Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
Глава 15
Блестящие сосульки свисали с водосточных труб здания, где Надя стояла в очереди за сахаром. Ее окружали звуки раннего утра. Магазин открывался в девять, поэтому ждать было еще больше часа. В то утро люди (в основном женщины) начали собираться у магазина в три часа утра, а в пять, когда пришла Эсфирь, очередь уже растянулась на три квартала. Надя сменила ее в семь, чтобы Эсфирь успела на работу, – не так давно та устроилась в редакцию журнала «Северные записки». Надя простояла в очереди немногим больше часа, но у нее уже болели ноги. Она была на восьмом месяце беременности, и из-за дополнительного веса стоять было особенно тяжело. Однако Надя не отказывалась стоять в очередях. Даже настаивала на том, что будет это делать. «Мне нужны физические нагрузки и свежий воздух», – говорила она Вадиму, и тот соглашался. Он должен был прийти с минуты на минуту, но, пока его не было, внимание Нади привлек продавец чая, который медленно шел по улице с большим дымящимся чайником в руке. Длинный грязный белый фартук, надетый поверх тулупа, доходил до валенок. На круглой деревянной подставке, крепко привязанной у его пояса, стояло шесть-семь стаканов, и, когда Надя заплатила ему три копейки, он наполнил один из них и протянул ей.
Прихлебывая горячий напиток, Надя задумалась. Она уже давно научилась не обращать внимания на непрекращающиеся уличные разговоры. Надя никогда не была любительницей пустой болтовни или сплетен и поэтому не заводила знакомств с женщинами вокруг нее. В последнее время очереди стали таким частым явлением и простаивать в них приходилось так долго, что ожидание у магазинов превратилось для женщин в своего рода отдых от домашней рутины и повод всласть посудачить с товарками.
Прошедший год был полон важных событий в жизни Нади, но времени задумываться о прошлом у нее не было. Когда она сообщила Сергею, что они с Вадимом решили пожениться, брат отправился к Эсфири и тоже сделал ей предложение. Позже он рассказал Наде, что был готов спорить и доказывать возлюбленной преимущества брака перед непостоянными отношениями, но, к его невообразимому удовольствию, она согласилась сразу.
«Вы готовая семья для меня», – просто сказала Эсфирь Наде, признавшись, как боится, что Антон Степанович не примет ее из-за того, что она еврейка. Но отец Нади принял ее с распростертыми объятиями.
«Разве могу я возражать против Эсфири – при моих-то либеральных убеждениях? – сказал он дочери. – Я не одобряю радикализма революционеров, но при этом меня ужасают еврейские погромы и гонения».
Итак, в квартире стали жить две женатые пары. Антон Степанович весь светился от счастья, оттого что его семья пополнилась двумя новыми членами. Надя и Эсфирь стали добрыми подругами. Последняя не любила домашней работы и с радостью уступила хлопоты по хозяйству Наде, помогая ей лишь с мытьем посуды. Матрена покинула их и, как полагала Надя, присоединилась к повстанческому движению, ширившемуся среди крестьян, поэтому Надя все в доме обустроила по своему вкусу. Она по-прежнему оставалась хозяйкой, но теперь в семье появилась другая женщина, чье общество ей очень нравилось.
Сейчас, когда до рождения ребенка оставался примерно месяц, Наде была приятна забота Эсфири. Кроме того, на сердце у нее теплело всякий раз, когда она замечала нежность отношений между ее братом и его женой. Сергей уже не был вечно замкнутым и сосредоточенным. Теперь он светился счастьем. Как чудесно было наблюдать за лицом Сережи, когда вечерами они с Эсфирью садились в гостиной и обсуждали прошедший день. Надя понимала и прощала Эсфири ее всепоглощающую преданность делу революции, ибо чувствовала, что ее любовь к Сергею так же неистова и бескомпромиссна, как и ее желание отомстить за смерть родителей.
Революция назревала в стране, которая все еще вела войну с Германией, и главное, что ей было нужно для победы над врагом, – это единство. Однако правительство уже не могло поддерживать внутренний порядок в державе, вставшей на дыбы.
