Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)
Глава 34
Когда они прошли половину Рю Ратард, Михаил вдруг остановился.
– Слушай, это просто глупо, Марина! Давай не пожалеем денег и возьмем велорикшу. Чем быстрее мы выберемся из китайских трущоб, тем лучше. Я видел достаточно замерзших тел, раздетых нищими догола, и задерживаться тут надолго у меня желания нет.
Марина поежилась.
– Сейчас весна, так что замерзших мы не увидим.
– Все равно. Я через этот район на велосипеде на работу езжу. Не место здесь для прогулок.
Михаил махнул проезжавшему велорикше. Когда они сели, Марина вздохнула.
– Вот же упрямый! Каким был, таким и остался. А что, позволь узнать, случается, если что-то выходит не по-твоему?
Михаил дружески похлопал ее по плечу.
– Ну я же должен иметь какие-то недостатки. Если бы я был святым, у меня бы и друзей не осталось вовсе. Вот представь себе, каково это – дружить со святым. Страх да и только!
Марина не удержалась и захихикала.
– Ты неисправим. Все время меня смешишь. Спасибо, Миша.
На последних двух словах голос ее слегка задрожал, и она сделала вид, что закашлялась, но Михаил, похоже, уловил это, потому что наклонил голову набок, чтобы посмотреть ей в лицо.
– Эй, ты чего это, а? Ну-ка соберись!
Марина не ответила.
– Расскажи о моем отце, – задумчиво произнесла она. – Какой он?
– Он хороший, замечательный человек, – ответил Михаил. – За эти две недели у меня было время его узнать. Я подумал, что ему будет тяжело одному в незнакомом городе, ну и уговорил его пожить у меня. Умный и благородный – вот какой он. Я ни разу не слышал, чтобы он пожалел о том, что бросил свое дело в Маньчжурии. А это, знаешь ли, довольно серьезный поступок для человека его возраста. Впрочем, выглядит он хорошо и полон оптимизма.
Михаил покосился на Марину.
– Твоей матери повезло, что ее любит такой человек. Надеюсь, скоро они будут вместе.
– Я тоже. Никогда не понимала, почему дядя Сережа так невзлюбил его. А мне хочется узнать его получше. Мне кажется, маме не нужно так уж заботиться о дяде. Лучше бы ей рассказать ему, что мой отец жив и приехал в Шанхай.
– Не тебе решать, Марина. Она сделает это, когда посчитает нужным.
Марина не ответила. Конечно, Михаил прав. Она не должна вмешиваться в сердечные дела родителей. У нее и без этого есть о чем подумать. После трех лет брака она перестала видеть в своем муже любящего, ласкового мужчину. Их отношения свелись к обязательным скучным раутам в консульстве и поверхностным разговорам дома, причем последние становились все мрачнее и мрачнее по мере того, как Германия медленно, но уверенно проигрывала войну. Да, еще механические совокупления по расписанию, без души, заканчивающиеся всегда одним и тем же: его удовлетворенным рычанием и ее разочарованием. Она чувствовала себя вещью и пыталась убедить себя, что на Рольфа так влияют перемены, происходящие в мире, и что, когда война закончится, он станет мягче, а пропасть между ними, которая ширилась с каждым днем, исчезнет. Кто знает, может, так оно и будет, но сейчас Марина уже не была уверена в искренности их любви. Она примет решение потом, после войны…
Выходя с Рольфом в свет, Марина надевала любезную маску перед его немецкими друзьями, которые щелкали каблуками, припадали к ее руке и… ловко не пускали ее в свой мир. Марина полагала, что ей с успехом удается прятать свое разочарование в браке, и для нее стало неприятной новостью, что мать о чем-то догадалась. И почему это матери считают своим долгом всю жизнь поучать детей? Марина поерзала на сиденье.
– Эй, подруга, ты меня слышишь?
Голос Михаила заставил ее вздрогнуть.
– Просто задумалась. О, мы уже почти приехали.
Они въезжали в лабиринт узких улочек Нантао с их красными и зелеными вывесками, испещренными иероглифами, под которыми стояли проститутки в обтягивающих ципао[21]21
Традиционное китайское платье, украшенное, как правило, цветочным орнаментом, с короткими рукавами и стоячим воротником. (Примеч. ред.)
