, я ни на минуту не верю этому. Хунхузы орудуют в сельской местности, и я сомневаюсь, что они осмелились бы пойти против японской полиции. – На миг Надя задумалась, потом прищурилась и посмотрела на брата. – Господин Горман, кажется, был чем-то встревожен в тот день, когда мы встретили его. Он ничего не рассказывал, когда приходил к тебе потом?
– Конечно же нет! – раздраженно выпалил Сергей. – Мы говорили о его здоровье.
– Тебя что-то другое беспокоит, Сережа? Я ненавижу, когда ты ходишь как в воду опущенный. Тебе нельзя волноваться, у тебя же давление, помнишь?
– Наверное, это из-за того, что ко мне на днях приходили русские фанатики, которые мечтают организовать контрреволюцию в России. Они как заведенные твердили о том, как в двадцатом году японские экспедиционные силы в Сибири поддержали Белую армию. Они живут прошлым, глупцы!
– Но зачем они приходили к тебе?
Бросив на сестру быстрый взгляд, Сергей уставился на стакан с кофе.
– Они думали, что, раз Центральная больница занята японцами, я мог бы от их имени обратиться к японским властям.
– Может быть, они и ошибаются в запале, но наверняка без злого умысла. Я не понимаю, почему ты так раздражен.
Сергей отодвинулся от стола вместе со стулом и резко встал.
– Я же сказал тебе, что вовсе не раздражен, – бросил он и вышел из комнаты.
Надя провела его взглядом. Через какое-то время хлопнула входная дверь. Почему брат считает, что делиться с кем-то тревогами – это проявление слабости? Его что-то беспокоит, и он решил это скрыть. Что ж, хорошо. Она не станет допытываться. Может быть, это как-то связано с поисками Эсфири? Теперь у него почти не было шансов ее разыскать. Надя вздохнула. Сергею было сорок шесть лет. Случались ли в его жизни другие женщины? Единственной, кого он любил, была Эсфирь, но им выпало так мало времени насладиться своей любовью!
Он полностью отдался работе – больнице, пациентам, экспериментальным исследованиям бактериологической восприимчивости к разного вида лекарствам. То немногое время, которое у него оставалось, ее чуткий, заботливый брат тратил на нее и на ее детей.
Надя выпрямилась на стуле. Она знала, как он волновался, когда у нее появлялся какой-нибудь случайный поклонник. Но правда заключалась в том, что она не хотела другого мужчину, ни сердцем, ни даже телом. Желание, подавленное, спящее, всегда было направлено только на Алексея. Она знала о слухах, которые ходили по городу, да и друзья утомляли ее вопросами о замужестве. Доходило даже до того, что кое-кто называл ее семейную жизнь противоестественной. В ответ на такие замечания Надя отшучивалась и переводила разговор на другие темы. Один только раз она, пожав плечами, обронила: «Мне не нужен муж. Так я чувствую себя более независимой».
Надя научилась быть сдержанной, научилась подстраиваться под своего брата, который любил ее и защищал с тех пор, как она себя помнила. И он был предан ей. С ним не нужно было в чем-то сомневаться, не нужно было бояться предательства. Ему можно было безоговорочно доверять.
Да, у нее было все, чего может желать обычная женщина: материальные удобства, даже роскошь, семейная привязанность, единство и, конечно же, ее счастье – две дочурки.
Сегодня ей предстояло решить два вопроса: во-первых, составить меню с Дуней и, поскольку у Маши был выходной, решить, какие продукты нужно покупать; во-вторых, примерить платье, которое перешивала для нее Вера.
Время тянулось медленно, лениво. Днем из школы вернулись девочки, и Катя пошла в гости к подруге. Дуня отправилась выполнять поручения, Вера была наверху, а Марина, не переодеваясь, засела за домашние задания.
Надя заварила себе чаю и взяла с книжной полки «Гранд-отель» Вики Баум.