Когда в феврале прошлого года революция наконец грянула, полиция и казаки, которые должны были навести порядок, присоединились к восставшим. В марте толпы на улицах распевали «Марсельезу» и обнимались, празднуя отречение царя.
Наде казалось, что все действия, которые предпринимало царское правительство до того, были запоздалыми. Ничто уже не могло успокоить растущее недовольство масс. Даже убийство Распутина в декабре 1916 года не сумело остановить волну революции. Не помогло и то, что один из убийц, князь Юсупов, был женат на племяннице царя. Спустя три месяца царь отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, который престола не принял, и монархия наконец рухнула. Трехсотлетнее правление Романовых на Руси закончилось. Красно-сине-белые стяги сменились кроваво-алыми знаменами.
Однажды Эсфирь прибежала домой из редакции и сообщила, что Александр Керенский, депутат Думы, сторонник идей партии эсеров, возглавил Временное правительство. Надя тогда с облегчением подумала, что наконец-то в стране наступит хоть какой-то порядок.
В тот вечер Эсфирь торжествующе заявила:
– За это надо сказать спасибо рабочим Путиловского завода.
– Эти путиловцы, кажется, только тем и занимаются, что бастуют, – опустив газету, осторожно произнес Антон Степанович.
Эсфирь тут же ощетинилась.
– Они больше не просят хлеба или лучших условий, папа. В последний раз они бастовали, требуя свержения царизма.
Антон Степанович вздохнул.
– Неужели нет других, более мирных способов перехода от самодержавия к демократии?
– Царь сам виноват, папа. Он слишком много внимания уделял войне и совсем не думал о том, что творится внутри страны! Все эти его указы, один глупее другого! Как можно было приказывать штрафовать граждан на три тысячи рублей за разговор на немецком языке?
Надя согласилась с невесткой. Смешно! Кто мог сейчас заплатить три тысячи рублей? Цена на картошку за короткое время выросла с пятнадцати копеек до рубля двадцати. Масла и вовсе было не найти, а если оно и встречалось, то по совсем уж немыслимой цене – полтора рубля за фунт. С одеждой обстояло не лучше, и женщинам приходилось латать валенки, потому что цена на новую обувь увеличилась втрое.
Надю не покидал внутренний страх, ибо, несмотря на падение монархии, она по-прежнему ощущала приближение какой-то катастрофы невиданных доселе масштабов, когда слышала крики: «Хлеба! Дайте хлеба!» – и наблюдала за женщинами, которые, в гневе потрясая кулаками, вламывались в магазины с вывешенными табличками: «Хлеба нет», «Мяса нет», «Керосина нет».
Слава Богу, дома за закрытыми дверями царили мир и единство. Надя не могла нарадоваться своему вновь обретенному счастью. Оно было так не похоже на то, о чем она мечтала, и все же это было счастье. Сильный и нежный Вадим был Надиной опорой, ее каменной стеной, он принадлежал только ей. Ее Вадим был ласковым и внимательным любовником, и она души в нем не чаяла.
Однако и та, другая любовь не покидала ее, став тенью, омрачавшей душу. И всегда, повсюду ее преследовала фамилия Персиянцевых. Отец, возвращаясь из дворца, своими подробными рассказами за обеденным столом постоянно напоминал ей о существовании этой семьи.
После отречения царя граф Петр не смог приспособиться к новому Временному правительству и ушел в отставку. С ухудшением политической обстановки в стране и графиня Алина вновь стала чаще жаловаться на здоровье. Да и тоска по сыну, который уже не мог наведываться домой, улучшению ее самочувствия не способствовала. Семья решила запереть дворец и переехать в свое крымское имение. Антон Степанович за один день состарился на несколько лет.
«Я так сблизился с этой семьей, – жаловался он детям. – С их отъездом я словно лишился конечности. Я так долго, столько лет заботился о них. Кроме того, отсутствие Персиянцевых ударит по нашему карману: раз я перестал быть их семейным врачом, теперь нам придется зависеть только от моей практики».
