Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
Часть IV
Шанхай, Китай
Глава 31
Шанхай, один из величайших портов мира, Мекка для пройдох всевозможных мастей, европейский рай… Надя много читала о нем и полагала увидеть совершенно европеизированный город, но все оказалось не так, и она пыталась понять причину этого несоответствия.
В 1842 году так называемый Нанкинский договор положил конец первой опиумной войне Китая против Великобритании и дал англичанам экстерриториальное право сформировать в городе собственный муниципальный совет и полицию, установив британские порядки. Позже эти привилегии распространились на Соединенные Штаты и некоторые европейские страны, которые заявляли права на то, чтобы хозяйничать на этой территории, получившей название «международный сеттльмент». Город превратился в уникальный по своей сути европейский анклав в Китае. Шанхайская французская концессия после подписания сепаратного договора существовала независимо рядом с международным сеттльментом.
В городе с более чем шестимиллионным населением проживало сто двадцать тысяч европейцев, из которых всего лишь около двадцати пяти тысяч были русскими. Неужели Надя полагала, что это меньшинство могло образовать некое подобие Харбина?
Шанхай был поистине интернациональным городом, однако в порту, когда их судно причалило, Надя увидела только китайские лица. Быть может, выше по реке, где-нибудь в районе знаменитой набережной Банд, картина станет более знакомой, думала она.
Путешествие было долгим и утомительным, полным тревог и страха перед неизвестностью. Доехав на поезде до Даляня, они сели на борт «Хачимару» и отплыли в Шанхай.
Дорогой разговаривали мало, все больше напряженно молчали, считая оставшиеся дни и часы до того момента, как судно покинет морские воды и войдет в дельту Янцзы. Пятьдесят с лишним миль пути представлялись Наде бесконечным расстоянием, и, когда судно наконец свернуло в реку Хуанпу, приток Янцзы, она, держась за холодные металлические поручни, стала всматриваться вперед. Вдали покрытое облаками небо соединялось с мутными водами реки, и ей казалось, что вот-вот из воды вынырнет какой-нибудь желтый дракон, являя ей недоброе предвестие, как античный оракул. В волнении озираясь вокруг, Надя горько думала: теперь связь с Россией потеряна навсегда, настоящая и даже мнимая. Не осталось ничего родного. Сейчас они оказались в абсолютно незнакомом, чужом мире в окружении японских военных кораблей. Вокруг сновали коричневые джонки с парусами в заплатах. У некоторых на носу были намалеваны яркие глаза, из-за чего они походили на каких-то морских чудовищ из средневековых сказок. Переполненные людьми сампаны[17]17
Сампан (от китайского «саньбань», буквально – «три доски») – собирательное название для различного вида дощатых плоскодонных лодок, плавающих недалеко от берега по рекам Восточной и Юго-Восточной Азии. (Примеч. ред.)
[Закрыть] с натянутыми циновками вместо крыш безумно метались между маленькими пароходами, отвоевывая места поближе к берегу.
На берегу кули обливались потом под тяжестью груженных продуктами корзин, болтающихся на палках, перекинутых через их плечи. Лавируя в толпе прохожих, они предостерегающе выкрикивали: «Хей-хо! Хей-хо!»
Хотя их встретил представитель немецкого консульства с автомобилем, первой Надя заметила знакомую кривоватую усмешку Миши. Она сбежала по трапу и обняла молодого человека. Улыбка Михаила сделалась шире.
– Что ж, Надежда Антоновна, рад вас лицезреть! Вижу, наш влажный шанхайский климат не сказался на вашем настроении. Добро пожаловать в сердце Китая!
Потом он заглянул ей за спину, и Надя поняла, что он увидел Марину. Женщина отпустила его, и он медленно двинулся к ее дочери. Надя наблюдала за их встречей, не в силах сдержать улыбку умиления, – в Мише она видела частичку Харбина.
– Привет, Маринка! Сто лет тебя не видел. Ты прекрасно выглядишь! И повзрослела! – Он наклонил голову набок и демонстративно смерил ее взглядом с головы до ног. Марина вспыхнула.