[Закрыть] с разрезами во все бедро и с намалеванными на щеках красными кругами.
Когда завернули за угол, в нос им ударила смесь отвратительных запахов – рыбы, на соевом масле жарящейся над углями в пятигаллонных канистрах, кипящих супов с горчицей и лапшой, и главное – тошнотворный чесночный смрад, который, казалось, впитался в булыжники мостовой.
Марина направила велорикшу к ряду жмущихся друг к дружке маленьких домиков с черепичными крышами. Остановился он перед дверью, завешенной синей тряпкой. Как только Марина выпрыгнула из повозки, из дома, откинув тряпку, вышла молодая женщина и вылила из ведра грязную после стирки воду на землю. Тут же воздух наполнился запахом желтого хозяйственного мыла. Марина отпрыгнула в сторону, чтобы на нее не попала горячая мыльная вода. Женщина засмеялась и извинилась звонким голосом. Марина поняла лишь несколько слов шанхайского диалекта и отмахнулась от извинений.
Внутри на утоптанном земляном полу стояли пустые ведра и лежало стираное белье, а всю середину неприглядного обиталища занимал квадратный вишневый стол, заваленный махровыми полотенцами. На нем же женщина постарше гладила рубашки тяжелым утюгом, через боковые отверстия которого было видно раскаленные угли. Женщина подняла взгляд на Марину и кивнула в угол комнаты. Там, на убогом деревянном лежаке, накрытом соломенным матрасом, лежала девочка. Ее забинтованная нога покоилась на сложенном в несколько раз стеганом одеяле.
Марина разбинтовала ногу, осмотрела воспаленную язву на лодыжке и жестами показала женщине, что ей нужно чистое полотенце. Та кивнула, взяла оловянную кружку, набрала в рот воды и взбрызнула лежащее перед ней мятое полотенце. Под горячим утюгом вода зашипела. Выгладив полотенце, женщина передала его Марине, которая лишь вздохнула, понимая, что указания ее все равно не поймут.
Михаил дожидался ее у двери. Когда она промыла и перевязала рану, он подозвал другого велорикшу, и они поехали домой.
Для Михаила стало привычным делом сопровождать Марину по выходным, когда она отправлялась куда-то по своим медицинским делам. Однажды в начале июня 1944 года они возвращались домой после двух часов, проведенных в Нантао. Марина хоть и уставала, но любила свое занятие и вся отдавалась работе, проводя все больше и больше времени с пациентами. Сейчас, когда день близился к завершению, она была рада обществу Михаила. В узкой коляске велорикши рядом с ним было удобно. Она прижималась ногой к его сильному мускулистому телу и чувствовала его тепло. Марина не могла не сравнивать эту близость с Мишей с пропастью между нею и Рольфом. Вот только вчера, когда она упомянула в разговоре с мужем, что собирается в Нантао, Рольф посмотрел на нее поверх газеты невидящими глазами, пожал плечами и проронил: «Я бы хотел, чтобы ты больше времени проводила дома, liebchen».
Марину аж передернуло от того, каким надменным тоном это было произнесено. Даже злость – и ту ей было бы приятнее услышать, чем это полное равнодушие к ее работе.
В нескольких кварталах от Нантао Михаил наклонился вперед и похлопал по спине усердно крутящего педали кули.
– Юй-Юань.
Марина посмотрела на него.
– Я еду домой, зачем нам на Юй-Юань?
– Затем, что я хочу сводить тебя в Джессфилд-парк, чтобы ты подышала свежим воздухом. Пусть у тебя голова немного прочистится, – сказал он, не глядя на нее. – Тебе сейчас нужно посмотреть на что-нибудь красивое.
– Почему ты решил, что я не вижу ничего красивого?
Михаил бросил на нее быстрый взгляд.
– Я этого не говорил. Я только сказал, что сейчас тебе нужно побывать в Джессфилд-парке. Мимозы цветут и магнолии еще, наверное, не отошли.