Надя никогда не вступала в подобные разговоры, боясь выдать свои сокровенные тайны. Ее любовь к Вадиму была подобна теплой умиротворенной реке. Да и его чувство к ней не требовало безграничной, всепоглощающей страсти, какую она когда-то испытывала к другому мужчине и совершенно точно не могла дать мужу. Их отношения были нежны, глубоки и пронизаны тем особым взаимопониманием, которое возникает между родственными душами. Подозревал ли он, что она все еще любит Алексея, или надеялся, что время притупило ее чувство, – это Наде известно не было.
Она не жалела, что познала высшее проявление любви. Часто Надя стала ловить себя на том, что смотрит на уставшего отца и пытается понять, какие отношения были у него с матерью. Невозможно было вообразить, что Анна могла испытывать страсть к Антону Степановичу. Ее совет брать от жизни все и не упустить своего в любви мог вполне объясняться тем, что сама она ничего подобного не испытывала.
Надя все еще хранила дневник матери. Когда-нибудь, быть может, настанет тот день, когда она преодолеет внутренний барьер, не дававший открыть старую книжку с застежкой, и прочитает его.
Надя продолжала писать, но была недовольна своей работой. Любовные стихотворения она прятала от Вадима, а патриотические произведения, которые сама Надя считала у себя лучшими, редакторы называли бунтарскими и отказывались публиковать. Не понимая, в каком направлении двигаться, она вовсе перестала писать на эту тему.
– Пошевеливайся, буржуйка! Размечталась!
Грубый женский голос вырвал Надю из задумчивости. Она уже привыкла к этому прозвищу, каким наградили ее из-за того, что одежда у нее была почище и получше, чем у остальных. Очередь с места пока не сдвинулась, потому что еще не было девяти, но, оглядевшись, Надя заметила, что несколько человек перед ней куда-то ушли, а она не заняла их место. Женщина быстро шагнула вперед. Скоро придет Вадим. Возможно, сегодня сахар вовсе не будут продавать. А он ей нужен для ребенка, которого она носит.
Надя не была уверена, что сейчас подходящее время заводить ребенка, но от нее это не зависело, и теперь она с замиранием сердца ждала, когда сможет излить накопившуюся любовь на малыша. Она часто думала, будет ли ребенок похож на отца. Будут ли у него глаза Вадима, его лукавая улыбка, переймет ли он его чувство юмора? Будущая мать надеялась на это. Но впереди был еще месяц ожидания, и пока ей нужно было осторожно пройти еще пару шагов по направлению к магазину.
Две женщины у нее за спиной оживленно переговаривались, со смехом обсуждая слухи. Надя прислушалась.
– …сегодня утром услыхала. Жаль, что Керенский сбежал. Его бы вздернуть, как остальных, он этого не меньше заслуживает! Но теперь наша взяла. Мы, простые люди, победили!
– А мне все равно. Революция – не революция, главное, чтобы еда была и керосин.
– Все у тебя будет. Ленин наведет порядок.
Надя встревожилась. Царь со своей семьей находился под арестом в Тобольске. Но до сих пор они, по крайней мере, находились под гуманной защитой правительства Керенского. Ленин и большевики – совсем другое дело. Когда Керенский не сумел прекратить войну, люди проявили недовольство и стали прислушиваться к Ленину, который в своем штабе и Смольном институте пламенными речами собирал огромные толпы. Несмотря на то что меньшевики и эсеры количественно превосходили партию большевиков в пять раз, Надя понимала, что, как только Ленин исполнит свое обещание и выведет Россию из войны, подписав сепаратный мирный договор с Германией, за ним пойдет армия и большевики получат власть в стране.
«Еда и керосин», – сказала та женщина. Спорить с очевидным Надя не могла. Тем утром они с Эсфирью простояли в очереди в общей сложности три часа.
Громкий заливистый хохот снова привлек ее внимание к происходящему на улице – и к усталым окоченевшим ногам. За спиной у нее продолжали гудеть женские голоса.
– Эту золотую брошь мне мой Василий принес из дворца на Фонтанке, который они вчера обыскивали. Ты бы видела, какие богатства они изъяли! И это только у одной семьи! А мы голодаем.