День был на удивление приятным. Светило ласковое солнце, за окном весело щебетали воробьи, откуда-то доносился собачий лай. Наверное, то была соседская овчарка. Это глупое создание лаяло на каждого прохожего. Сосед по фамилии Петров был хорошим человеком, но его собака… Нужно будет попросить Сергея поговорить с ним об этом животном. Она улыбнулась. В доме стояла такая тишина, что ей было слышно, как Марина в соседней комнате усердно поскрипывает пером. Эти звуки еще больше успокаивали.
Надя углубилась в чтение и перестала обращать внимание на время.
Когда постучали в дверь – громко, отрывисто, – Надя мгновенно поняла, что это не обычный посетитель.
От скрипучих пружин кровати до лица лежащей на спине Марины было совсем чуть-чуть. От ритмических движений кровать прогибалась, и пружины приближались к ее лицу почти вплотную. Ей пришлось вжаться в пол. Ноги ее до края кровати не доставали, и их не было видно за свисавшими шелковыми кисточками покрывала, зато ей было прекрасно видно ступни и лодыжки тех, кто находился в комнате.
Воздух под кроватью был пыльный, и дышать было тяжело. Несколько пушинок опустились на ее нос и щеки. Боясь чихнуть, Марина напрягла мышцы лица. Хотя руки ее дрожали от напряжения, ей не приходило в голову ослушаться мать, которая сказала: «Сиди, как мышка, и не показывайся, пока я не позову. Поняла? Ни звука!»
Когда кто-то застучал в дверь, мать выглянула в окно, но не раздвинула занавески, как делала, когда возвращался домой дядя Сережа. Этот апрельский день был солнечным, свежим и ясным после вчерашнего дождя, и заглянуть в дом через сдвинутые кружевные занавески было невозможно.
Мать отбежала от окна, потащила Марину в спальню и велела спрятаться под кроватью. «У дверей японские солдаты. Я не хочу, чтобы они тебя видели», – прошептала она. Потом мама пошла открывать, и через несколько секунд из прихожей донеслись мужские голоса, громкие и грубые. Но, услышав спокойный голос матери и ее короткий смешок, Марина перестала бояться.
Прислушалась. Мужские голоса и тяжелый топот ног приблизились. О чем разговаривали, через закрытую дверь Марина расслышать не могла, но, судя по тону матери, та в чем-то пыталась убедить пришельцев. «Да сами взгляните. Никого здесь нет. Девочки в гостях у друзей и вернутся не раньше чем придет с работы мой брат».
Марина затаила дыхание. Зачем это им понадобились они с сестрой? Они ничего плохого не делали. Хоть бы они поскорее ушли, чтобы можно было выбраться из-под кровати. Синяя школьная форма и черный фартук, наверное, уже стали серыми от пыли. Придется перед ужином хорошенько помыться в ванной. Форму было жалко, потому что она была новая – Вера ее совсем недавно закончила. Сколько возни было с примерками! Во рту у Марины тоже было полно пыли. Когда она провела языком по пересохшим губам, хлопнула входная дверь и раздался голос сестры:
– Мам, я дома!
– Катя, беги к соседям! Беги! – Крик матери, странно пронзительный, зазвенел так, как бывало, когда дядя Сережа бранил Марину за то, что та говорит, когда ее не спрашивают.
Солдаты затопали.
– Ма-а-а-ма!!!
Истошный Катин визг, казалось, заполнил весь дом. Раздался звонкий звук пощечины, громкий вздох, резкий мужской хохот и плач. Ладони у Марины покрылись потом. Она вытерла их о грубую шерстяную ткань платья и снова замерла, положив руки вдоль тела, ожидая услышать голос матери. Но звучало множество голосов, и она не могла понять, какой из них мамин. Они ударили мать? Или Катю? Ей не хотелось, чтобы кому-то из них делали больно. Вот бы сейчас вернулся дядя Сережа! Он прогнал бы этих злых людей, и тогда она – они все – были бы в безопасности. Марина приподняла голову, и тут же одна из пружин вцепилась ей и волосы. От боли на глаза навернулись слезы. Высвободив рукой прядь волос, она снова опустила голову, и в этот миг дверь спальни с грохотом распахнулась и на пороге показались мужские ботинки. Мужчины тащили кого-то в комнату. Марина узнала Катины черные лакированные туфли и белые гольфы. Сразу за ними последовали мамины коричневые «лодочки».