Марина, тронутая подобной чувствительностью Михаила, промолчала. Подумать только, этот упрямец и балагур совершенно точно угадал, что было нужно ей в эту самую минуту. Что ж, почему бы и не провести остаток дня вдали от городской суматохи и напряжения?
В парке воздух был напоен благоуханием огромных магнолий, которые все еще цеплялись за жизнь, хотя их сезон уже закончился. Солнечный свет мерцал сквозь листву тоненьких мимоз, а у маленького пруда сидящие на чистой земле дети запускали игрушечные кораблики в плавание по мягко колышущейся воде. В рощице субтропических деревьев и лиан пряталась беседка в греческом стиле, украшенная мраморными статуями. Михаил отвел Марину на неприметную лужайку, где пышная зелень окружала их со всех сторон стеной, а крыша-небо струила на них бледный хрустальный свет.
Они шли не торопясь.
– Далеко мы от дома, правда? – задумчиво произнес Михаил.
– Не так уж далеко. Можем пешком вернуться, – заметила Марина, несколько удивленная этому замечанию.
– Я имею в виду не твою квартиру. Я о Харбине, – негромко уточнил он.
Марина посмотрела на него с любопытством.
– Скучаешь по нему?
Он пожал плечами.
– Я бы солгал, если бы сказал «нет». Теперь, когда Моррисона задержали, а я работаю среди французов, я чувствую себя оторванным от мира. Да, тут много русских, но мне не хватает харбинского окружения.
– Расскажи об Уэйне. Когда ты видел его в последний раз?
Михаил вздрогнул.
– Он в Пудуне. К тем, кто живет там, родных пускают раз в году, но, поскольку у него семьи здесь нет, я единственный, кому разрешают его навещать. Мы встречаемся с ним в лагере посреди открытой площадки и только в присутствии японских солдат, которые стоят слишком близко, так, чтобы слышать каждое слово. Уэйн потерял много веса, но держится молодцом. Я только заметил, что у него подбородок начал дрожать, когда он говорит.
Марина несколько минут молчала, потом спросила:
– Как думаешь, у нас когда-нибудь снова появится собственная страна?
– Наша страна сейчас борется, чтобы выжить, – ответил Михаил и вдруг прибавил горячо: – К сожалению! Эти большевики в Москве были бы счастливы, если бы мы вернулись – они тогда могли бы сгноить нас в сибирских угольных шахтах. Нет уж, я собираюсь переждать эту войну здесь, в Шанхае, а потом попытаюсь перебраться в Америку. Нам можно надеяться только на эту свободную и щедрую страну. Каждый американец, которого я встречал, пока работал с Уэйном, был дружелюбным и приветливым человеком. Американцы очень похожи на нас.
Они уже подходили к противоположной стороне лужайки, где пальмы длинными густыми листьями образовывали некое подобие темной арки, как вдруг из этой темноты вынырнули два японских солдата и быстрым шагом направились им навстречу. Михаил держал Марину за руку, и она почувствовала, как сжались его пальцы. Солдаты в форме цвета хаки и узких кепках прошли мимо, не посмотрев на них.
Черт, не надо было заходить в такое глухое место, – пробормотал Михаил и ускорил шаг. – Не будем искушать судьбу.
Он повел ее прямо, потом свернул налево, и они оказались на открытом пространстве. Ощущение безмятежности пропало, и красивые магнолии уже не казались им такими волшебными, когда они молча шли по благоухающей тропинке.
Марина поежилась. Даже здесь не было спасения от зловещего напоминания о том, кто сейчас имел власть в городе. В велорикше продолжали молчать. Марина, не в силах сдержать нервную дрожь, прижалась к Мишиному плечу. Это было приятно, и ей захотелось, чтобы поездка продолжалась как можно дольше. Вскоре к Михаилу вернулось хорошее настроение.
– Как жаль, Маринка, что ты замужем. Помнишь, как мы с тобой танцевали каждую неделю в клубе Желсоба? Кстати, сегодня в РОКе играет хороший оркестр, а ты лучшая партнерша в танго из всех, с кем мне приходилось танцевать.