– Миленькая вещица! Хотела бы я такую.
– Да ты не волнуйся, и у тебя такая будет. Вася говорил, они сегодня собираются идти в Голубой дворец, что на набережной Невы.
У Нади вздрогнуло сердце. Голубой дворец – так давно называли особняк Персиянцевых. Слава Богу, что они решили уехать в Крым. Дворец будет разграблен, и она никак не может это предотвратить… По крайней мере сами Персиянцевы, покинув столицу, оказались в безопасности.
Ей вдруг стало очень грустно. Ожили воспоминания: кровать с балдахином в спальне Алексея, диванчик, рубиновый графин, его особый запах… Его любовь. «О, Надя, гони эти воспоминания! Забудь о нем!» Но воспоминания не отступали, а ей приходилось стоять и делать вид, будто сейчас для нее нет ничего важнее сахара, сейчас, когда страшная опасность грозит фамильному дворцу Персиянцевых, а возможно, и слугам, оставленным поддерживать в нем порядок.
В глумлении над прекрасным было что-то отвратительное. Грабеж и разрушение без причины, ради самого разрушения, ужасны. Есть поговорка: «Посади свинью за стол – она и ноги на стол». То же происходит и с разнузданной толпой, получившей свободу. Надя не хотела больше слушать. Быть может, если она перестанет об этом думать, ничего этого не случится?
– Надя! Вот и я! Иди домой, дорогая, сегодня так холодно. Я вернусь, как только смогу.
Вадим. Как же она рада была его видеть! Надя на миг положила голову ему па плечо и лбом почувствовала холод, исходящий от его промерзшего пальто. Потом улыбнулась ему и поспешила домой.
Беременность давала о себе знать. От долгого стояния ноги у нее будто налились свинцом и распухли. Придя домой, Надя с радостью растянулась на кровати. Дома все было тихо. Эсфирь отсутствовала, Антон Степанович спал, а Сергей, судя по звукам, наводил порядок в приемной в другом конце квартиры.
Надя решила, что немного поспит, а потом займется завтраком. Не стоило спешить рассказывать отцу о готовящемся грабеже во дворце Персиянцевых. Он, конечно же, очень расстроится. Что, если та женщина ошиблась? Что, если они собирались грабить другой дворец? Наде вдруг стало стыдно за эти мысли. Ей отчаянно захотелось, чтобы разграбили не тот дворец, который она знала, а любой другой. Какое эгоистичное желание! Отец был прав: своя рубашка ближе к телу.
Незаметно она задремала, а когда проснулась, было уже позднее утро. Проспала! Отец ушел, и дома был только Сергей. Надя отправилась на кухню готовить чай с молоком. Куда пошел отец? Может, в госпиталь, к какому-нибудь пациенту? В последнее время он стал много времени проводить в военном госпитале на другом берегу Невы. Вадим, предположила она, все еще стоял в очереди за сахаром. Надя решила, что оставит чайник на плите, чтобы не остывал до его прихода. Он, когда придет, наверняка захочет горячего чаю. В октябре воздух сырой, особенно по утрам. В эти дни даже чай стало трудно достать, потому Надя заваривала листья по нескольку раз.
На кухне она устроилась за столом с дымящейся чашкой. От горячего чая по желудку разливалось приятное тепло. Ребенок внутри нее пошевелился, толкнулся. Надя улыбнулась и погладила округлившийся живот. Как же ей хотелось подержать крошечного беспомощного младенца в руках, почувствовать, как он тычется губками в грудь, как причмокивает, высасывая молоко. Скоро, уже скоро…
Дверь отворилась, и в кухню вошел Сергей.
– Кипяточку для старого братца не найдется? – бросил он, с улыбкой поглядывая на ее неуклюжую фигуру. – Что, уже заждалась?
Надя улыбнулась в ответ и кивнула.
– Садись, Сережа. Сейчас посмотрю, хватит ли тебе и папе.