Буквально через секунду комнату заполонили грубые солдатские ботинки. Она насчитала девять пар. Катины ноги вдруг поднялись с пола, кровать над Мариной прогнулась, заскрипев пружинами. И тогда раздался крик. Истошный, душераздирающий, жуткий. У Марины загудело в голове. Что-то невообразимо страшное происходило с ее сестрой, но ей не было видно что.
Один из мужчин заворчал, остальные загоготали, и с кровати спустились мужские ботинки. Катиных туфель за ними не последовало, но к кровати подошли другие ботинки. Скрип и крики повторились.
Сквозь эти жуткие звуки Марина услышала голос матери. Он был глухим и каким-то надломленным. Она снова и снова просила мужчин пойти с ней в другой конец комнаты и сделать что-то такое, чего Марина не понимала.
Она считала пары ботинок, подходивших к кровати. После шестой пары Катя перестала кричать и завыла. Этот звук был еще хуже, чем крики. «Лодочки» матери и пара ботинок исчезли в дальнем конце комнаты, но остальные ботинки продолжали топтаться у кровати. Марина медленно подняла руку и сжала кулак зубами. Пружины над ней продолжали скрипеть. Вдруг один ботинок встал совсем рядом, так, что колыхнул кисточки покрывала и коснулся носком ее предплечья. Он оказался настолько близко к ее лицу, что она почувствовала запах воска. Прикосновение было несильным, скользящим, но Марину пронзила такая боль, будто ее ужалила оса. Она окаменела от страха, подумав, что мужчина почувствовал ее.
Пока она в ужасе смотрела на ботинки, те снова пришли в движение. Один из них оторвался от пола, второй остался, все еще касаясь ее руки. И в ту же секунду наступила тишина. Неожиданная и абсолютная. Катин вой прервался. Скрип прекратился. Время остановилось. Через несколько секунд – или минут? – раздался короткий резкий звук, скрежет металла о металл, и почувствовался один глухой удар. Снова раздался крик, но теперь кричала мать. В дальнем конце комнаты началась какая-то возня, послышались удары, но Катя больше не издавала ни звука. У Марины онемели ноги, а в кончиках пальцев, наоборот, начало колоть, но она продолжала лежать неподвижно, пока все ботинки не покинули комнату, а потом и дом. К кровати медленно, спотыкаясь, приблизились туфли матери. Колени ее подогнулись, и под ее весом снова скрипнули пружины. Впервые в жизни Марина услышала, как мать плачет. И только тогда она ослушалась ее приказа и выползла из-под кровати.
Две недели. Две недели непрекращающегося кошмара. Передышка приходила только ночью. Когда Надя оставалась в спальне одна, когда не нужно было скрывать свое горе от Сергея, она горько рыдала в подушку, чтобы приглушить стенания. Сергей и так был опустошен, и, зная его характер, она боялась рассказать ему о том, что сама подчинилась одному из японских солдат. Этого он не вынес бы. Женщины чувствуют это. Один, Сергей ничего не смог бы сделать против оккупационной армии, а если бы попытался, сделал бы им всем только хуже. Катю это не вернуло бы.
По ночам, когда со слезами уходили последние силы, она засыпала и снова переживала этот ужас, а потом резко просыпалась, задыхаясь, и билась в кровати, как тогда, когда пыталась освободиться из рук японца, увидев, как в другом конце комнаты над Катей блеснул клинок.
Почему они убили ее? Почему?!
Сны о ее собственном участии в этом кошмаре не снились Наде никогда. Она почти не помнила, как это было. В ту минуту разум ее был настолько далеко, что тело ее, насилуемое солдатом, словно сжалившись над ней, потеряло всякую чувствительность.
И потому рассказывать об этом Сергею не было необходимости. Смерть Кати и так была слишком большим горем.