– Все не можешь без своих шуточек! Понятно. Спасибо, что встретил нас. Познакомься с моим мужем.
Рольф с непроницаемым лицом пожал руку друга своей жены.
– Я для Сергея Антоновича снял комнату во французской концессии. Могу отвезти, – предложил Михаил.
Рольф кивнул.
– Очень предусмотрительно с вашей стороны, господин Никитин. Немецкий консул подыскал для нас с госпожой Ваймер квартиру на углу Авеню Хейг и Рут Сейзунг.
Михаил усмехнулся.
– Неожиданная удача! Это менее чем в трех кварталах от того дома на Рут Лортон, где будет жить Сергей Антонович.
Рольф повернулся и махнул кули, чтобы тот собрал чемоданы. Следующие полчаса прошли для Нади как в тумане. Сознание ее почти не регистрировало того, что происходило вокруг: вот Сергей тепло приветствовал Михаила и его американского друга Уэйна Моррисона, который тоже приехал их встречать; вот Рольф повел их к машине, отдавая четкие, отрывистые распоряжения… Она готова была расцеловать Михаила, когда тот заявил Рольфу, что посадит ее и Сергея в «фиат» Моррисона, чтобы все не теснились в одной машине.
Впервые после отъезда из Харбина Надя смогла расслабиться. Рядом с Рольфом она всегда чувствовала себя напряженно, потому что не понимала, о чем он думает, и не была уверена, искренна ли его неизменная вежливость по отношению к ней.
Проезжая по людным улицам, она слушала комментарии Михаила. Миновав район Хонкоу с его двадцатиэтажным небоскребом гостиницы «Бродвей Мэншн», выехали на стальной мост Гарден-бридж, перекинувшийся через реку Сучжоу-хэ. Хотя окна машины были закрыты, Надя чувствовала запах мусора, плавающего в воде между десятками сампанов и барж. Китайские дети бегали по палубам и мочились через прорези в штанах прямо в зловонную воду. На соломенных циновках лежали ничем не накрытые горы рыбы, и дымящиеся чаны испускали в небо клубы пара, пока женщины помешивали варево и визгливыми голосами бранили непоседливых детей.
Когда «фиат» скатился с Гарден-бридж, произошло чудо. Джонки и сампаны исчезли из виду, и глазам Нади открылось большое огороженное здание с опрятными газонами и стражниками-сикхами в тюрбанах у ворот.
Словно услышав ее мысли, Михаил усмехнулся и ткнул в себя пальцем.
– Перед вами лучший экскурсовод в Шанхае! Сейчас мы с вами выезжаем на самую знаменитую улицу Востока, Шанхайский Банд, и вы видите перед собой английское консульство. Высокие здания впереди – это торговые заведения: «Джардин Матесон», «Баттерфилд энд Свайр», «Сассун», и банки – «Йокохама Спиши» и «Центральный китайский банк». Похожее на пирамиду здание с правой стороны от вас, дамы и господа, – это великолепная гостиница «Китай», построенная всего несколько лет назад. Расположена гостиница на углу улицы Нанкинской, главной улицы международного сеттльмента. Уэйн рассказывал, что номера гостиницы оснащены мраморными ваннами с серебряными кранами. – Михаил посмотрел на Надю и подмигнул. – Нам, бедным русским, такие апартаменты, разумеется, не по карману, так что мне приходится верить Уэйну на слово.
Последнее предложение было произнесено без зависти или злобы, и Надя, восхищенная видом прекрасных зданий, не обратила особого внимания на это замечание. Никогда прежде она не видела столь высоких, величественных построек, стоявших сплошной стеной вдоль усаженных деревьями тротуаров. Бетонные великаны как будто нависали над Бандом, и рядом с ними суетливые толпы прохожих походили на армию муравьев.