– Для папы тебе придется заварить чай попозже. Его вызвали во дворец Персиянцевых. Похоже, у графини снова мигрень, и они решили отложить отъезд. Папа пошел, чтобы уговорить их уехать из Петрограда. Он подозревает, что графиня делает все, чтобы остаться в столице.
Надя встала и прижала руки к груди. Сердце пронзила боль. Такая сильная боль, что ей стало трудно дышать. Она сразу поняла, что не ослышалась. «Пожалуйста, Сережа, скажи, что я неправильно тебя поняла! Скажи, что Персиянцевы уехали из города! Они должны были уехать! Еще несколько дней назад! А папа… Боже, неужели папа пошел туда?»
Сергей подошел к ней, на лице – тревога.
– Что с тобой, Надя? Ты так побледнела! Что, схватки начались? Отвечай!
Надя покачала головой. Она ловила ртом воздух.
– Папа… Во дворце Персиянцевых… Сережа, сегодня Голубой дворец будут грабить! Я слышала, как женщины разговаривали…
В следующую секунду Сергей уже был у телефона, висевшего на стене, и звонил во дворец. Несколько напряженных мгновений он ждал, потом повесил трубку.
– Не отвечают. Я иду туда!
– Сережа, не ходи один! Возьми Вадима, он еще в очереди за сахаром стоит. Ты знаешь этот магазин, рядом с Филипповыми. Скорее!
Стоя посреди кухни, она проводила взглядом брата, который схватил пальто и выбежал прочь, хлопнув дверью. Квартира погрузилась в тишину.
Надя осталась одна. Ребенок снова пошевелился. То ли локоть, то ли маленькое колено больно придавило что-то внутри. Положив руки на живот, она постояла так какое-то время, не зная, что делать. Надя была рада, что осталась одна и что первый пациент придет еще не скоро: сейчас она не смогла бы заставить себя улыбаться или поддерживать беседу. Если бы Эсфирь была дома! От ее невестки исходила живая сила, и Надя догадывалась, что все они в разной степени заряжались ею. Да, ей хотелось, чтобы Эсфирь сейчас была рядом с ней. Хотя глупо так волноваться. Папа же не Персиянцев, это любой увидит. Если повезет, Сергей с Вадимом приведут его домой до того, как во дворец явится толпа.
Господи, пусть это будет так! Но даже если они не успеют вовремя, им будет нетрудно объяснить, кто они. В конце концов, они же сами на стороне революционеров! Они же друзья!
Лучше чем-нибудь заняться. На столе все еще стояли чашки с остатками чая. Можно было закончить уборку в приемной, которую начал Сергей. В животе у нее что-то мягко затрепетало, на ладонях выступил пот. Она тяжело опустилась на табурет и, сунув в рот кусочек сахара, отпила чая. Потом, чтобы остановить подергивание внутри, стала смотреть на стену, сосредоточив внимание на знакомом предмете, на том, что есть в каждом русском доме. Отрывной календарь. На каждой его страничке были перечислены имена святых, которых следует поминать в этот день, а на обратной стороне – какая-нибудь цитата, полезный совет или анекдот. Она подумала, не сорвать ли листок с сегодняшним днем и не прочитать ли, что там написано, но на это требовалось слишком много сил, а она и пошевелиться не могла. Поэтому Надя просто сидела и смотрела на календарь. Рядом громко тикали круглые часы.
Надя ждала.
Глава 16
На углу Невского проспекта и Мойки Сергей столкнулся с Вадимом.
– Осторожнее, дорогой шурин! Я из-за тебя чуть не уронил драгоценный груз! – Вадим помахал кульком сахара и воздухе.
Не обращая внимания на его слова, Сергей схватил друга за плечо.
– Сегодня будут грабить Голубой дворец. Папа там!
– Бежим! – не раздумывая, крикнул Вадим.
Двое молодых людей помчались по Невскому и через несколько минут уже были на набережной Невы. Они пробежали по менее людной улице Гоголя, мимо «Манежа» и Сената и свернули на Английскую набережную. Во всем городе воздух буквально дрожал от напряжения: на улицах Петрограда царила какая-то странная смесь ликования и угрозы. На углах группками стояли рабочие с кирками и дубинками в руках; улицы патрулировали отряды солдат с ружьями; по широким бульварам, взявшись за руки и распевая «Интернационал», шли мужчины и женщины в рабочих одеждах.
Английская набережная, по которой когда-то прогуливались важные франты и первые городские красавицы, была запружена толпами, размахивающими плакатами и транспарантами с грозными лозунгами. Там было полно и тех, которые ходили вокруг как будто совершенно бесцельно. Эти вели себя тише. Вскоре Сергей и Вадим осознали причину такого поведения. Еще не увидев Голубого дворца, они поняли, что опоздали. Звон бьющегося стекла был слышен издалека. «Подходящий звук для позорного поступка», – подумал Сергей. Десятки людей, мужчин и женщин, вооруженных камнями и палками, вбегали во дворец через парадный вход. Двери были распахнуты настежь, и Сергей через улицу увидел рабочих и солдат с ружьями и штыками, шныряющих по гладкому паркетному полу и большой лестнице.
– Через парадный нам не пройти, давай через черный, – выпалил Сергей.
Если там окажется закрыто, решил он, можно будет разбить окно и незаметно пробраться внутрь, пока толпа занята погромом. Дверь оказалась не заперта, и в узком коридоре, предназначенном для слуг, никого не было. Сергей повел Вадима через лабиринт комнат, убранных золотом и парчой. Сколько лет прошло с того дня, когда он так неудачно погостил в детской графа Алексея? Двадцать два? Двадцать три? Он с трудом узнавал большой салон с красной бархатной мебелью и гостиную, убранную голубым шелком. Зато Сергей отчетливо вспомнил тихое величие дворцовых залов, толстые стены которых не пропускали вечный уличный шум – крики торговцев и грохот экипажей и телег. Теперь же дворец оглашался криками, грубыми голосами, топотом и отвратительными звуками разрушения. Нужно было как можно быстрее поговорить с распалившимися грабителями – солдатами, рабочими и их женщинами. Главное – удерживать их внимание достаточно долго, для того чтобы успеть объяснить: Антон Степанович – не член семьи Персиянцевых.
Грабеж пока происходил в передней части здания.
– Надеюсь, они тут надолго задержатся и мы успеем вытащить папу, – на ходу бросил Сергей, когда они бежали по коридору на втором этаже.
Они остановились у открытой двери комнаты, похожей на будуар. Розовый и лиловый шелк на стенах поплыл у Сергея перед глазами, когда он увидел перевернутые кресла, порванные кружевные занавески на полу, перекошенные картины на стенах, зеркало в паутине трещин. Графиня Алина лежала па софе в лавандовом пеньюаре. Одна рука свешивалась через край, другая лежала на лице, будто защищая его от удара. Можно было подумать, что она спит, если бы не застывший на лице ужас и тонкая струйка крови, вытекавшая из ее виска на скулу и оттуда – на воротник из страусовых перьев, ставших алыми.
На полу, прислонившись к софе, вытянув руки к ногам графини, сидел граф Петр. Размозженная голова его была вывернута под причудливым углом. Сергей как загипнотизированный смотрел на эту пару, даже не пытаясь проверить, живы ли они. Его профессиональные навыки не проснулись. С трудом он оторвал взгляд от безжизненных тел и вдруг заметил чемоданчик отца. Где папа? Сергей ни разу не видел, чтобы отец забывал где-то свой медицинский саквояж.
– Сережа, сюда!
Голос Вадима заставил его очнуться. В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, и там, привалившись к ней плечом, на полу сидел Антон Степанович. В два шага Сергей оказался рядом с отцом. Он схватил его безжизненную руку, стал мерить пульс, поднял полуопущенные веки.
На его плечо опустилась рука Вадима.
– Сережа, он умер сразу. У него не было времени почувствовать что-нибудь…
Во лбу отца была дыра. Маленькое, аккуратное, смертельное отверстие. Огненная ярость, точно разряд молнии, пронзила Сергея. Сердце его заколотилось так, что он перестал слышать женские крики, доносившиеся из соседней гостиной.
Подонки!
Тут раздался топот тяжелых сапог, и в следующий миг в комнате загремел презрительный голос:
– Ага! Еще пара голубчиков! Бей буржуев!
В комнату ворвались двое солдат с ружьями и штыками. Лица у обоих были раскрасневшимися, один из них на ходу застегивал штаны.
Сергей поднялся и сжал кулаки. Все тело его напряглось, челюсти болезненно сжались. Откуда-то издалека донесся голос Вадима:
– Да вы что, товарищи, мы же с вами! Мы из ленинского совета депутатов. Тут ужасная ошибка произошла. Убили отца моего товарища. Мы пришли забрать его тело.
Один из солдат отступил на шаг и перегородил дверь ружьем.
– Никто никаких тел отсюда не заберет. Да и не шибко ты похож на одного из наших. За дураков нас держишь?
Второй солдат подошел к ним и нацелил ружье в грудь Вадима.
Тот покачал головой.
– Мой товарищ – доктор, и отец его был доктором.
– Ага, я так и думал. Дворянские прихвостни, значит! Лакеи, мы покажем вам, что думаем о таких, как вы!
Быстрым движением солдат с силой ударил Вадима тяжелым сапогом чуть ниже колена. Не ожидав такого, Разумов согнулся пополам и выронил кулек с сахаром, который все еще был у него в руках. Пакет зацепился за кончик штыка, и белые крупинки хлынули на лакированный пол. Видя, как пропадает добытый с таким трудом сахар, Сергей не выдержал. Он кинулся на солдата, но тот засек его движение и успел направить на него ружье. В то же мгновение Вадим прыгнул между ними, вытянув руку, чтобы оттолкнуть оружие. Но ноги его поскользнулись на кристалликах сахара, и пуля попала в него. Взбешенный солдат выстрелил еще несколько раз, и Вадим повалился. Сергей подхватил его, но не удержался на ногах и тоже упал.
Оглушенный, Сергей на какое-то время замер. Один из солдат чертыхнулся.
– Федька, болван! А что, если они и вправду были из наших?
– Нет! – рыкнул Федька. – Погляди на их одежду! – О ударил носком сапога по бедру Сергея.
– Ладно, черт с ними! Все равно идем отсюда. В других комнатах нас, чай, золотишко ждет. Ходу!
Федька ухмыльнулся.
– А этой горничной тебе не хватило, а? Не девка, а наливное яблочко!
Второй солдат подтолкнул его к двери.
– Я про другое золото, дурья твоя башка. Может, бабе своей серьги сыщу. Ай да!
Мужчины вышли из комнаты и захлопнули за собой золоченую дверь. Когда их шаги стихли, Сергей зашевелился и начал медленно выбираться из-под Вадима, стараясь не причинить боль раненому другу. Горячее текло по шее Сергея, пропитывая воротник и рубашку. Кровь лилась из ран Вадима ручьем. Его нужно было немедленно отправить в больницу. Сергей неожиданно вспомнил про отцовский чемоданчик. Там наверняка должны быть бинты. Возможно, удастся остановить кровотечение, а потом уж как-то вынести Вадима из дворца. Как это сделать, он думать не стал – сначала главное.
Он выбрался из-под бесчувственного тела друга, и то перевернулось с глухим стуком. Сергей раскрыл чемоданчик, вынул бинты и стал осматривать Вадима.
Ефимов-доктор с одного взгляда понял, что его друг мертв: остекленевшие глаза, изрешеченное пулями тело, пропитанная кровью одежда, – но Сергей-друг отказывался принимать очевидное. Он сел рядом с Разумовым на пол, стал щупать пульс, ударил его по лицу, стал трясти. Потом медленно опустил голову и заплакал. Вадим… Друг… Брат… Слезы душили его, к горлу подступил комок. Сон. Это просто страшный сон! Он поднял голову и снова посмотрел на Вадима. Руки раскинуты прямо на рассыпанном сахаре. Сахар! Надя. Эсфирь. Теперь он единственный мужчина в семье. Нужно выбраться из дворца. Он встал, вышел на середину комнаты и прислушался. Из другого конца дворца еще был слышен грохот ломаемой мебели и крики. Женские вопли прекратились. Скольких слуг убили вместе с их хозяевами? Теперь в этой комнате смерти было тихо. Он взглянул на Персиянцевых, лежащих на роскошной софе. Они даже умерли с комфортом. Такие аккуратные, чистенькие, не то что папа или Вадим. Гады! Пиявки, присосавшиеся к беднякам. Будь они прокляты! Гореть им в аду!
Переполненный горем и гневом, Сергей взял со стола китайскую вазу и швырнул ее в окно. Осколки стекла рассыпались, на миг сверкнули в призме света и обрушились на пол.
Он подбежал к камину и одним яростным движением смел с полки часы, фарфоровую фигурку и серебряный подсвечник, которые каким-то чудом остались незамеченными до него. У секретера стояло небольшое кресло с маленькой подушкой на сиденье. Схватив его обеими руками, он поднял кресло над головой и разбил об изящный стол.
Потом запрокинул голову и заревел во весь голос, дико, истошно, как безумец. Крик наполнил комнату и зазвенел у него в ушах. Ярость отступила. Дурак! Какой же дурак! На крик сбегутся солдаты и добьют его! Нужно убираться отсюда. Нужно спасти себя ради его женщин. Но вытащить тела не удастся. Это слишком рискованно. Унести получится только медицинский саквояж. Ему невыносимо было думать о том, что чьи-то грязные руки будут рыться в отцовском чемоданчике, трогать его стетоскоп, хирургические инструменты. Он торопливо захлопнул и подхватил драгоценный груз. Потом посмотрел на отца в последний раз.
Прощай, папа. Слова, которые должны быть произнесены, будут произнесены; чуткость, которая должна быть проявлена, будет проявлена. Но не сейчас. Прощай, папа. Я люблю тебя! Сергей бережно положил отца на пол, аккуратно сложил его руки на груди и закрыл ему веки. Потом посмотрел на Вадима и заметил, что тот все еще сжимает надорванный кулек с сахаром. Сергей рванул его из рук друга и прижал к себе отцовский саквояж. Не нужно было трогать тела. Солдаты поймут, что он остался жив. Впрочем, ему ничего не грозит, ведь они не знают, кто он. Нет, он, наверное, сходит с ума. Какая разница, трогал ли он тела? Солдаты поймут, что он выжил, потому что не увидят его трупа!
Заторопившись, он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и выскользнул из дворца через черный ход. Крики и грохот продолжались, но, к счастью, его никто не заметил. От пережитого он перестал видеть и слышать. Тело его двигались автоматически в ответ на импульсы инстинкта.
Через какое-то время Сергей увидел, что находится внутри Исаакиевского собора, стоит на коленях у бокового алтаря за массивными пилонами. Он не помнил, как попал сюда, но понимал, что привело его в храм. Сергей пришел в собор не для того, чтобы молиться Богу, а для того, чтобы проклинать Его. Это было единственное место, где он мог отдаться горю, не привлекая внимания слезами и стенаниями. Он ведь доктор, верно? И потому знает, что, прежде чем вернуться домой и увидеть Надю, ему необходимо набраться мужества. Он нужен ей сильным: теперь он – ее единственная опора.
Надя, его сестренка. На восьмом месяце. Как же ей сказать, что ее муж и отец погибли этим утром? Погибли? Нет. Были убиты, бессмысленно и жестоко – только за то, что оказались там в неподходящее время. Одно дело, когда толпа убивает ненавистных угнетателей, и совсем другое, когда жертвами становятся те, кто ратовал за их цели. А ведь они с Эсфирью последние годы этим и занимались.
Но сложнее всего будет сказать Наде, что Вадим был убит, защищая его, ее брата. Сейчас Сергею об этом думать не хотелось.
Другу он был обязан жизнью. Еще не рожденный ребенок Вадима станет его ребенком. Он заплакал. Сейчас ему нужно было выплакаться, потому что в следующий раз он будет лить слезы очень нескоро. Слава Богу, что у него есть Эсфирь! Его милая, любимая жена.