А что, если бы девочка осталась жива? В четырнадцать лет ее жизнь была бы погублена навсегда. Может быть, даже лучше, что она умерла? О боже, какая жуткая мысль! Но иначе Надя думать не могла. Правда это или нет – она должна была в это верить. Надя осталась жива для того, чтобы продолжать жить. У нее остались еще Марина и Сергей. Одиннадцать лет покоя закончились. Одиннадцать лет без страха. Больше такого не будет.
Надя почувствовала, что ей нужен свежий воздух, солнце, умиротворяющий уличный шум. Она вышла из дому и села на скамейку, позволив окружающим ее привычным звукам успокоить свой разум. Внезапно пришли воспоминания, принеся с собой образы прошлого.
Она не заметила, как долго просидела там, и не знала, когда начала думать о материнском дневнике. Уже несколько лет Надя не вспоминала о нем. Быть может, настало время прочитать его? Возможно, слова матери принесут ей утешение?
Надя читала допоздна. Харбин, дом на Гиринской улице – все исчезло, и она вернулась в Санкт-Петербург, на Мойку. Вслед за словами, выведенными аккуратным почерком матери, ее боль перетекала со страницы на страницу, раскрывая прошлое. Дойдя до конца, Надя принялась перечитывать дневник с начала, листая страницы, не в силах поверить в материнскую исповедь, которая точно нитью сшила ее историю в единое целое.
«Февраль 1885. Прошлой ночью в меня вселился дьявол. Я люблю Антона. Я никогда не любила никого, кроме Антона. Что случилось со мной прошлой ночью?.. Мне так стыдно!»
Через несколько страниц слова Анны были полны тревоги:
«Теперь стало понятно, почему меня все время тошнит. Я ношу семя мужчины, которого презираю. Это будет для меня наказанием на всю мою жизнь. Я должна рассказать Антону. Я буду умолять его жениться на мне как можно скорее…»
«О, эта боль на лице Антона! Я до сих пор вижу ее… Я бы все отдала, лишь бы ему не пришлось выслушивать мое признание. Теперь всю свою жизнь, сколько мне отведено, я посвящу тому, чтобы сделать его счастливым…»
«Август 1908. Вчера граф Петр с супругой пригласили нас на день рождения Алексея. Ему исполнилось девятнадцать. «Семейный праздник» – так это назвала Алина. Сказала, что даже граф Евгений приехал из Парижа. Его жена умерла, и он еще в трауре, поэтому большого бала они устраивать не станут. Двадцать три года… Я не видела его двадцать три года! Я не хотела идти, но Антон сказал, что мы должны, и я не решилась его огорчить, не смогла сказать, что даже после всех этих лет мне страшно…
Это было ужасно. Весь вечер мне было дурно, и я не могла смотреть на Евгения. Он на меня внимания вовсе не обращал, как будто меня и не было. Мне бы радоваться, а я почему-то, напротив, почувствовала горечь и обиду. Лишь когда заговорили о детях и кто-то обмолвился, что моему сыну двадцать два, Евгений посмотрел мне прямо в глаза и спросил: «Как его зовут?» Антон, я это знаю, наблюдал за мной. Я старалась оставаться спокойной, но почувствовала, что лицо у меня вспыхнуло, когда я ответила: «Сергей». Евгений улыбнулся: «Мне хотелось бы как-нибудь с ним встретиться». Тут заговорил и Антон, сказал, что у нас есть еще и дочь, Надя, но ему это было неинтересно, и он отвернулся».
Руки Нади дрожали, когда она опустила дневник к себе на колени. Значит, отец Сергея не Антон Степанович! Выходит, Сергей – племянник графа Петра Персиянцева. Это означает, что ее единоутробный брат… Это означает, что – Боже правый! – они с Алексеем двоюродные братья и Сергей тоже Персиянцев!
Какой удар для ее брата! Нет, она не должна ему этого рассказывать! Он не должен об этом узнать, ему и так больно.
А потом Надя стала читать последнюю запись в дневнике.