Пока Сергей расспрашивал Михаила о работе, Надя думала о том, что выражение «глаза разбегаются» как нельзя лучше подходит к тому, что происходит с ней в эту минуту. И действительно, перед ней открылось небывалое зрелище: по правую руку от нее находился самый настоящий европейский город, а по левую – китайская глубинка. Посреди широкого бульвара вытянулся ряд припаркованных автомобилей, а на тротуаре вдоль берега реки уличные и разъездные торговцы предлагали сандалии, писчие перья и кухонную утварь. Тут же из открытых чанов продавали горячую еду. Позади из воды, как ростки бамбука, торчали пристани, у которых покачивались на воде, дожидаясь разгрузки, джонки и сампаны.
Американец вел свой «фиат» медленно, искусно маневрируя между бесчисленными велосипедами, тачками, велорикшами и трамваями. Когда машина свернула с Банда, Михаил указал на угловое здание.
– Это знаменитый Шанхайский клуб, самый роскошный в городе. – Он бросил быстрый взгляд на Уэйна и добавил: – Говорят, там самый длинный бар в мире. Клуб опекают английские и американские богачи.
Надя посмотрела на затылок Уэйна.
– Твой друг не понимает русского, пожалуйста, извинись от нашего имени и скажи, что наш отъезд из Харбина был неожиданным, поэтому у нас не было времени выучить английский.
Михаил кивнул.
– Я так и понял по вашей телеграмме. Подробностей я выпытывать не стану, но могу и сам догадаться.
Чем дальше ехали, тем сильнее становилось впечатление, что находятся они в каком-то европейском городе. Китайские торговцы исчезли, и теперь повсюду были мостовые и засаженные деревьями бульвары. Вокруг безмятежно раскинулась французская концессия с ее величественными зданиями, находящимися в глубине дворов за бамбуковыми заборами. Вскоре широкая Авеню Эдуарда VII плавно перетекла в Авеню Фош. Пока машина медленно катилась по многолюдным улицам, Надя читала вывески на домах: Авеню дю Руа Альбер, Рут Ратар и, наконец, Рут Лортон. Автомобиль притормозил, въехав на узкую мощеную улочку между двухэтажными жилыми домами с желтыми оштукатуренными стенами, каждый из которых имел собственный вход, и остановился у номера 16. Две ступеньки к двери – и вот они уже внутри. Сразу за дверью, справа, начиналась лестница на второй этаж, а впереди был темный коридор, ведущий в гостиную. Повернув направо, можно было попасть в маленькую кухню. Под лестницей расположился темный чулан.
Наверху оказались большая спальня и еще одна уютная комнатка с кроватью, письменным столом и единственным стулом. Короткий коридорчик вел в ванную.
В помещении было темно, дубовую мебель от пыли защищали чехлы в цветочек. Единственное окно выходило на посыпанный песком двор, за которым виднелся черный ход высокого многоквартирного дома.
Встретила их горничная-китаянка с лоснящимся желтым лицом, черными волосами, завязанными сзади в узел, и подобострастной улыбкой.
– Я нанял ее, чтобы вам не пришлось сразу с дороги заниматься хозяйством. К тому же она знает, где что купить.
Все четверо сели за стол. Надя с удивлением наблюдала за китаянкой, которая, беспрестанно кланяясь и улыбаясь, подала чай. Поручив Михаилу переводить, Сергей стал расспрашивать Уэйна о местных больницах и о возможности обзавестись собственной практикой.
Надя, хотя и пыталась вспомнить английские фразы, которым Вадим учил ее в Петрограде, Уэйна не понимала, потому что говорил он с сильным американским акцентом, непривычно гортанно выговаривая «г». Даже несмотря на перевод Михаила, суть их разговора ускользала от нее. Ей показалось, что воздух вдруг стал спертым, и неожиданно мрачная мебель, вся комната, незнакомый американец и заискивающее лицо горничной – все пришло в движение, закружилось у нее перед глазами… Голоса превратились в неразборчивый гул. Надя сложила руки на столе, упала на них лицом и разрыдалась.
