Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Часть III
Харбин, Маньчжурия
Глава 21
В сентябре 1931 года от горячих бурь, несущих пыль из пустыни Гоби на Харбин, остались лишь воспоминания, и теперь осенние листья тихо опускались на тротуары, забиваясь в трещины между булыжниками мостовых. Порой неожиданные порывы ветра, прошедшие через сибирские степи, остужали сухую жару и гнали по небу далекие облака.
Благодаря потоку русских беженцев – дворян, офицеров, – покинувших Россию после революции 1917 года, Харбин превратился в крупный город с развитой культурой. В центральном районе – так называемом Новом Городе – школьницы в коричневых формах и черных передниках бежали в гимназию Оксаковской для девочек, а в нескольких кварталах от них дети в голубой форме торопились в начальную школу Христианского Союза молодежи, сокращенно ХСМ. Вскоре после того, как дети скрылись с улиц, их матери устремились к универмагу «Чурин и К°» на пересечении Большого проспекта и Новоторговой улицы. Вытянутое двухэтажное здание с угловым куполом, ажурными решетчатыми балконами на втором этаже и навесами над витринами занимало полквартала. Магазин Чурина являлся главным коммерческим заведением этой части города и был обожаем местными модниками.
Однако самым оживленным отделом там всегда был бакалейный, где гурманов ждали деликатесы, способные удовлетворить даже самый утонченный вкус. Здесь были французский шоколад, турецкая медовая халва из сезама с шоколадным и ванильным вкусом, копченый угорь, пряные немецкие колбасы и Надины любимые ближневосточные сливочные колбаски с орехом.
Но мимо чего она действительно не могла пройти, не купив хотя бы маленькую баночку, так это мимо белужьей икры, привозимой сюда с Каспийского моря. Ей доставляло определенное удовлетворение иногда позволять себе подобный изыск, не задумываясь о расходах.
Наде нравилось ходить за покупками в магазин Чурина, и восхищенные взгляды мужчин-покупателей доставляли ей не меньшее удовольствие, чем приветливость и обходительность продавцов. К своим тридцати пяти годам Надя расцвела и превратилась в прекрасную женщину. Былую стройность она, однако, утратила, что, впрочем, было совершенно незаметно из-за грациозной осанки, благодаря которой Надя выглядела величественно, точно статуя античной богини, и казалась выше своих метра шестидесяти семи.
Сегодня, в бледно-зеленом костюме с узкой юбкой до середины голени и в шляпке в тон, кокетливо сдвинутой набок, она провела в магазине целый час. Купив икру, женщина вышла и с наслаждением вдохнула прохладу утра.
Улица кишела людьми. Многие сидели на длинных скамейках, отделенных от проезжей части кустами, где любила собираться молодежь. Тут можно было, как говорится, и на людей посмотреть, и себя показать, и Надя в шутку сравнивала это место с Английской набережной в Санкт-Петербурге. Свернув на Большой проспект, она пошла в сторону Гиринской улицы, где в двух кварталах отсюда находился ее дом. По дороге Надя раскланивалась с многочисленными знакомыми. За одиннадцать лет жизни в Харбине она стала довольно известной как поэтесса и сестра одного из лучших в городе врачей.
Поначалу им было непросто. Приехав в Харбин в ноябре 1920 года, они были ошеломлены поразительным контрастом между безумной, суматошной жизнью Владивостока и мерным пульсом этого богатого города. И все же это был истинно русский город с привычными широкими бульварами и высокими двустворчатыми окнами. Улицы здесь имели русские названия: Мостовая, Бульварный проспект… Высокий, украшенный затейливой резьбой деревянный шатер Никольского собора возвышался над городом с холма, на котором встречались Вокзальный и Большой проспекты. На солнце тут и там блестели золотые луковицы русских православных храмов. Надя с трудом верила, что это Маньчжурия. Единственным напоминанием об этом были многочисленные рикши и китайские кули с болтающимися на затылке тонкими косичками и в телогрейках, да и те лопотали по-русски, хоть и с сильным акцентом.
Маленькая Катя сначала побоялась забираться в причудливое транспортное средство, которое показалось ей похожим на детскую коляску с подушками. Все же ее удалось убедить сесть матери на колени, и вскоре она уже весело хохотала оттого, что ее катает странный дядя. Надя улыбнулась: «Не называй его дядей. Он рикша».
Через несколько дней после приезда в Харбин Сергей нашел двухкомнатную квартиру на Гоголевской. Эта улица, соединяющая Новый Город с районом Мацзягоу, была оживленной и довольно шумной, но Надя не жаловалась. Когда Сергей устроился на работу в центральную больницу, одну из самых крупных в городе, Надя осознала, насколько им повезло в сравнении с остальными беженцами, не имевшими востребованных профессий. Слава Богу, что Сергей был врачом!
В мае Надя родила девочку, которую назвала Мариной. Она души не чаяла в малышке и очень расстраивалась из-за того, что Катя, ревнуя к сестре, злилась и часто устраивала сцены. Заметив, что Сергей больше расположен к Кате, Надя решила, что в противовес будет образцовой матерью обеим девочкам. Хотя ей было непросто забыть прошлое, ибо Марина стала миниатюрной копией отца: такие же черные волосы и ясные серо-голубые глаза.
Сергей много времени проводил в больнице и наконец-то получил возможность заняться исследовательской работой. В Китае в то время свирепствовала эпидемия, и он сосредоточился на изучении холерного вибриона – возбудителя азиатской холеры. За два года доктор Ефимов приобрел известность в научных кругах и стал считаться авторитетным специалистом в области инфекционных заболеваний.
А потом случилась беда, которой никто не ждал. Как-то раз утром у Сергея пошла носом кровь, да так сильно, что ему пришлось остаться дома. Надя, не на шутку встревожившись, настояла на том, чтобы он обследовался. Неохотно Сергей согласился. Выяснилось, что у него повышенное давление. К этому времени они уже купили серый двухэтажный дом на Гиринской улице, несколько комнат в котором были отведены под его частную практику. Дом был большим, и они могли позволить себе нанять кухарку и горничную.
– Сережа, ты должен сесть на диету, – сказала Надя брату. – Я уже велела Дуне класть меньше соли в еду. Тебе нужно как-то отвлекаться от работы и больше отдыхать, как ты делал во Владивостоке.
Сергей пожал плечами.
– Я иногда играю в маджонг, какой еще отдых мне нужен? К тому же сейчас исследования занимают почти все мое время, а для меня это и есть отдых.
Надя заботливо посмотрела на брата. Он показался ей напряженным. Ласково положив ладонь ему на руку, она сказала:
– Сережа, дорогой, наша вина всегда будет с нами… Я знаю это. Но мы не должны позволить ей погубить нашу жизнь. Эсфирь не хотела бы этого.
При упоминании имени жены Сергей побледнел, а потом, не произнеся ни слова, встал и вышел из комнаты. Надя вздрогнула. Их надежды оживали каждый раз, когда Сергей обращался в Красный Крест с просьбой разыскать Эсфирь, но все поиски неизменно заходили в тупик. Лишь однажды, незадолго до случая с кровотечением, им позвонили из Красного Креста и сказали, что на имя Ефимова пришло письмо. Окрыленный надеждой, Сергей помчался за ним, но оказалось, что это ложный след. Совершенно раздавленный неудачей, он отправился в игорный дом и всю ночь играл в маджонг.
Беспокоясь о брате, Надя нашла занятие и для себя, поскольку понимала, что постоянная забота о нем постепенно превращается для нее в навязчивую идею. Она снова стала сочинять. Радости ее не было предела, когда она узнала, что многие из ее новых друзей – любители литературы. Вскоре Надя стала посещать еженедельные встречи, на которых собирались молодые поэты, чтобы почитать и обсудить свои достижения. Со временем ее увлечение превратилось в серьезную работу, и Надин талант получил признание.
В 1926 году начал выходить престижный литературный журнал «Рубеж». Когда были выпущены несколько первых номеров, Надя решила показать редактору свои стихотворения. Она подобрала самые любимые из них и отправилась «на суд».
Редакция молодого издания располагалась в обычной частной квартире. Редактора на месте не оказалось, поэтому Наде предложили оставить рукописи и зайти в другой раз. Когда она вернулась через неделю, помощница редактора, плотная приветливая женщина за сорок, с улыбкой вручила ей какую-то бумагу.
– Вот, почитайте. Это отзыв редактора о вашей работе.
Надя взглянула на листок, и строчки поплыли у нее перед глазами: «…поэтесса талантлива, интеллигентна и, несомненно, обладает чувством красоты. Вполне зрелая работа. Разнообразие тем, мастерское владение пером. В ней есть свежесть и искренность, слова создают напряжение, которое нарастает от строчки к строчке и завершается кульминацией, связывающей окончание с началом, что придает стихотворению целостность. Надеюсь, что эта молодая поэтесса продолжит писать, ибо не сомневаюсь – со временем она займет достойное место в литературе…»
Надя вся засияла от удовольствия.
Женщина кивнула на стул.
– Прошу вас, присаживайтесь. Давайте поговорим о вашей работе.
Когда Надя заняла указанное место, помощница редактора продолжила:
– Хочу предложить вам новую тему. Я прекрасно понимаю ваш юношеский романтизм, но нам, людям, вынужденным покинуть родину, нужно кое-что другое. Копните русскую душу глубже. Мы потеряли свою страну, и, пока мы не обретем ее снова, – если это когда-нибудь случится, – нам нужна моральная поддержка. Понимаете, нам важно переосмыслить наши ценности, удовлетворить духовные потребности. В вашей поэзии есть логика. Перенаправьте ее с себя самой на читателя. Дайте нам… – Она помолчала, подбирая слова. – Дайте нам внутреннюю энергию, чтобы мы могли выдержать эту жизнь, выстоять в эту эпоху неизвестности.
Надю впечатлила пылкая речь этой женщины.
– Вы, похоже, мечтатель?
Женщина пожала плечами.
– Я сказала бы, что смотрю на жизнь более трезво, чем большинство русских в Харбине. Как по мне, бессмысленно размахивать красно-сине-белым флагом и к чему-то призывать, пока мы бессильны что-либо изменить. Но, с другой стороны, интеллектуальный и духовный голод требует постоянного удовлетворения. Кто знает, что нам готовит будущее? Пока же нам нужно разобраться в самих себе.
Вернувшись домой, Надя крепко задумалась. Писать агитки ей не хотелось. К монархистам она себя не относила, а социалисты смешались с большевиками. Ни те, ни другие своей идеологией ее не прельщали. Вскоре стихотворения Нади были напечатаны, но она знала, что помощница редактора права. Как-то на поэтическом вечере один старый критик сказал ей: «Каждый человек стремится кому-то принадлежать, быть частью чего-то. Мы, беженцы, не принадлежим никому. Многие из нас сочиняют для того, чтобы хоть как-то отвлечься от действительности, но эта поэзия зачастую посредственна. Настоящий талант, подкрепленный дисциплиной и опытом, – редкость. У вас есть этот дар, Надежда. Дайте нам то, что нам нужно больше всего: сделайте так, чтобы мы поверили, что остались такими же людьми, какими были до того, как потеряли страну. Это особенно нужно нам, мужчинам. Мы, можно сказать, остались без кормила[10]10
Кормило (устар. и поэт.) – руль судна. (Примеч. ред.)
[Закрыть]. Наше чувство собственного достоинства попрано. Мы чувствуем себя ниже последнего кули, потому что у него есть страна и есть паспорт. Проще говоря, он принадлежит, а мы нет».
Надя внимательно его выслушала и после этого разговора расширила тематику своих стихотворений. Это было несложно. Во Владивостоке она уже занималась подобным и сейчас написала:
Русская душа!
Сила ее в умении
преодолевать беды.
Она сияет во тьме,
подобно неугасимому маяку…
Выносливая.
Неунывающая.
Непобедимая…
У Нади появилась новая цель в жизнь: ответственность перед соотечественниками породила необходимость кормить их духовной пищей. Наконец ее разум отвлекся от горестных воспоминаний, и первоначальное искушение сообщить Алексею о том, что у него есть дочь, постепенно утихло. Теперь разрыв с прошлым уже не причинял ей такой боли, как прежде, и Надя заставила себя думать о брате, который – она всегда напоминала себе об этом – стольким ради нее пожертвовал.
Но заставить себя совсем не тосковать по Алексею было невозможно. По ночам, когда уставший мозг забывал о дневных заботах, ее тело подчиняло его себе и начинало требовать ласки. Надя беспокойно ерзала под одеялом, не в силах унять страсть разгоряченного одинокого тела. Она была рада утру, потому что работа не обременяла ее. Финансовая обеспеченность освободила ее от той постоянной тревоги о деньгах, которая преследовала их во время путешествия через Сибирь. Одиннадцать лет – достаточный срок для того, чтобы притупить воспоминания.
Погруженная в раздумья, Надя переходила Большой проспект, уставленный дрожками с сонными русскими извозчиками, как вдруг услышала свое имя. Остановившись посреди дороги, она обернулась и увидела, что ее догоняет Зина Ломова. Эта худая, взъерошенная молодая женщина была школьной учительницей и увлеченной поэтессой.
– Надя, можно я пройдусь с тобой?
Несколько удивившись, что Зина в это время не в школе, Надя кивнула.
– У меня сегодня выходной. Я тебе звонила, но не застала, – начала Зина и вдруг замолчала. – Я… Мне просто было интересно узнать, что ты думаешь об этих слухах.
– О каких слухах?
– Что японцы собираются оккупировать Маньчжурию! – выпалила Зина и в страхе оглянулась.
– Зачем бы им это понадобилось, Зина? По-моему, кто-то просто пытается поднять панику.
– Они хотят прекратить борьбу между националистами и коммунистами в Маньчжурии и защитить своих националистов от так называемых бандитов.
– Бандитов? Весьма неоднозначное слово.
– Я знаю, но, если они говорят о хунхузах, то это лишь предлог для вторжения, потому что хунхузы здесь существуют давным-давно и никак не угрожают стране. Да что там, китайское правительство раньше даже обращалось к ним за помощью, когда боролось с коррупцией.
Надя с интересом посмотрела на Зину.
– Я этого не знала. Я думала, это совсем дикие и неуправляемые люди, которые живут вдали от городов, где-то в тайге. Я слышала, что они похищали людей ради выкупа, но сейчас их осталось мало.
Зина покачала головой.
– Нет, хунхузы гораздо опаснее. Но что мы смешиваем грешное с праведным? Речь не об этом. Почему Японии вдруг вздумалось защищать Маньчжурию от этих преступников?
Надя на какое-то время замолчала, переваривая новость. Борьба с хунхузами действительно выглядела надуманным поводом. Эти бандиты были частью Маньчжурии с семнадцатого века, когда сторонники павшей династии Мин вынуждены были бежать, укрылись в тайге и со временем превратились в бандитов. И насколько ей было известно, за последние месяцы не произошло ничего, что могло бы вызвать недовольство Японии.
– Даже не знаю, Зина, – наконец сказала Надя. – Может быть, японцам мало Ляодунского полуострова, который они оккупировали, и они хотят захватить еще больше земли? Будем надеяться, что это не более чем слухи.
Но это были не слухи: 5 февраля 1932 года Харбин проснулся от прилетевших издалека отрывистых хлопков. Это была не артиллерийская канонада, даже не взрывы бомб, а ружейные выстрелы. Они быстро смолкли, и к полудню тротуар перед универмагом Чурина уже был полон молчаливых горожан, наблюдавших за грузовиками с солдатами, которые бесконечной вереницей поднимались из Мацзягоу. Сквозь рев моторов послышалось несколько робких криков «банзай!», на ветру затрепетал бумажный флаг. Изображенное на нем красное солнце на белом фоне проплыло над толпой, как свежая капля крови.
Форма цвета хаки и высокие фуражки с козырьками были совсем не похожи на серую форму китайской армии. Узкий разрез глаз солдат и цвет кожи указывали на их азиатское происхождение, но те, кто смотрел на них, – в основном это были русские беженцы – знали, что эти люди не принадлежат нации, давшей им приют.
Тем утром, в трех кварталах от универмага, на Гиринской улице в сером двухэтажном доме за деревянным забором десятилетняя Марина, лежа под одеялом, прислушивалась к звуку выстрелов. Мать только что сказала ей, что в школу она сегодня не пойдет. Какой бы ни была причина, Марина была рада возможности поваляться в постели несколько лишних минут. Потянувшись, она посмотрела на двустворчатое окно. Оно замерзло снаружи, а девочка любила рассматривать запутанные ледяные узоры на стеклах и находить в этом сложном переплетении сказочные города и сады. Этим утром окно искрилось на солнце всеми цветами радуги.
Маленькие стаканчики со спиртом, спрятанные в вате внутри окна, не давали замерзнуть внутренним стеклам. Марина подумала, не из того ли они сервиза, что мама хранит в шкафу вместе с бутылкой спирта и палочками, обмотанными ватой. Этот набор использовался как медицинские банки, когда в семье кто-нибудь простуживался. У изножья кровати Марины стоял кремового цвета платяной шкаф, а за ним располагался уголок для игрушек. Там, рядом с маленькой колыбелькой, стояли крохотные столики, стульчики, шкафчики и даже миниатюрная металлическая ванна и умывальник. У стенки рядком сидели хозяева этого игрушечного царства – куклы и плюшевые звери. У окна комнаты стояли квадратный стол и два стула. Это было рабочее место Марины, где она делала домашние задания: запоминала названия главных рек России, географические координаты городов; учила древнюю историю, начиная с того периода, когда князь Рюрик в 862 году основал первую династию. Здесь же Марина читала. Над «Робинзоном Крузо» она позевывала, но «Приключения Тома Сойера», «Зов предков» и «Хижина дяди Тома» захватывали ее так, что и за уши не оторвешь, Еще она любила басни Крылова за их морали и всегда плакала над книгой «Княжна Джаваха» Чарской.
Сейчас все ее книги были сдвинуты в угол к тетрадкам и ранцу, приготовленным к школе. Посередине стола аккуратным овалом лежала золотая цепочка с крестиком, на котором было написано: «Спаси и Сохрани Марину».
В этом году ее сестре Кате выделили отдельную комнату, потому что той исполнилось четырнадцать лет и дядя Сережа решил, что она должна иметь свое помещение. Теперь она жила наверху, рядом с просторным дядиным кабинетом. Окно ее комнаты смотрело в сторону парка, расположенного справа в их же квартале. Потолок там был низкий, подоконник украшали вышитые подушки и льняное полотенце. По сравнению с этой комнатой спальня Марины выглядела по-спартански, если не считать кружевных занавесок на единственном высоком окне.
Марина, черноволосая, сероглазая и любознательная, завидовала старшей сестре, у которой были светлые волосы, темные глаза и жизнерадостный нрав. Энергичной, веселой Кате почти все сходило с рук, потому что дядя Сережа всегда находил для нее оправдания. Марине везло меньше. Вот только вчера, когда она отказалась есть десерт (противный лимонный крем), ее заставили целый час просидеть на стуле посреди комнаты. Ей было так стыдно, что она готова была провалиться сквозь землю!
Но грустные материнские глаза наполнялись нежностью всякий раз, когда она смотрела на Марину, и лишь это могло обуздать ревность девочки к сестре.
Бах-бах-бах! Бах-бах!
Выстрелы приближаются?
Марина прислушалась.
Беспорядочный ход ее мыслей был прерван появлением Веры, швеи, которая подошла к кровати и наклонилась над металлической спинкой.
– Пора вставать, соня! Дуня уже готовит завтрак.
Марина обожала Веру, которая приходила к ним рано утром, завтракала вместе с семьей и оставалась в доме до обеда. Ей было всего двадцать лет, и Марина с Катей воспринимали ее скорее как сестру, нежели как семейную швею.
Вера, дочь обедневшего дворянина, превосходно управлялась с иголкой и ниткой, и мать Марины всегда находила для нее работу. Вера была высокой, худой и умиротворенной. Работала она наверху в небольшой комнате, где без устали жала на ажурную железную педаль швейной машины «Зингер», я потом проводила время с девочками и помогала им с домашним заданием. Днем она ходила с ними гулять и водила к себе домой, где ее мать во вдовьем трауре давала им уроки музыки.
Тем утром, когда Марина и Вера спустились в столовую, вся семья уже сидела за столом. Это было необычно, потому что дядя Сережа, как правило, завтракал рано утром и уходил до того, как просыпались девочки. Он всегда куда-то спешил, но сейчас его ясные серые глаза были устремлены на мать Марины, которая пила из чашечки кофе.
– Надя, когда стрельба прекратится – а я думаю, это ненадолго, – нужно будет сходить на Новоторговую, посмотреть, что происходит. Девочки уже достаточно взрослые, чтобы видеть, как творится история.
Надя покачала головой.
– Катя может пойти, но не Марина. Она еще слишком маленькая и впечатлительная. Кто знает, чего еще сегодня ждать…
Сергей убрал с высокого лба прядь песочных волос. Несмотря на свои сорок шесть лет, он все еще выглядел как мальчишка.
– Глупости, Надя! Пора уже тебе перестать прятать Марину за своей юбкой. Не забывай, мы беженцы в Маньчжурии, и не знаем, что с нами будет завтра. Чем раньше девочки узнают жизнь, тем проще им будет потом.
Уст Нади коснулась загадочная улыбка.
– Хорошо, я разрешу Марине пойти, если ты пообещаешь все время держать ее за руку, пока мы будем в толпе.
Посыпав йогурт сахаром и корицей, Марина быстро съела десерт. Потянувшись за теплым хлебом с кунжутом, она встретилась глазами с дядей. Когда бы тот ни смотрел на младшую племянницу, девочке всегда казалось, что он не видит ее. Когда Марина немного подросла, мать рассказала ей, что отец ее погиб во время революции и что дядя Сережа спас семью от большевиков. Он привез Надежду и Катю в Харбин, где и родилась Марина. Дядя Сережа заботился о них всех, и девочка жалела, что он не их отец.
Марина намазала хлеб маслом, сверху добавила печеночный паштет. Как она ни старалась, что ни делала, внимание дяди Сережи всегда было поглощено Катей. Она откусила кусок бутерброда, сделала глоток горячего какао и обожгла язык. От боли слезы подступили к ее глазам, но она стиснула зубы, чтобы не заплакать, и не издала ни звука.
Из кухни с подносом в руке пришла Дуня. Маленькая и толстая, она, пыхтя, стала возиться у круглого стола. Протянув руку, чтобы убрать грязные тарелки, она зацепила головой за кисточки на большом шелковом абажуре лампы, низко висевшей над столом.
– Дуня, ну сколько раз тебе повторять, чтобы ты не тянулась через стол? – упрекнула ее Надя.
– Да, барыня, – вежливо отозвалась Дуня. – Я просто… – Она неопределенно пожала плечами и выскользнула из комнаты.
Сергей улыбнулся и покачал головой.
– Оставь, Надя, тебе никогда не научить ее манерам. К тому же ее работа – заниматься кухней, а в этом она непревзойденный мастер. Тому, кто может так, как она, приготовить фазана в сметане или жареного бекаса, я готов простить все.
– Знаю, Сережа. Она кухарка, а не горничная. Маша должна через несколько дней вернуться, и тогда Дуня сможет заняться своим делом.
Сергей повернулся к Кате, и его лицо просветлело.
– Катюша, держу пари, ты не нарадуешься, что не пошла сегодня в школу, верно?
У Марины комок подступил к горлу. Опять дядя Сережа заговорил с Катей, а не с ней. Ее мать просила его держать Марину за руку, когда они сегодня выйдут на прогулку. Может быть, тогда ей удастся поговорить с ним, рассказать о своих хороших оценках в школе и о том, как недавно ее похвалила учительница на занятиях по фортепиано.
Сестры ходили в школу ХСМ на Садовой улице, 47, всего и двух кварталах от дома. Марина была лучшей ученицей в классе, а вот Катя на уроках частенько мечтала и переходные экзамены сдавала с трудом.
Днем, когда они шагали по направлению к Новоторговой улице, Марина крепко держалась за руку Сергея и рассказывала ему о своих школьных успехах. Он слушал, кивал, и Марина была безумно рада, что мама с Катей шли впереди и никто не отвлекал от нее дядю Сережу. Но тут сестра повернулась.
– Господи, какая же ты хвастунья! Помолчала бы!
Несмотря на мороз, Марина тут же вспыхнула. И вовсе она не хвасталась. Все это правда, и говорила она это только для того, чтобы дядя ее хоть немножечко похвалил. Что тут такого?
– Если бы у тебя были такие же высокие оценки, как у меня, ты тоже рассказывала бы о них дяде Сереже. Просто ты завидуешь мне, вот и все.
– Девочки, хватить ругаться по пустякам, – сказала Надя. – Смотрите, как ветки на деревьях красиво обледенели. Похоже на рождественскую елку.
Ссора была предотвращена. Марина посмотрела, куда указала мать. Голые еще вчера ветки теперь были покрыты льдом, белым и искрящимся на солнце. Они были такими скользкими, что на них даже птицы не садились.
– Знаешь, Сергей, – вздохнув, продолжила Надя, – в такие тихие дни, как этот, когда рядом нет китайцев и вокруг только дома за деревянными заборами, у меня появляется такое чувство, будто мы дома. Просто удивительно, до чего здания здесь напоминают Россию.
– А чему тут удивляться, сестренка? Надо сказать спасибо российским инженерам, строившим Китайско-Восточную железную дорогу, за то, что они спроектировали Харбин по образцу русских городов. Могли ли они тогда знать, что для нас Харбин станет последним оплотом потерянной страны?
– Да, но теперь даже этому раю угрожает опасность, – негромко, чтобы не испугать дочек, сказала Надя. – Я боюсь этого вторжения, Сережа. Не к добру это.
Дойдя до угла Новоторговой улицы, они остановились у куста, отделявшего тротуар от заснеженной проезжей части. Грохот колес тяжелых грузовиков, перевозивших японских солдат, приглушал выпавший вчера снег. Несколько робких приветственных выкриков растворились в воздухе, не найдя поддержки в притихшей толпе.
Марина и Катя, одетые в ондатровые пальто, в шапках и с муфтами, остановились рядом с матерью, на которой было кожаное пальто, отороченное чернобурой лисицей. Своим внешним видом они выделялись среди собравшихся на улицах русских и китайцев, большинство из которых носили телогрейки.
За их спинами находился вход в магазин Чурина, и Марина предпочла бы зайти туда, чем оставаться на улице и задыхаться в толпе. Она уже хотела сказать об этом матери, но вдруг ее внимание привлек один из солдат, обеими руками державший перед собой ружье. Когда его грузовик проезжал мимо, он посмотрел прямо на нее, и в его узких глазах-щелочках вдруг вспыхнули огоньки.
Марина потянула мать за пальто.
– Мама, один из этих солдат, тот, что с ружьем, смотрит на меня. Правда смотрит!
Надя неуверенно проводила взглядом грузовик. Потом положила руку на плечо Марине.
– Тебе показалось, – сказала она и притянула дочь поближе к себе.
Тут к ним подошел мужчина в пальто с котиковым воротником. Кивнув Наде, он повернулся к Сергею.
– Как хорошо, что я вас встретил, Сергей Антонович. Вы мне нужны.
Мужчины пожали друг другу руки, Сергей представил подошедшего сестре, назвав господином Горманом.
– Чем могу помочь?
Горман улыбнулся.
– Я хотел бы наведаться к вам завтра. Мне нужно с вами поговорить.
Сергей на мгновенье задумался.
– Не уверен, есть ли у меня свободное время в расписании, но думаю, что смогу уделить вам пару минут. Скажем… в три часа?
Когда мужчина раскланялся и исчез в толпе, Надя повернулась к Сергею.
– Это был не владелец «Новой аптеки»?
– Да, он самый. Он мой пациент.
Несколько минут Сергей пребывал в задумчивости. Потом отпустил руку Марины.
– Надя, эти грузовики поднимаются из Мацзягоу, значит, они вошли в город со стороны аэродрома. Завтра я съезжу туда и посмотрю, что они там наделали.
Надя покачала головой.
– Там стреляли. Бог его знает, что ты можешь увидеть. Тебе недостаточно было войны в Сибири? Не ходи туда!
Но Сергей лишь пожал плечами и, взяв за руку Марину, повернул к дому.
На следующий день Катя слегла с простудой и потому осталась дома, когда Вера повела Марину на прогулку. Они пошли мимо старого кладбища на Большом проспекте, мимо протестантского храма на углу и дальше, к новому кладбищу. Через два квартала мимо них медленно проехали телеги, груженные телами в серых военных формах. Трупы лежали друг на друге, как куча тряпичных кукол, и с бортов телег свешивались руки и ноги.
– Не смотри, – сказала Вера и попыталась рукой закрыть Марине глаза. Но девочка продолжала смотреть. Она не могла оторваться от глядящих на нее холодных незрячих глаз одного из солдат. Лица не было, одни белые шарики глаз. Тошнота подступила к горлу Марины, и она прижалась лицом к беличьей муфте Веры.
С тех пор Марина перестала играть с куклами, а те из них, которые были мягкими, с гнущимися руками и ногами, спрятала в самый нижний ящик своего шифоньера.