«Я умираю. Странно… Только теперь ко мне наконец пришел покой. Я чувствую, что выполнила свой долг перед Богом и перед Антоном. Всю свою жизнь я посвятила ему. И что мне это дало? Искупление? Ни на что другое времени не было. Одна-единственная ошибка… Но я ухожу без сожаления. Хорошо, что Надя такая неунывающая и сильная. Она влюблена, я вижу это. Надеюсь, она возьмет от жизни те крупицы счастья, которые подбрасывает ей судьба, чтобы потом приятные воспоминания смягчили горечь утраты. Мне с этим, наверное, было труднее всего – у меня приятных воспоминаний нет».
Надя закрыла дневник. Так вот, значит, что имела в виду мать, когда сказала, что отказывалась по-настоящему любить. Она заставила себя возненавидеть графа Евгения и страдать всю оставшуюся жизнь. Надя судорожно вздохнула и заплакала над материнскими словами. Горькие слезы принесли облегчение.
Прошло несколько дней. Вера спустилась по лестнице из своей рабочей комнаты – через плечо перекинут портновский сантиметр, на пальце наперсток.
– Надежда Антоновна, можно с вами поговорить?
Надя подняла брови.
– Конечно, Вера. Идем в столовую, я позвоню Маше, чтобы принесла нам чаю.
Сняв наперсток, Вера села за стол. Налили чай. Девушка нервно крутила в пальцах ложечку. Когда произошло несчастье, она была у себя наверху и все слышала. В страхе она забилась за шкаф, и, когда солдаты ушли, ее стошнило.
Сейчас слова давались ей нелегко, и молчание собеседницы не придавало уверенности. Вера набрала полную грудь воздуха и посмотрела прямо в чистые глаза Нади.
– Я с тех пор не могу спать. Не могу думать ни о чем другом, кроме как… о том, что случилось… – Тут Вера смущенно замолчала, а потом выпалила: – Я все еще слышу Катины крики. Надежда Антоновна, я не выдержу! Я сойду с ума от чувства вины. От мысли, что не помогла вам.
– Чувство вины – это язва для души, Вера. Не делай этого с собой.
– Я виню себя за то, что не спустилась и… И не отвлекла их.
– Дорогая моя девочка, эти люди, едва переступив порог, начали спрашивать о Кате. Они пришли сюда не случайно. – Надя отвернулась в сторону. Голос ее оборвался. Свет, проникавший в окно, четко обрисовал ее профиль.
Вдруг Вере стало страшно.
– Зачем они сделали это с вами?
– Не знаю. Может быть, мы никогда этого не узнаем, но я уверена, что это произошло не просто так. – Надя посмотрела на Веру глазами, полными невыплаканных слез. – Не держи в себе чувства вины. Отпусти его. И теперь давай поговорим о завтрашнем дне. Жизнь должна продолжаться. Мне нужно кое-что сшить.
Надя заговорила о мелочах, о том, сколько нужно ткани на занавески, о порванном фартуке Дуни, о школьной форме Марины. И пока она говорила, слезы, несдерживаемые и незамеченные, текли по ее щекам ручьем, капали на сложенные руки.
Глава 23
Прошло несколько недель, и беспокойный апрель сменился маем с пышным цветением сирени и фиалок. На углу напротив универмага Чурина китайские торговцы выставили ведра с цветами. Их душистый аромат пробивался сквозь клубы пыли, которые оставляли за собой такси и дрожки.
Для Марины снять тяжелые ботинки и ступить на сухой тротуар ногами в новых туфлях было первым предвестием приближающегося лета, а вместе с ним каникул и поездки на курорт, в Цицикар или Имяньпо. В этом году лето обещало быть грустным и одиноким, потому что мысли о смерти сестры не покидали ее. Она не спрашивала мать, почему умерла Катя. Ей было достаточно видеть молчаливое материнское горе. К тому же она слышала разговор, произошедший в тот ужасный день между мамой и дядей Сережей, но боялась упоминать о нем. Это случилось, когда она выползла из-под кровати и увидела плачущую мать. На Катю она посмотреть не успела, потому что Надя зажала ей глаза ладонью и вывела из спальни.