Марина вспыхнула. Михаил прекрасно знал, что она обожает танцевать и что больше всего любит именно танго. Ей очень захотелось пойти в Русский общественный клуб, сокращенно РОК, где они могли бы притворяться, будто снова оказались в харбинском Желсобе.
– А ты идешь? – спросила Марина, втайне надеясь, что он ответит «нет».
– Увы, я не нашел партнерши, которая могла бы сравниться с тобой.
Марина почему-то испугалась и не ответила, хотя сама не понимала почему. В их отношениях с Михаилом происходила едва заметная перемена, и ее сердце затрепетало от волнения.
Быть может, она ждет от жизни слишком многого? В конце концов, она обеспечена, живет в прекрасной квартире, замужем за иностранцем и имеет гражданство. Многие русские женщины ей завидуют. Семья рядом, и теперь, когда в Шанхай приехал и отец, ей стоит благодарить судьбу, а не играть с ней в игры.
Оставшуюся дорогу они говорили мало и попрощались у двери ее дома быстро. Марина скользнула внутрь, зажгла в прихожей свет и замерла. Ее одиноко стоящую в островке света фигуру со всех сторон окружали раскрытые пасти дверей, ведущих в темные комнаты: спальня налево, столовая и гостиная – направо. Удивительно, как преображается тишина в отсутствие людей. Она как будто превращается в пустоту.
В гостиной она нашла на столе записку, написанную осторожным геометрически правильным почерком Рольфа: «Марина, не жди меня сегодня. У меня позднее совещание в консульстве. Задержусь до утра».
Странно. Марина опустила записку на колени и несколько секунд сидела в раздумьях. Закат сгустил краски, и мебель в гостиной потемнела. Записка Рольфа выскользнула из безвольных рук и упала на ковер у ее ног. Взгляд ее начал медленно перемещаться с предмета на предмет. С буфета ей безмятежно улыбался красный лакированный Будда, которого она купила как-то на Йейтс-роуд. «Есть что-то непристойное в том, как блестит его жирный живот, – подумалось ей. – Нужно будет переставить его в другое место». Он никогда не нравился ей, и купила она его по случаю, только потому, что ей сделали хорошую скидку, а она не могла устоять, когда видела, что товар продают по сниженной цене. Наконец Марина встала и вышла в коридор, собираясь пойти в ванную. В коридоре на стене висел черный телефонный аппарат, и, проходя мимо, Марина, сама не понимая, что делает, сняла трубку и набрала рабочий номер Рольфа.
Долго шли гудки, потом ответил скрипучий мужской голос. Неуверенно произнося немецкие слова, Марина попросила позвать супруга. Минуту в трубке было тихо, потом мужчина ответил: «Он на встрече, gnadige Frau»[22]22
Сударыня (нем.).
[Закрыть].
Марина поблагодарила его и повесила трубку. Ей стало стыдно. Рольф никогда не давал ей повода подозревать его во лжи, и какое право она имеет проверять его? Для него главное в жизни – это работа, и Марина расплачивается за это одинокими вечерами. В этом году по мере поступления новостей с фронта в Рольфе все больше и больше чувствовалась внутренняя натянутость. Было очевидно, что ход войны изменился не в пользу стран гитлеровского блока. В Европе Муссолини был отстранен от власти и арестован, и Рим уже был в руках армии союзников. В Советском Союзе в январе была снята блокада Ленинграда, а в Тихом океане союзные войска высадились в феврале на Маршалловых островах и в апреле в Новой Гвинее.
Марина в нерешительности остановилась в темном коридоре. Высокий потолок и голые стены начали давить на нее. Как же ей хотелось света, хотелось видеть людей, слышать смех! Каким-то образом она догадывалась, что, даже если бы Рольф знал о ее желаниях, в их жизни ничего не изменилось бы. Включив лампу, она снова сняла трубку телефона.
– Миша? Рольф сейчас на собрании в консульстве и пробудет там до утра. Если ты не передумал идти в РОК, я пойду с тобой.
К счастью, он не сказал ничего двусмысленного, а если и удивился, не подал виду.