– Простите… Простите меня! Я не знаю, что со мной…
Никогда еще Надя не привыкала к новому месту так тяжело. Она узнала, что их дом расположен в самом сердце русского оазиса в Шанхае, но даже после этого у нее не возникло ощущения, что она живет в частичке России. В их доме обитали и другие русские, но китайских семей здесь было не меньше, и, каждый раз выходя на улицу, она видела больше китайцев, чем европейцев. Не помогали и надписи кириллицей в витринах магазинов на главной городской улице – Авеню Жоффр, потому что рядом были надписи на английском и китайские иероглифы. Правда, в двух кварталах, на Рут Поль Анри, была православная церковь, и еще на квартал дальше находилась частная русская библиотека, но и эту картину портила широкая немощеная аллея за храмом, которая соединяла Поль Анри с Жоффре. Там грязные китайские дети и бедняки копались в гнилом мусоре, выискивая остатки еды и отгоняя бродячих собак.
Между их новым домом и церковью множество русских ютились в пансионах, где на три-четыре семьи была одна ванна и за каждой дверью жил своей жизнью крохотный, независимый мирок. Запахи жареного лука и вареной капусты распространялись из общих кухонь по темным коридорам и комнатам, где люди спали, развлекались, мечтали, горевали, а иногда сводили счеты с жизнью.
Маленькая угловая бакалейная лавка, которую содержала средних лет русская пара, зимой становилась излюбленным местом встречи здешних обитателей, где всегда можно было согреться стаканом водки и обсудить последние слухи – шепотом, чтобы разговор не дошел до ушей невидимых, но вездесущих японских полицейских.
Шанхай был огромен, настоящий мегаполис, но, несмотря на это, у Нади стала развиваться боязнь замкнутого пространства. Душные пансионы, маленькие квартирки, узкие улочки… Где большие дома, деревянные заборы и просторные сады Харбина?
Михаил лишь усмехнулся, когда она заговорила с ним об этом.
– В Шанхае есть изумительные дома, – сказал он, – но все они спрятаны за бамбуковыми заборами и принадлежат богатым иностранцам или китайским миллионерам. Русские побогаче живут в современных отдельных квартирах, но, раз уж большинство из нас не процветает, возможно, даже лучше, что мы их не видим.
– А где живешь ты? – спросила Надя.
Молодой человек с виноватым видом пожал плечами.
– Мне, можно сказать, повезло. Уэйн нашел мне работу в американской фирме, и у меня довольно просторная квартира на Бабблин-Уэлл-роуд в международном сеттльменте. Но там живет не так много русских, и я чувствую себя уютнее во французской концессии. – Он улыбнулся и постучал пальцем по виску. – Все это идет отсюда.
Наде это не показалось смешным. Дни напролет она искала квартиру просторнее и светлее, повторяя Сергею, что им нужно переехать как можно скорее, чтобы он мог начать принимать больных, прежде чем у них закончатся деньги. Сергей рассказал ей, что Рольф, имеющий влиятельных знакомых среди представителей японской власти в Харбине, сумел тайно перевести все их активы в шанхайский банк, но Надю очень волновал тот факт, что китайские деньги обесценивались день ото дня. Дело усложнял и принятый здесь обычай – переезжая в другое жилье, выплачивать его прежнему хозяину задаток за право пользоваться освободившейся квартирой. Из-за нестабильности официальной валюты все расчеты при этих нелегальных операциях проводились в американских долларах.
Все больше и больше заявляла о своих правах зима – влажная, ветреная, слякотная. Здесь не было белого снега, лишь грязь, ледяной дождь и всепроникающий холод.
Вскоре Наде удалось найти прекрасную просторную квартиру в пансионе «Астрид», занимавшем дом № 309 по улице Рю Кардинал Мерсье на углу с Рут Валлон, где уже жили несколько практикующих русских врачей. Сергей остался очень доволен находкой сестры и, заплатив три тысячи американских долларов въездной платы, сразу же начал обустраивать кабинет и покупать дорогую мебель для приемной, уверяя Надю, что потраченные деньги непременно окупятся. Она соглашалась. И во Владивостоке, и в Харбине практика Сергея процветала, поэтому было важно как можно скорее возобновить ее здесь. Надя пыталась не думать об имуществе, которое пришлось оставить в Харбине, и утешала себя мыслью о том, что рано или поздно Вера найдет способ переправить им их мебель.