«Не выходи из комнаты! Слышишь, не смей выходить отсюда до тех пор, пока я тебя не позову».
Никогда раньше Марина не слышала, чтобы мать обращалась к ней так грубо. Она заплакала, частью от страха, частью оттого, что не понимала, за что мать злится на нее. Боясь ослушаться, она сидела в своей спальне и не видела, как дядя Сережа вернулся домой. Но материнская спальня находилась рядом, и, услышав возбужденные голоса, Марина прижала ухо к замочной скважине. Дядя Сережа говорил матери странные и непонятные для девочки вещи, но кое-что она все-таки поняла.
– Что случилось, Надя? Что случилось?! – кричал дядя Сережа снова и снова.
– Я увидела солдат в окно, – сквозь рыдания отвечала мать. – У них были такие лица, что… Я спрятала Марину и открыла дверь.
– А потом? Потом?
– Они все спрашивали о Кате. Они знали ее имя! Откуда, Сергей, откуда они могли знать ее имя?
– О боже, я не знаю! Зачем ты открыла? Нужно было запереться и позвонить мне!
– Кати не было дома, но она могла прийти в любую минуту. Господи, Сережа, я не хотела, чтобы они поймали ее на улице!
– Но они поймали ее!
– Катя вошла в дом, и я закричала ей, чтобы она убегала. Но она не успела! Не успела! – В голосе Нади послышались истерические нотки.
– И что ты сделала потом? Что ты сделала, чтобы спасти Катю?!
– Я… Я попыталась отвлечь их, но это не помогло. Господи, помоги мне!
– Не сомневаюсь, что ты старалась. Но все ли ты сделала, чтобы спасти ее? Все ли? Если бы речь шла о жизни Марины, ты старалась бы лучше, правда? Марина тебе всегда была дороже, чем Катя, признайся!
Марина услышала, как мать ахнула. Дядя Сережа разговаривал с ней грубо. Может быть, открыть дверь и сказать ему, что мама пыталась спасти Катю, и тогда он перестанет так на нее кричать? Но если это сделать, придется признаваться, что она их подслушивала. И что дядя Сережа имел в виду, когда говорил, что мама сделала не все, чтобы спасти Катю? Марина окончательно сбилась с толку и стала слушать дальше.
– …это жестоко, Сергей. Все это было так ужасно! Откуда ты можешь знать, что… Я прошла через ад! Я – ее мать, и все это произошло у меня на глазах… Я видела… – Голос ее надломился, и она зарыдала. Марина сильно, до дрожи, сжала кулаки.
Неожиданно раздался крик дяди Сережи:
– Катя!!! Наша Катя… Любимая Катя!
– Сережа! Прошу тебя, перестань!
Дальше слушать Марине стало стыдно. Она легла на пол и свернулась клубком. Взрослые ссорились, и ей стало страшно оттого, что она не понимает всего. Через какое-то время дядя Сережа вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Мать тихо заплакала.
Той ночью Марина, лежа в своей кровати с открытыми глазами и глядя на пляшущие на стенах красные тени, отбрасываемые мерцающим светом тоненькой свечи под образком в углу, пыталась понять смысл слов дяди Сережи. Но потом веки ее отяжелели и она уснула, так и не получив ответа.
После похорон сестры девочка вернулась в школу, с ужасом ожидая вопросов, которые будут ей задавать. Вопросов, на которые она не могла отвечать. Однако никто не стал ее расспрашивать. Все делали вид, будто ничего не произошло. Какое-то время Марина чувствовала себя одиноко, как будто ее одноклассники нарочно избегали ее. Когда она рассказала об этом Вере, молодая женщина ответила ей, что люди иногда ведут себя так, когда не знают, что сказать. Марина приняла это объяснение и постаралась перестать об этом думать.
Вскоре появились другие темы для размышлений, приятные. Снова наступила настоящая весна, и Марина стала выходить во внутренний двор, образованный кольцом домов, и играть с другими детьми, жившими по соседству. Любимыми их развлечениями были лапта и классики.