Марина быстро переоделась в свое лучшее вечернее платье – бордовое креповое с расширяющейся книзу юбкой и черным поясом, – надела черные лакированные туфли на высоком каблуке и собрала темные волосы в пучок. Вскоре после того, как они приехали в Шанхай, ей надоела ее строгая прическа, и она обрезала длинные косы. Марина прекрасно помнила, как впервые сделала перманент в русском салоне красоты на Авеню Жоффр, где парикмахер накрутил ее волосы на бигуди, а потом запустил в них вьющиеся провода машины для перманентной завивки. От всех этих процедур у нее ужасно разболелась голова и боль не проходила целый день. «Добровольная пытка» – так она назвала тогда эту процедуру, но итог мучений – пушистые волнистые волосы, ниспадавшие в изящном беспорядке, – ей понравился.
Оказавшись в танцзале, Марина решила забыть обо всем плохом и предаться веселью. В конце концов, рассудила она, это ничем не отличается от тех многочисленных вечеров, когда она танцевала в Харбине со своим старым другом, который к тому же был искусным и изобретательным партнером. За это она и любила танго: в этом танце можно самому придумывать движения, не теряя чувственного ритма.
Чувственного. По ее телу разлилось волнительное тепло. Она вступала на зыбкую почву. Теперь она замужняя женщина, и что, спрашивается, она делает здесь, у всех на виду, рядом с другим мужчиной? Неужели она настолько глупа, что решила, будто из-за того, что они с Михаилом давно знают друг друга, ничего не изменилось? Лучше выбросить из головы эту опасную мысль. Но сделать это оказалось не так-то просто. Все было совсем не так, как в Харбине. Марине казалось, что все на нее смотрят, и она боялась, что кто-нибудь спросит, почему Рольф не пришел с ней.
Доносящиеся со всех сторон смех, русская речь, гром оркестра и заливистое богатое гудение аккордеона оглушили Марину. Михаил несколько раз пытался завязать непринужденный разговор, но все его попытки потерпели неудачу. После оживленного джазового номера, который они послушали за бокалом «Пино Нуар», вперед вышел аккордеонист. Через несколько мгновений Марину заворожили первые ноты томного французского танго «J’attendrai». Михаил вывел ее на середину зала. До этого они много раз танцевали танго, но она уже забыла, какое захватывающее удовольствие доставляет ей этот медленный, плавный танец. Михаил увлекал ее за собой в сложной последовательности шагов. Ее лоб у его щеки, его теплое дыхание у нее на ухе, тела прижаты – они покачивались вместе в ритме красивой мелодии. «J’attendrai… toujours… mon amour»[23]23
«Я буду ждать тебя… вечно… любимая» (фр.).
[Закрыть] – этот гимн терпеливой неумирающей любви вдруг приобрел для нее особое значение. У нее в голове снова прозвучали слова матери: «Михаил любит тебя», и Марина, чего-то испугавшись и растерявшись, резко отпрянула от него. Михаил остановился и, продолжая держать ее за руки, несколько секунд всматривался в ее глаза. Марина почувствовала, что под этим пронизывающим взглядом ее лицо вспыхнуло. Она с ужасом подумала, что вот сейчас он начнет задавать вопросы, но Михаил только сжал ее руки, поцеловал одну из них и повел девушку обратно к столику.
– Что скажешь, если домой пойдем пешком, Марина? – произнес он, взглянув на свои часы. – Тут так накурено, что мне, пожалуй, придется костюм свой за окно вывешивать, чтобы избавиться от запаха. А твои волосы… – Он придвинулся к ней и с улыбкой легонько щелкнул по заправленной за ухо пряди. – Они, наверно, так пропитались табачным дымом, что твой муж чего доброго решит, будто ты начала курить.
Он никогда не называл Рольфа по имени, всегда говорил «твой муж», да и это случалось довольно редко. Они встали и направились к выходу, как вдруг к ним подошел улыбающийся крупный мужчина.
– Никитин! Уходишь так рано?
Пальцы Михаила сжались на руке Марины.
– Это мой однокашник. Сейчас он работает официантом в ресторане «Ренессанс», – негромко произнес он, пока мужчина не подошел к ним вплотную.