Брат и сестра сблизились как никогда раньше. Марина же, наоборот, отдалилась от них, вращаясь теперь совсем в других кругах. Ее окружали нацисты. Сомнений в этом не было, хотя они и не говорили о том, с какими людьми встречается Марина или чем занимается Рольф у себя в немецком консульстве. Время поговорить еще будет, пока же Надя с головой ушла в обустройство их новой, большой, солнечной квартиры на третьем этаже. Света здесь было столько, что она то и дело останавливалась посреди окруженной со всех сторон эркерами приемной и, прижимая к груди руки, с наслаждением вдыхала согретый солнцем воздух.
Не так давно Сергей дал объявление в русскоязычную газету «Заря» об открытии практики. И почти сразу его приемная наполнилась русскими пациентами. Он понимал, что без лабораторной работы ему не обойтись, и стал узнавать у других врачей, где этим можно заняться.
– Похоже, в Шанхае не хватает лабораторий, – однажды вечером сказал он сестре. – Я узнал, что за последние два года тысячи немецких и австрийских евреев приехали сюда, спасаясь от гитлеровского режима. Многие из них прекрасно образованны и являются хорошими специалистами. Некоторые открыли свои лаборатории, но другие сидят без гроша. Правда, богатые евреи организовали для них кухни и обеспечили жильем, так что на улице нищих евреев не встретишь. Этому нам стоило бы у них поучиться. Сегодня на Авеню Жоффр я видел одного русского героиниста, который попрошайничал перед кулинарией.
Помолчав, Сергей добавил:
– Жаль, что советские евреи не могут последовать примеру своих немецких братьев и уехать из страны.
Брат и сестра посмотрели друг на друга. Наступившая тишина сгустилась, слова, оставшиеся невысказанными, пробудили старую боль. Надя в последнее время была слишком занята и поглощена событиями своей беспокойной жизни, чтобы думать об Эсфири. Но теперь между ними как будто возник ее призрак. Медленно Надя накрыла ладонью руку брата, как делала уже сотни раз.
– Кто знает, Сережа, может быть, она спаслась и живет сейчас где-нибудь в Америке. Она ведь об этом мечтала.
Сергей вздохнул.
– Мне не нравится в Шанхае. Здесь я никогда не смогу чувствовать себя в безопасности. Когда закончится война, нужно серьезно подумать о том, чтобы эмигрировать в Америку.
Надя кивнула, но не произнесла ни слова. У них должна быть мечта. Что такое жизнь без мечты? Ее мечта была другой, но поделиться ею с Сергеем она не могла. Во всяком случае, пока. Она уже написала Алексею, полагая, что японцы в Шанхае слишком заняты контролем за средствами связи и борьбой с подпольными группами, которых в городе было предостаточно, чтобы сводить с кем-то личные счеты. Харбин был далеко, да и Рольф уверил их, что им ничего не грозит. Надя чувствовала, что он многого им не рассказывает, но на этот раз она и не хотела знать больше, надеясь только на то, что Марина счастлива с ним. И все же материнский инстинкт не давал ей покоя, отзывался ноющей болью где-то на самом донышке сердца. За три месяца, проведенных в Шанхае, в Марине что-то переменилось. Перемена была едва заметной, и все же она беспокоила Надю. Ее дочь ходила на курсы медсестер, прилежно училась, но, когда она улыбалась, ее чистые серые глаза оставались серьезными.
Надя решила, что поговорит с дочерью, спросит, что с ней происходит. Зачем еще нужны матери, если не для того, чтобы выслушивать детей и предлагать помощь? Нельзя повторять ошибку собственной матери – молчаливое сочувствие не для нее. Она должна расспросить Марину о Рольфе и узнать, как они ладят.