Однажды Марина услышала, что в их дворе появился новый мальчик. Звали его Миша Никитин, и было ему пятнадцать лет. Девочки уже перешептывались о нем, а сегодня она увидела его своими глазами: высокий худощавый паренек стоял в сторонке и играл с мячом, дожидаясь, пока соберутся все, кто хотел сразиться в лапту. У него были коротко стриженные песочного цвета волосы и смешной конопатый нос, очень похожий на блестящую пуговку на Дунином фартуке. Светлые глаза его (то ли ореховые, то ли зеленые – Марина не смогла определить) жили своей жизнью, и казалось, будто он мог в любую секунду захохотать над какой-то одному ему известной шуткой.
Миша протянул Марине руку и крепко пожал ее. Его большая теплая ладонь полностью скрыла в себе ее кисть.
– Михаил Никитин, – представился он. – А тебя как зовут?
– Марина Разумова.
Он кивнул, давая понять, что на этом разговор окончен, повернулся к худенькому мальчику десяти лет по имени Лева Петров, который стоял рядом с ним, держа велосипед за руль, и сказал:
– Я научу тебя кататься. Это несложно.
После короткого раздумья Марина робко произнесла:
– Я тоже хочу научиться.
– Ты не сможешь ездить на этом велосипеде. Он для мальчиков – видишь, какая у него рама? – сказал Миша, указывая на верхнюю трубку рамы.
Произнесено это было снисходительным тоном, и Марина тут же вспыхнула.
К этому времени уже несколько мальчиков собрались, чтобы играть в лапту на коротком отрезке дороги за маленьким огороженным садом. Уже были установлены кон и город, команды разбились на бьющих и водящих. Марина много раз играла в лапту и любила соревноваться с мальчишками. С битой она обращалась неумело, зато снискала славу отменной бегуньи. Когда Миша не спеша занял место на импровизированном игровом поле, Марина встала рядом с ним.
– Эй, ты чего это? Это мужская игра, и девочки в нее не играют.
Марина вызывающе вскинула подбородок.
– А я играю! И к твоему сведению, очень даже хорошо. Спроси кого хочешь. – Остальные мальчики как будто смутились и ничего не сказали.
Миша рассмеялся и ленивым движением оттолкнул ее.
– Зашибешься еще, а мне потом отвечать. Иди лучше играть с куклами, девочка.
Испугавшись, что остальные мальчики заметят, как на глазах у нее выступили слезы, Марина развернулась и с гордо поднятой головой зашагала прочь, а когда игроки скрылись из виду, пустилась бежать. «Противный мальчишка. Подумаешь, нос задрал! Индюк! Ну, я ему покажу!» – думала Марина.
Когда она вбежала в дом, мать, оторвавшись от книги (Надя всегда что-то читала), подняла на нее глаза и спросила:
– Что случилось, дочка?
Девочка зарыдала и бросилась на грудь матери.
– Этот… этот новый мальчик во дворе… Миша Никитин… Он такой… вредный. Не разрешил мне играть в лапту.
Мать потрепала ее по голове.
– Но ты же всегда играла с остальными мальчиками. Разве они не сказали ему?
Марина покачала головой.
– Они боятся его, потому что он больше. И… он толкнул меня.
Мать спросила, сколько ему лет, и, когда Марина ответила, кивнула.
– Ты правильно поступила. В этом нет ничего постыдного. Драться с ним ты не смогла бы – он для тебя слишком взрослый. И к тому же юные барышни не выясняют отношений при помощи кулаков.
Надя захлопнула и отложила книгу.
– Дядя Сережа сейчас в подвале. Со своим микроскопом там возится. Ступай к нему и расскажи, что случилось. Он тебя успокоит.
– Я не хочу. Дядя Сережа не любит меня.
Мать удивилась.
– Что ты такое говоришь, Марина? Конечно же, он любит тебя.
– Нет, не любит.
– Почему ты так думаешь?
Марина упрямо надула губки.