Когда здоровяк хлопнул Михаила по плечу и усмехнулся, Марина почувствовала в его дыхании сильный запах алкоголя.
– Что же это ты? Не представишь меня прекрасной девушке? – пробасил он и кивнул в сторону Марины.
– Госпожа Ваймер, позвольте представить: это Игорь Болтов, мой бывший одноклассник, – непривычно формальным тоном произнес Михаил.
Болтов изумленно поднял брови.
– Вы имеете какое-то отношение к Рольфу Ваймеру?
Прежде чем Марина успела совладать с удивлением, Михаил спросил:
– Откуда ты знаешь Рольфа Ваймера?
Болтов хохотнул.
– Откуда я знаю Рольфа Ваймера?! Да это мой самый щедрый клиент в «Ренессансе»! – сказал он и, подмигнув, прибавил: – Особенно когда бывает там с красавицей Ксенией! Уж кому, как не мне, знать его? Он всегда заказывает одно и то же: себе кампари, а своей очаровательной спутнице «Шато-Латур».
Мужчина покачнулся и снова обратил взгляд к Марине.
– Так вы ему не родственница?
Марина не успела ответить, потому что Михаил потянул ее за руку к выходу, бросив Болтову:
– Увидимся, Игорь.
На улице воздух еще был прохладен, и летняя влажность пока не ощущалась.
– Итак, ваше высочество, – промолвил Михаил с улыбочкой, как когда-то в Харбине, – что прикажете подать: велорикшу, рикшу или соизволите прогуляться на своих двоих?
Губы Марины дрожали так, что ей пришлось их сжать что было силы. Ответить она не сумела.
Михаил развернулся и подозвал велорикшу.
Дорогой какое-то время молчали, а потом он сказал:
– Этот дурень был пьян, Марина. Наверняка он что-то спутал.
Несмотря на то что произнес он это будничным тоном, слова его прозвучали совершенно неубедительно, и Марина покачала головой.
– Не надо, Миша.
Поездка показалась Марине бесконечной. Когда же наконец приехали на Авеню Хейг и остановились у ее дома, она не могла заставить себя посмотреть спутнику в глаза. Едва слышным голосом она пожелала ему спокойной ночи и хотела было уйти, но он взял ее за руки и попытался приблизить к себе. Марина, на грани отчаяния, едва сдерживая слезы, сопротивлялась. Чувствуя, как незаметно, исподволь, нарастает напряжение, она вырвалась и убежала в дом.
Включив свет в гостиной, Марина направилась прямиком к буфету, на котором стоял хрустальный графин, открыла крышку и понюхала красную жидкость. Кампари.
Конечно же, она понимала смысл того, что сейчас произошло, но какое-то инстинктивное, иррациональное внутреннее побуждение подталкивало ее сделать что-нибудь, чтобы удостовериться. Болтов знал Рольфа, в этом не было сомнений. Рольф и кампари – понятия тождественные, но гордость не позволила ей сказать об этом Михаилу.
Она медленно поставила графин обратно на буфет, а потом повернулась и осмотрела комнату так, будто видела ее впервые. В квартире было очень тихо, но барабанные перепонки Марины вибрировали от пульсации крови в голове. Ей вдруг стало не хватать воздуха, точно какой-то неосязаемый дух обвил ее горло невидимыми щупальцами и начал душить.
Какой стыд! И Михаил стал свидетелем ее унижения. Он пытался повести себя благородно, и это, пожалуй, ранило больнее всего. Она силилась разобраться в охвативших ее чувствах. Забавно, но Марина совсем не чувствовала ревности – измена Рольфа не вызвала душевной боли. Единственное, что она сейчас ощущала, – это жгучий укол гордости. Мать предостерегала ее. На то у нее, несомненно, были другие причины, но материнское чутье подсказало ей, где затаилась беда. И дядя Сережа разделял ее мнение. Теперь Марина не могла искать у них утешения. Бывают такие вещи, в которых слишком трудно признаваться. Она осталась один на один со своей гордостью. Одна в большой мрачной квартире. А впереди были долгие часы ночной тишины. О боже, она не вынесет одиночества! Если бы рядом был кто-нибудь, кто прижал бы ее к себе, покачал, как ребенка, и позволил выплакать свой стыд! Кто-нибудь, кому ничего не нужно объяснять, кто-нибудь, кто и так знает…
Миша. Он знал… Он попытался утешить ее, но что-то услышанное в его добрых словах заставило ее, сгоравшую от стыда, убежать. Как же глупо было отвергнуть протянутую руку помощи! Все эта дурацкая гордость! Разобраться в чувствах не получилось, она только запуталась еще больше.
Ей нужно было выйти из этой пустой квартиры, немедленно избавиться от тягостной пустоты. Пансион, в котором жил Михаил, находился всего в трех кварталах, на Рут Груши. Дрожащей рукой Марина выключила свет и что было духу бросилась из дома.
Удивление на лице Михаила, когда он открыл дверь, задержалось лишь на секунду, а потом он подарил ей свою обычную обаятельную улыбку и пригласил войти.
Несмотря на безнадежный беспорядок, царивший в его комнате, вид она имела вполне уютный и располагающий к хорошему настроению. Комод был заставлен фотографиями его родителей и школьных товарищей. Среди них бы и несколько снимков Марины, сделанных еще в Харбине. Пара-тройка открытых книг лежали лицом вниз на резном столике, стоявшем перед широким диваном. На обеденном столе прямо посреди комнаты громоздилась целая кипа газет и журналов, некоторые соскользнули и лежали на полу. Михаил и не думал их поднимать.
– Узрите мою холостяцкую обитель, ваше высочество, – промолвил он торжественным голосом, – и не судите строго.
Он явно прекрасно чувствовал себя в этой атмосфере, и Марина с удивлением ощутила, что, сытая по горло маниакальной приверженностью Рольфа к аккуратности, тоже симпатизирует ей.
Сдвинув журнальную кипу в сторону, Михаил выдвинул стул.
– Прошу. Ваш трон, принцесса. Что вам предложить? Стакан чаю, коньяк? Быть может, сока черной смородины, которым меня вчера любезно угостила моя хозяйка?
– Сок, пожалуйста. Ты же знаешь, как я люблю черную смородину.
Вручив ей стакан сока с бренди, он мягко прикоснулся к ее руке и спокойно спросил:
– Хочешь поговорить об этом?
Марина отчаянно замотала головой и почувствовала, что к глазам подступили горькие слезы. Михаил придвинул к ней второй стул, сел и отпил бренди из своего стакана.
Говорили о том о сем – о ходе войны, еженощном комендантском часе, об участившихся налетах авиации союзников и нехватке угля. Через какое-то время Михаил сказал:
– Тебе можно не беспокоиться о своем будущем, Марина. – Он горьковато усмехнулся. – Когда война закончится, ты уедешь в Германию, у тебя будет страна, которая защитит тебя, каков бы ни был исход. Это для нас, русских без гражданства, на будущем стоит жирный вопросительный знак.
Он сказал «нас… русских». То есть в этом смысле он выделял ее среди остальных членов семьи и друзей. Марина редко задумывалась о будущем, а если и думала, то лишь о ближайших днях, самое большее – о неделях. И мысль о том, что ей, вероятно, придется уехать с Рольфом в Германию и жить там среди чужих для нее людей, ее тоже до сих пор не посещала. Слова Михаила резанули по самому сердцу. В комнате стало так тихо, что она услышала биение собственного сердца.
Где-то внутри нее словно открылись шлюзы, удерживавшие невиданные доселе чувства. Они стали переполнять ее, медленно поднимаясь все выше и выше, пока не поглотили ее разум. Глаза ее наполнились слезами, и лицо Миши начало расплываться. Напряжением воли Марина попыталась удержать слезы в себе, но было слишком поздно, тяжелые капли покатились по щекам. Губы ее задрожали, она, устыдившись своей слабости, уронила голову на руки и зарыдала.
Теплые пальцы скользнули по ее волосам, взъерошили густые локоны и погладили затылок, отчего слезы сразу же высохли. Это было так приятно, так успокаивающе. Она шмыгнула носом и стала судорожными вдохами глотать воздух, не решаясь поднять голову, но вторая его рука проникла под подбородок Марины и медленно, преодолевая сопротивление, подняла ее лицо.
Она перестала плакать. Михаил, стоявший рядом с ней, поднял ее за руки. Марина послушно встала. Они долго стояли, глядя друг на друга. Его дыхание грело ей щеку, и Марине вдруг до того захотелось, чтобы он к ней прикоснулся, что по всему телу ее прошла мелкая дрожь. Однако он не двигался, только смотрел на нее. Его серые глаза подернулись дымкой, и, не в силах выдержать этот ласкающий взгляд, Марина подумала, что еще чуть-чуть – и она заплачет навзрыд и скажет что-нибудь ужасно глупое, невероятное, о чем будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
Миша медленно, очень медленно взял ее лицо в ладони, но не попытался приблизить его к себе. Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, затаив дыхание, словно видела впервые: веснушки, четкие линии губ…
– Ой, мамочка, – прошептала она. – Что со мной?
Глаза Марины закрылись, веки затрепетали от страха, что его лицо сейчас исчезнет, она проснется и все это окажется нездоровым сном. Сердце готово было разорваться в груди. Рука его прошлась по ее волосам, и он медленно приблизил ее к себе. Его губы легонько прикоснулись к ее губам, потом еще раз и еще, лаская их, пока те не раскрылись, чтобы принять первый настоящий поцелуй. Это продолжалось благословенную вечность, но, подобно радости открытия чего-то доселе неведомого, обернулось мимолетной искрой. Такими нежными были его прикосновения, такими воздушными, как будто он боялся поранить ее, уже израненную и измученную.
Она обвила его шею руками и прижалась к нему изо всей силы. И лишь после этого его руки осторожно, неуверенно сомкнулись на ней, и они медленно, как невесомые пылинки, опустились на диван. Потеряв ощущение времени, молча отдавшись запретному таинству, они сняли свои одежды, дивясь открывшимся секретам друг друга: его мускулистые плечи и ее тонкие руки, его широкая грудь и ее шелковистые выпуклости. Они подались на встречу друг другу, зачарованные глубиной глаз друг друга, все ближе и ближе, сводя вместе края пропасти прошлого, осознавая волшебство минуты.
Мерцающие, переливающиеся цветные пятна увидела она сквозь закрытые веки, когда приняла в себя его трепетную любовь. О да, Миша любил ее трепетно, самозабвенно. Он ласкал и вкушал ее с нежностью, накопившейся за годы немого преклонения. Его страсть в их единении имела лишь одну цель – доставить удовольствие ей, добраться до дремлющего, нежного источника ее естества, разбудить его, заставить бутон раскрыться и превратиться в цветок.
И когда это ему наконец удалось, Марина вскрикнула от удивительной сладостной дрожи, прошедшей через все ее тело и заставившей и его утратить власть над собой, ввергнув в симфонию экстаза. Его исступленный восторг поднял и ее вместе с ним до запредельных высот, которые она посчитала случайно приоткрывшимся ей окошком в недостижимые небеса.
Мягкость… Вот, что это было: мягкость его рук, нежное давление его мышц, теплые прикосновения его кожи.
Они слились воедино, и ей не хотелось отделяться от него, не хотелось возвращаться к своим горестным мыслям. Тепло его любви, его чувствительность и нежность ошеломили ее, и она прижималась к нему, желая продлить это время, украденное у судьбы. Она страшилась слов, этих инструментов мысли, которые выдадут истину, которую она еще не была готова принять.
Михаил приподнялся и посмотрел ей в глаза, но она в паническом страхе накрыла его рот ладонью.
– Пожалуйста, не говори ничего… Пожалуйста!
Но Михаил отнял ее руки и легонько сжал.
– Марина, я должен сказать. Мне нужно сказать тебе, что я люблю тебя. Ты понимаешь? Люблю! Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я сегодня воспользовался случаем. Я люблю тебя, сколько себя помню, и буду любить всегда. Я хочу, чтобы ты это знала.
Марина хотела что-то сказать, но на этот раз уже он закрыл ей рот рукой. Губы его растянулись в знакомой кривоватой улыбке.