Глава 32
Рольф вышел из служебной машины в пяти кварталах от того места, куда направлялся. Дождавшись, когда машина скроется из виду, он пошел в сторону французской концессии, где Йейтс-роуд переходила в Рут де Серз. Дойдя до Авеню Фош, он остановился. Искушение пройти вдоль элегантных китайских магазинов подарков на Яцесс-роуд, как называли эту улицу русские, было слишком велико, и он повернул обратно. Рольф посмотрел на часы у себя на руке: всего два часа, можно не спешить. Этими сентябрьскими днями воздух был пропитан влагой, но немилосердная летняя жара спала, и он чувствовал себя вполне комфортно в своем сшитом на заказ льняном костюме. Рольф зашел в первый же магазин, где молодой китаец приветствовал его на ломаном английском:
– Добрый день, господзина. Чего хотеть этот раз?
Внимание Рольфа привлекла белая атласная куртка с большими вышитыми золотом драконами. Китаец снял ее с вешалки.
– Очена хорошо, господзина. Только для вас сегодня специальный цена!
Рольф любил торговаться с продавцами за какую-нибудь вышитую тряпку, кусочек нефрита или необычную фарфоровую вазу, и сегодняшний день не был исключением. Он предложил свою цену и, когда продавец не согласился, с решительным видом развернулся и направился к двери, зная, что его тут же окликнут. В конце концов сошлись на более-менее приемлемой сумме, и Ваймер покинул магазин с аккуратно свернутым пакетом, в котором лежали атласная куртка с драконами и тапочки к ней в комплект.
Решив не срезать путь по шумной Авеню Фош, до Авеню Жоффр он прошел по тихой Рут де Серз. К тому же ему нужно было подумать.
Судьба была к нему благосклонна, и в прошлом он на жизнь не жаловался. Прошло уже десять лет с того дня, когда в 1931 году он покинул родовой замок, чтобы вступить в нацистскую партию. Исполнительный и легко приспосабливающийся, Рольф быстро поднялся по служебной лестнице. Однако со временем ему все труднее и труднее было оправдывать для себя существование тайной государственной полиции – гестапо.
Рольф расслабил галстук. Воздух был такой влажный, что было трудно дышать. Он вспомнил, как однажды, когда только познакомился с Мариной, они заговорили о политике и он принялся защищать свой патриотизм. Вот только не сказал он ей тогда, что специально напросился на работу подальше от Германии, чтобы не слышать каждый день пугающий девиз «Deutschland über alles»[18]18
Германия превыше всего (нем.).
[Закрыть]. Его очень беспокоила агрессия родной страны и то, к чему она могла привести. Конечно же, эта тревога не покинула его и за границей, но здесь он, во всяком случае, чувствовал себя свободнее.
Основным его занятием в Харбине была помощь японским властям в выявлении вражеских агентов, и для конспирации ему дали незначительную должность в консульстве. После того как в 1937 году японцы заняли Шанхай, Ваймер стал часто бывать в этом городе с докладами для своего начальства. Таким образом, когда они с Мариной переехали, в Шанхае он уже не был новичком. Кроме того, он был даже рад перебраться из провинциального Харбина в многонациональный, захватывающий дух мегаполис.
Марина… Рольф вздохнул. Он всегда думал, что, когда соберется жениться, выберет немецкую девушку. Но Марина пленила его своей свежей красотой и гибкой, изящной фигурой с той самой минуты, когда он впервые увидел ее на улицах Харбина. Потом, в булочной Зазунова, его очаровали ее чистые невинные глаза и диковатость.
Когда их роман только-только начинался, Марина расспросила Рольфа о его политических убеждениях, и уже тогда ему стоило бы понять, что она будет продолжать задавать непростые вопросы, но его буквально ослепили ее юношеская живость и прямота. Да и уверенность в себе, свойственная Марине, придавала ей изюминку, которая действовала на него, как магнит. Он не мог противиться этому влечению. Несмотря на то что всех русских он полагал посредственностями, искренность Марины совершенно обезоружила его. Он считал, что, женившись на ней, получит и преданную, безропотную домохозяйку, и прекрасную женщину, которую не стыдно будет показать даже в самых высоких кругах.
Как же он ошибся! Жена стала для него причиной постоянного стыда: она учила немецкий и начинала задавать неудобные вопросы его коллегам-нацистам.
Поначалу Марина интересовалась работой мужа, но после нескольких его уклончивых ответов перестала говорить на эту тему. Потом он заметил, что она стала все больше времени проводить в школе медсестер, и начал всячески поощрять ее стремление заняться собственной карьерой. Чтобы еще больше отвлечь ее от своих дел, он стал помогать ей заводить знакомства с русскими студентами. Изначально Рольф считал большой удачей, что у Марины появились собственные интересы и что она как будто перестала задумываться о том, чем занимается долгими часами в своем кабинете ее супруг. Но со временем она сама стала чаще уходить из дома, и теперь уже это начало злить его.
В делах интимных она была пассивна и покорна. Ваймеру это не нравилось, и он частенько находил grande passion[19]19
Большую страсть (фр.).
[Закрыть] в другом месте.
Рольф приближался к Авеню Дюбейль и большому зданию «Беарн», нижний этаж которого занимали японские власти. Ему это было на руку – никто посторонний не сунется внутрь.
Поднявшись по лестнице на третий этаж, он нажал кнопку звонка. Открывшая дверь женщина при виде его тепло улыбнулась.
– Ты опоздал на полчаса. Я уж волноваться начала.
Рольф вручил ей пакет.
– Вот из-за чего я опоздал, Ксения. Я подумал, тебе это пойдет.
Она с любопытством развернула упаковку.
Длинные рыжие волосы этой высокой и стройной женщины ниспадали на плечи широкими пушистыми волнами. Солнце, пробивавшееся через кружевные занавески, блестело в пышных локонах начищенной медью. Ксения накинула вышитую куртку, сбросила туфли, ступила в тапочки и грациозно прошлась вокруг него, озорно сверкнув глазами.
– С чего начнешь? С обеда или… с меня?
Рольф улыбнулся:
– Предаваться любовным утехам на полный желудок вредно для здоровья.
Ксения, запрокинув голову, звонко рассмеялась. Волосы ее колыхнулись и рассыпались в поэтичном беспорядке. Каждое движение ее было заучено, отточено для того, чтобы преподносить хозяйку в выгодном свете. «Настоящая профессионалка», – подумал Рольф и, приобняв ее за талию, повел в гостиную к дивану.
– Не угостишь сперва кампари? – привычно предложил он, усаживаясь на диван. Ксения налила в стакан красного цвета жидкость, и он, потягивая аперитив, стал наблюдать за ее плавными движениями.
Ксения опустилась в глубокое кресло. Длинный разрез ее платья приоткрылся, обнажив красивые ноги в телесного цвета шелковых чулках. Его взгляд проследил за движением ее руки, которая потянулась к столику и взяла фотографию, на которой они были изображены вместе. Рольф прищурился.
– Обязательно хранить здесь этот снимок? Он ведь был сделан так давно.
Ксения улыбнулась.
– Люблю эту фотографию, Рольф. Ты на ней такой, как в жизни: сильный голубоглазый блондин. Я смотрю на нее, когда тебя нет рядом. Неужели ты станешь упрекать меня за это? Лучше расскажи, чем занимался эти дни. Я слышала, ты озаботился делами семьи твоей жены. Забавно. Кто-нибудь из них догадывается, какую роль ты на самом деле сыграл в их бегстве из Харбина?
– Они не знают, что я ловлю шпионов. Все, что им известно, – это то, что у меня есть знакомства в нужных местах, чем я и воспользовался, чтобы вывести их из Харбина.
Ксения сокрушенно покачала головой.
– До чего же все-таки простодушны некоторые мои соотечественники! Люди верят в то, во что хотят верить. Ты после переезда с Ямадой связывался?
– Да, конечно. Этот человек не лишен чести и вполне сговорчив. Он пришел в ярость, когда узнал, чем занимается Мацуи за его спиной. Понимаешь, Ямада передает приказы сверху, а Мацуи истолковывает их так, чтобы удовлетворить свои… – Рольф замолчал, подбирая слова, и пожал плечами. – Свои садистские наклонности. Я думаю, это одна из причин, почему Ямада позволил нам так просто уехать из города. Для него это дело чести. Надеюсь, Ямаду когда-нибудь переведут в Шанхай. Он заслуживает большего, нежели прозябать в этом унылом русском городишке.
– Но-но! – с напускной строгостью произнесла Ксения. – Все-таки это мой родной город. Там живет немало талантливых людей: писатели, художники.
Рольф равнодушно пожал плечами.
– Почему же тогда твои родители переехали в Шанхай? Разве они не были счастливы в Харбине?
Ксения устроилась в кресле поудобнее и заложила ногу за ногу.
– Мама думала, что для моего увлечения – танцев – здесь больше возможностей. Остальное тебе известно.
Взгляд Рольфа скользнул по ее длинным ногам.
– Да, жаль, что тебе пришлось бросить занятия, чтобы обеспечивать родителей. Хотя, с другой стороны, я не уверен, что на сцене ты могла бы зарабатывать столько, сколько зарабатываешь сейчас, используя свои таланты в… других областях.
У Ксении покраснела шея, потом краска медленно поползла к щекам и наполнила глаза непролитыми слезами. Рольф был чрезвычайно доволен собой. Он любил смотреть, как эти большие зеленые глаза блестят от слез. Они тогда начинали сиять, точно два хризолита, делая ее беззащитной и ранимой, и от этого в нем пробуждалось мужское начало и желание ее искусной любви. А в этом искусстве она была действительно умелой. Он не питал иллюзий насчет того, как именно она стала самой известной и востребованной танцовщицей в элегантном ночном клубе «Дель Монте».
Когда он впервые увидел Ксению в немецком клубе в Шанхае, ее сопровождал японский офицер, который позже рассказал ему, что она осведомитель тайной японской военной полиции Кемпей-Тай. Хотя Рольф не имел прямых контактов с Кемпей-Тай и отчитывался только перед своим начальником в немецком консульстве, он стал обращаться к ней под предлогом проверки информации, добытой его собственной сетью агентов. Перед ее женскими чарами Рольф устоять не смог, да и не хотел, и вскоре поселил ее в квартире в фешенебельном пансионе «Беарн», где они могли встречаться во время его частых приездов из Харбина.
Известие о его женитьбе на Марине Ксения восприняла молча. Если в мыслях у нее и было выйти за него замуж, Ваймер об этом не знал. Лишь однажды она намекнула ему на то, что, похоже, забеременела, но, после того как он, пожав плечами, ответил, что ей все равно нельзя будет назвать имя отца, Ксения об этом больше никогда не упоминала. Помощь деньгами, которую она получала от него, позволяла ей жить одной и оплачивать квартиру родителей на Рут Валлон.
Он протянул к ней руки. Мягко выскользнув из кресла, она опустилась на колени рядом с ним и стала расстегивать его одежду. Рольф расслабленно вкушал удовольствие от нежного прикосновения ее умелых, проворных рук. Каждое ее движение было рассчитано на то, чтобы возбуждать, каждое прикосновение дразнило. Удивить его чем-то она уже не могла, но ожидание ее следующего шага само по себе было волнительным.
Она провела его в спальню. Там он нетерпеливо сорвал с себя одежду. Ксения же, напротив, стала медленно, пуговка за пуговкой, расстегивать отделанный тесьмой воротник, томно поглядывая на него, потом, с грацией профессиональной танцовщицы, обнажилась. Рольф наблюдал за ней жадно, и по всему его телу прошла дрожь, когда он прикоснулся к ее загорелой гладкой коже.
А потом глаза его закрылись, мускулы напряглись, и он отдался сладострастным ласкам этой прекрасной женщины, воспламеняясь от настойчивости ее теплых шелковых губ, но и не забывая о своей конечной цели.
Можно ли описать это сладостное удовольствие? Ему не нужно было скрывать свое мужское начало, поскольку его возбуждало ее желание смотреть на него, притворное или искреннее – ему было все равно. Пока она ждала, когда он достигнет вершин страсти, само осознание того, что она наблюдает за ним, довело его до кульминации.