– Я просто знаю! – Разумеется, она не могла признаться матери, что подслушала их разговор в день смерти Кати.
Надя присмотрелась к дочери повнимательнее, потом погладила ее по волосам и твердым голосом произнесла:
– Чепуха! Смотри не скажи такого дяде Сереже, а то он расстроится. А теперь ступай вниз и убедись, что ошибаешься. К тому же разве тебе не хочется посмотреть на щенков?
Во дворе дядя Сережа держал нескольких ирландских сеттеров. Он все время повторял, что когда-нибудь займется охотой, но так ни разу и не сподобился. Вместо этого он все свободное время проводил в подвале со своим микроскопом и препаратами. Иногда он для девочек приводил в дом ощенившуюся собаку со щенками. Марина обожала играть с малышами, но побаивалась их матери, которая настороженно наблюдала за каждым, кто прикасался к ее потомству.
Наверное, щенков нужно помыть. Марина вытерла слезы и, не взглянув на мать, отправилась к двери в подвал. Она отдала бы все за то, чтобы дядя Сережа любил ее так же, как любил Катю. Со дня смерти сестры он не разговаривал с Мариной и даже не смотрел на нее. Быть может, если просто постоять тихонько рядом с ним и подождать, когда он первый что-нибудь скажет, дядя не рассердится на нее за то, что она спустилась в подвал.
Марина открыла дверь и осторожно ступила на круто уходящую вниз лестницу. На миг задержав дыхание, она прислушалась. В подвале было темно и тихо. Щенки сосали молоко. Она услышала это, и ей страсть как захотелось подержать маленьких собачек. Пробуя ногой каждую ступеньку, она стала медленно спускаться. Спертым воздухом дышать было трудно. Пахло чем-то прогорклым, склизким, и Марина остановилась, не зная, что делать дальше. Тишина вокруг нее словно ожила, зашевелилась и зашуршала. Она прислушалась.
Из угла подвала донеслось какое-то пощелкивание, потом ерзанье, вздох. Марина догадывалась, что дядя Сережа работает за занавеской, отделяющей стол с микроскопом от остального помещения, и потому замерла, боясь вызвать его гнев. Щелкнул выключатель, и подвал наполнился неярким светом. Темные тени приобрели четкие очертания. Свет лампы озарил стол с микроскопом призрачной аурой. Дядя Сережа отдернул занавеску, и Марина увидела его согнутую над прибором фигуру. Рука, которой он крутил какие-то колесики, в тусклом свете казалась совершенно бескровной.
Марина повернулась к щенкам, и в нос ей ударил кислый собачий запах, но, не обращая на него внимания, она наклонилась, чтобы посмотреть на малышей. Расслабленная мать щенков даже не подняла голову. Один из детенышей, самый бойкий, увлеченно исследовал углы загородки. Марина, не в силах справиться с желанием обласкать живую игрушку, подняла его и потерлась щекой о дрожащее бархатное тельце. Аккуратно, боясь надавить слишком сильно, она погладила крошечные теплые лапки, поцеловала мягкую спинку и влажный блестящий носик.
– Что случилось во дворе? Я слышал, что ты плакала.
Голос дяди Сережи так испугал Марину, что она чуть не выронила щенка. Девочка опустила зверька обратно, отодвинула одного из его прожорливых собратьев и ткнула щенка мордочкой в материнский живот. Потом повернулась к дяде.
– Это новый мальчик. Он не разрешил мне играть в лапту.
– Но ты же прекрасно ладишь с мальчишками. Почему ты не постояла за себя?
– Никто не встал на мою сторону. Наверное, они больше не хотят, чтобы я с ними играла.
Несколько секунд в подвале было тихо, а потом дядя Сережа произнес:
– Подойди ко мне, Марина. Хочешь посмотреть в микроскоп?
Она подошла к столу, наклонилась и заглянула в окуляр. Дядя Сережа отодвинулся, чтобы не мешать ей, и Марина, затаив дыхание, стала рассматривать диковинной формы бактерию на предметном стекле. Потом он спросил:
