Текст книги "Перелетные птицы"

Автор книги: Алла Кроун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Не нужно. Я все сказал, но тебе не нужно ничего говорить. А теперь закрывай глазки и спи. В такое позднее время ты никуда не пойдешь, глупая! К тому же комендантский час в силе, а я не хочу, чтобы тебя поймали. Рано утром я отведу тебя домой.

О боже, что же она натворила? С собой и с Мишей? Это она воспользовалась случаем. Она не имела права ранить этого человека, который все понимал, который всегда ее любил и никогда ничего не просил взамен.

Она была одинока и ранима. Да, ранима. После всего того, что этим вечером случилось в РОКе, ей как воздух были нужны спокойствие, нежность, ласка. Эта теплая комната, бренди, его несмелый напор – против всего этого она устоять не смогла и просто потеряла голову.

Глава 35

Надя старалась чем-то занять каждую свободную минуту. Когда она узнала о приезде Алексея, усталость, которая в последнее время начала ее одолевать, как рукой сняло. Осознание того, что его любовь к ней настолько сильна, что он пожертвовал всем, чтобы быть с ней рядом, буквально окрылило ее, заставило снова почувствовать себя молодой и преисполненной жизненных сил. В конце концов она рассказала об Алеше брату. После первого приступа негодования и категорического отказа встречаться с ним Сергей затих и больше не упоминал Алексея. Надя восприняла его молчание как безмолвное принятие того, что теперь ему неподвластно.

Она стала гораздо чаще смотреться в зеркало, по нескольку раз в день проверяя, чтобы волнистые пряди лежали на лбу так, как задумано, и чтобы коротко остриженные волосы, которые делали ее на несколько лет моложе, составляли ровную линию. «Да, я все еще красива», – думала она без притворной скромности. Искра любви придавала блеск ее глазам и легкость ее походке. По ночам она писала стихотворения. Слова легко складывались в строчки, получалось свежо и страстно.

 
…Люблю тебя. Срывается признание,
Летит к твоим глазам
И тонет в нежном взгляде…
 

Критики только диву давались. «Никак, у вас affaire de coeur[24]24
  Роман (фр.).


[Закрыть], милочка?» – в шутку обронил один из них, и Надя зарделась, словно юная девица, вспомнив, как впервые пришла в квартиру Алексея на Авеню Фош. Как она удивилась своим ощущениям, увидев его. Телесная жажда отошла на второй план, она рассматривала его, узнавая каждую черточку милого лица, и это было так приятно. Большего ей в ту минуту и не надо было. Твердый округлый подбородок, темные брови вразлет, излучающие страсть глаза – как же она жила без всего этого? Как это ей удалось?

– Ох, Алеша, милый мой, любимый, – шептала Надя снова и снова, прижимаясь к нему, наслаждаясь его близостью. И все это время она, глупая, полагала, что сможет жить без него! Годы одиночества – теперь они позади, навсегда. И видит Бог, она исполнила свой долг перед братом. Скоро Сергей выздоровеет, и перед нею и Алексеем откроется дорога к будущему счастью. Наивно? Возможно. Сейчас ей не хотелось анализировать свои сумбурные мысли.

А минуты близости! Быть заключенной в его объятия, касаться, чувствовать, прижимать лицо к его груди и слышать, как радостно колотится его сердце! Потом, утолив любовную жажду, Надя легла головой ему на плечо, мысли ее затуманились, и пальцы сами собой потянулись к его седеющим волосам. Алексей пошевелился.

– А что дальше, Наденька?

Надя приподняла голову и сдвинула брови.

– Нужно немножко подождать, дорогой. Сергей нездоров, и я волнуюсь за него.

Алексей кивнул, убрал у нее со лба сбившуюся прядь и поцеловал ее влажный лоб.

– Я готов ждать хоть вечность, – прошептал он. – Но пока я хочу познакомиться поближе со своей прекрасной дочерью.

Надя пришла в восторг. Какое счастье было слышать, как дочь описывает ей новую встречу с отцом! Сколько радости она принесла обоим! Отец весь светился от счастья, рассказывала Марина, и обещал, что не станет настаивать на немедленном браке с Надей. Он понимал, что Сергей болен и нуждается в помощи сестры. «К тому же, – сказал он дочери, – имею ли я право заставлять ее переезжать из их прекрасных апартаментов в мою крошечную квартирку?»

«Знаешь, – поделилась Марина с Надей, – он сказал мне, что только молодые могут довольствоваться шалашом. Это он свою двухкомнатную квартиру считает шалашом. Старый аристократ все еще сердится на судьбу. Но он такой милый, мама, я просто влюбилась в него! Еще он сказал, что надеется, как он выразился, открыть для тебя новые горизонты. Не представляю, о каких таких горизонтах он толкует, но думаю, что тебе нужно немного подождать». Надя кивнула, задумчиво глядя на дочь. Радостный голос Марины звучал натянуто, и говорила она слишком уж быстро. Да и выглядела осунувшейся, нервной. «Что-то не так, и она скрывает это от меня, – с грустью подумала Надя. – Надо как-то ее разговорить, выведать, что ее тревожит». И ей пришла мысль: что, если Марине проще будет поговорить с отцом, чем с ней; может быть, ему она откроет то, что не хочет говорить матери? Надя вздохнула. Нужно посоветоваться с Алешей, узнать, чем он может помочь своей дочери.

Трудные времена настали для всех. Японская лапища все туже сжималась на шее Шанхая. Городские границы были сужены, и никому не разрешалось выходить за вновь установленную межу. Почти каждую ночь в городе происходили грабежи и вершилось насилие. Надя слышала рассказы об этом и ходила к Алексею, строго придерживаясь времени комендантского часа. Когда армейские грузовики с ревом проносились по тихим ночным улицам в сторону окраинных районов, сердце Нади замирало от страха. Поговаривали, что, готовясь к нападению врага, они свозят пулеметы и боеприпасы к укреплениям, построенным вокруг города.

К этому времени ход войны уже определился окончательно – союзники уверенно побеждали, и Надя научилась читать газеты дважды: первый раз, чтобы узнать, что пишут, а второй – чтобы понять, что за написанным стоит. Японцы, рапортуя о сражениях на Тихом океане, уже называли их не победоносными, а героическими, а об исходе битв и вовсе умалчивали.

Скоро, очень скоро войне конец. Надя не хотела слишком задумываться о будущем – о том, как изменится здоровье Сергея, если это вообще случится, или как исход войны скажется на Рольфе и Марине. Сейчас у нее были более насущные заботы. Все чаще и чаще ей приходилось стоять в очередях за продуктами, начались перебои даже с самыми необходимыми товарами. Молоко нынче разбавляли водой. Мелкие кражи стали повседневным явлением, и даже пустые бутылки для молочника приходилось оставлять у дверей в специальных закрытых ящиках.

Недели сменялись месяцами. К осени 1944 года самолеты союзников бомбили Шанхай уже почти ежедневно, и Надя старалась без особой надобности не выбираться из дома. Единственное исключение она делала для выставок работ модельеров, которые проходили в галерее дорогих магазинов на Рю Кардинал Мерсье рядом с привилегированным французским клубом «Секль Спортиф», в котором собиралась городская денежная публика.

Запомнив внешний вид выставленных образцов, Надя спешила домой, зарисовывала их и показывала своим русским заказчицам. Она наслаждалась тем, как озарялись радостью лица женщин, когда они видели элегантные копии одежды, ни в чем не уступающие оригиналу. Когда количество заказов увеличилось, она начала пришивать к своим работам бирку «Надин» и перестала копировать чужие модели.

Однажды промозглым ноябрьским днем 1944 года Надя отправилась с набросками своих моделей к новой заказчице, которой ее порекомендовала общая знакомая. Адрес был такой: Авеню Дюбейль, пансион «Беарн». Путь был неблизкий, но Наде холодный ветер был нипочем, потому что она надела теплое ондатровое пальто. Алексей купил его для Нади за полцены у сибирского торговца мехом, на которого работал.

О клиентке она знала только то, что та была молода, красива и рыжеволоса. Надя часто по рекомендации своих старых заказчиц встречалась с новыми людьми и всегда радовалась, когда те приходили в восторг от ее набросков. Она прикидывала в уме возраст человека, ненавязчиво подмечала пропорции фигуры, сопоставляла оттенки волос и глаз, после чего предлагала ткань и цвет будущего платья.

Дверь открыла высокая рыжеволосая женщина с гибкой фигурой и сдержанно-вежливо пригласила ее войти. На ней было кимоно. Молодая клиентка отступила в сторону, пропуская Надю в просторную прихожую, ведущую в гостиную, со вкусом обставленную светлой дубовой мебелью.

Женщина протянула Наде руку.

– Я знаю вас как Надин. А меня зовут Ксения. Ксения Поливина.

– О, извините, – сказала Надя, направляясь к гостиной. – Я думала, вам передали мое имя. Надежда Антоновна Разумова.

Ахнув, женщина закусила губу и быстро преградила Наде путь. Озадаченная таким поведением, та остановилась. Ксения взяла ее за руку и потянула в другую сторону.

– Не сюда! Давайте пройдем в столовую, там большой стол, на нем и посмотрим ваши наброски.

«Что это с ней?» – подумала Надя и уже собиралась последовать за хозяйкой, как вдруг ее взгляд упал на большую фотографию в рамке на столике в гостиной. Стояла она чуть в стороне от целой коллекции китайских бутылочек, баночек и резных стеатитовых ваз. Надя на миг зажмурилась и посмотрела снова. Так и есть. На снимке были запечатлены Рольф и Ксения, сидящие в обнимку за ресторанным столиком и улыбающиеся.

Проследив за ее взглядом, Ксения прочистила горло.

– Мы с Рольфом большие друзья, – сказала она чересчур беззаботным тоном. – Сто лет знаем друг друга.

Надя обернулась и окинула ее пристальным взглядом: густой макияж, безукоризненный маникюр, дорогое кимоно. «Так вот что мучает Марину! Боже мой, и сколько это уже продолжается?»

Глаза женщин встретились. Ксения вспыхнула, опустила взгляд, но через миг снова посмотрела на гостью, только теперь глаза ее не выражали никаких чувств, словно были прикрыты вуалью.

– Да, мы очень давно знакомы. Он знает моих родителей и помог мне устроиться на работу. Я, знаете ли, танцовщица. – Слова вылетали из ее уст слишком быстро, слишком бесстрастно.

У Нади сжалось горло. Она протестующе подняла руку и покачала головой.

– Не надо, пожалуйста… – промолвила она через силу.

Ксения пожала плечами.

– Как хотите.

Надя прижала бумаги с набросками к груди.

– Господи, как он мог… То есть… Почему? – Ноги у нее вдруг сделались как ватные, и она прислонилась к стене.

– Рольф знал меня задолго до того, как женился на вашей дочери. – Теперь уже в интонациях Ксении угадывался вызов.

– Да! – услышала Надя свой голос. – Но сейчас он женат, а вы… Вы… – Она задохнулась и замолчала.

Ксения переменилась в лице, глаза ее сузились.

– Я – что? – с напором произнесла она и сделала шаг вперед.

– Я не знаю, но, что бы там ни было между вами, я не могу поверить, что Рольф…

По шее Ксении к лицу начала медленно подниматься краснота.

– Да что вы знаете о своем драгоценном зяте?

Потрясенная, Надя с трудом заставила голос не дрожать.

– Я знаю, что мой зять – честный и порядочный человек, а такие женщины, как вы, которые… которые…

– Порядочный? – Ксения, запрокинув голову, захохотала. Только смех ее был совсем не веселым, скорее злым. – Да вы ничего о нем не знаете!

– Позвольте мне самой об этом судить.

Ксения, сверкая глазами, громко произнесла, почти выкрикнула:

– Вы не знаете его. Поверьте! Он не лучше меня!

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что сказала. Он доносчик! – выпалила она и тут же зажала рот руками.

Надя ахнула.

– Вы лжете! – пролепетала она дрожащим голосом. – Я… Я не верю вам!

Ксения уперла руки в боки и ухмыльнулась.

– Да? А если я скажу вам, что Рольф ведет двойную жизнь не только в личных делах, но и в консульстве?

– Я отвечу, что ваша клевета отвратительна. И я не собираюсь задерживаться здесь дальше и выслушивать вас!

Но Ксения быстро встала между Надей и дверью. Рот ее искривился, и она зашипела, смакуя каждое ядовитое слово:

– Клевета? Вы обвиняете меня в клевете? А вы не задумывались о том, как ему удалось так просто увезти вас из Харбина?

Надя обомлела.

– Откуда вы об этом знаете?

– Не важно, откуда я это знаю. Но, к вашему сведению, ваш такой правильный зять – тайный агент Кемпей-Тай.

Надя потрясенно смотрела на Ксению. Та буравила ее взглядом пылающих глаз. «Мегера, настоящая мегера!» – думала Надя, слушая, но не слыша этих злых слов. Мысли ее полетели в прошлое: поездка на поезде из Харбина, жизнь в роскошной квартире в Даляне в ожидании корабля, подобострастное отношение к Рольфу японцев… Все слишком просто сложилось в единую картину.

Агент. Рольф – нацистский агент, работающий на ужасную военную полицию Кемпей-Тай. Неужели это правда? Прихожая покачнулась перед глазами Нади, воздух вдруг сгустился, и она начала задыхаться. Нужно было выйти отсюда. Собрав все силы, она удержала дрожь. Не останавливайся, не задавай вопросов! Не говори ничего этой ужасной женщине. Молчание притупляет словесные кинжалы, пусть они обратятся в сторону того, кто их бросает. Быстрее, прочь из этой ненавистной квартиры!

На улице Надя прислонилась к витрине магазина и стала судорожно глотать воздух.

Марина. Ее прекрасная и такая упрямая дочь. Знает ли она об этой женщине? Известно ли ей, что Рольф – осведомитель японской военной полиции, который доносит на их друзей ради подачек властей? Мучительная мысль пронзила возбужденный разум. После войны Рольф повезет Марину в разбомбленную страну, возможно, раздираемую внутренними конфликтами, преисполненную горя и слез. Сможет ли она, Надя, спокойно наблюдать за тем, как неверный муж, нацистский агент, забирает ее дочь в далекую Германию? Несмотря на полуденное солнце, ее пробрало холодом.

Охваченная тревожными мыслями, Надя пошла вперед, не разбирая дороги, но через какое-то время, будто очнувшись, остановилась и осмотрелась. Вокруг было тихо, но тихие улицы таят угрозу. Она уже потеряла одну дочь и была готова на все, на все, чтобы защитить вторую.

Она медленно пошла дальше, споря сама с собой, снова и снова заглядывая в глубины своего сердца в поисках внутренней силы, пытаясь найти ответы и не находя. Она опять остановилась, открыла сумочку, достала зеркальце, поправила прическу, подвела губы, а потом развернулась и решительно направилась к своему Алеше.

Уют его милой скромной квартиры успокоил ее, и она рассказала Алексею обо всем. Говорила Надя быстро, словно спешила высказаться, описала в подробностях встречу с Ксенией, передала слово в слово их разговор. Алексей слушал внимательно, не перебивая, и Надя была благодарна ему за это, потому что, излив наболевшее, она снова ощутила внутренний покой и расслабилась. Заглянув жалобно в его глаза, она спросила:

– Что делать, Алеша? Мы должны что-то сделать. – Когда Алексей, на лице которого была написана боль, молча кивнул, она схватила его за руки и воскликнула: – Скажи! Скажи!

Алексей встал, высвободил руки и стал ходить по комнате. Проходя мимо шкафа с зеркалом, он грохнул об него кулаком так, что задребезжали фанерные двери.

– Мерзавец! – процедил он сквозь зубы. – Как же я ошибался насчет этого человека! Я-то думал, Марина удачно вышла замуж, потому что у нее появился паспорт и своя страна. Она казалась такой счастливой на свадьбе! – Он остановился перед Надей. Брови на бледном лице сдвинулись. – Наденька, нужно рассказать обо всем Марине. Мы совершим страшную ошибку, если попытаемся оградить ее от этого.

Надя вся сжалась.

– Я давно заметила, что с ней что-то происходит. Что, если она уже знает? Ты представляешь, как ей будет стыдно, если мы скажем ей, что и мы обо всем узнали?

– Нам придется пойти на это. О его изменах ей сообщать необязательно, но о его работе мы должны ей рассказать.

– Я не смогу, Алексей! Я уже пробовала с ней говорить, но она отгородилась от меня стеной и не хочет открываться. Меня она не станет слушать!

Алексей сел рядом с ней на диван.

– Дорогая, я не сказал, что ты должна это сделать. Я ее отец, и у нас с ней хорошие отношения. Это моя задача – поговорить с ней.

– Хорошо, а если ты ей все расскажешь, что это даст? Что она может сделать?

Алексей минуту смотрел на нее, потом сказал:

– Она может развестись. Чем раньше она освободится от него, тем лучше.

– А если она все еще любит его, что тогда?

– Тогда ей предстоит сделать выбор. Она взрослая женщина и должна сама решать, как жить. Все, что можем мы, – рассказать ей.

Надя заломила руки.

– Она измучается вся!

Алексей взял ее за плечи.

– Послушай. Потом ей будет намного хуже, если мы не расскажем.

Когда Надя с обреченным видом кивнула, он вышел в коридор пансиона, где на стене висел общий телефон, и набрал номер дочери.

Глава 36

Месяц, прошедший после того драматического посещения РОКа, когда ей открылась неверность Рольфа, дался Марине нелегко. Справившись с первым потрясением, она с удивлением заметила, что сердечная боль оказалась вполне переносимой. Это подтвердило то, что она отказывалась признавать, – после свадьбы бутон ее любви к Рольфу так и не распустился. Через несколько дней душевных поисков ей пришлось принять горькую правду: она больше не любит своего мужа. И с этим ничего нельзя поделать.

Думала Марина и о разводе. Грядущий позор и слухи страшили ее гораздо меньше, чем разговор с мужем, ибо потребовать развода означало ущемить его самолюбие. Она не смела идти против мужа. За ним она была, что называется, как за каменной стеной. Ее защищали и он сам, и его страна. Нельзя было забывать, что власть в Шанхае принадлежала японцам, а Германия была их главным союзником. Попросту неразумно превращать Рольфа во врага.

Кроме того, с ним она не испытывала никаких денежных трудностей. Если он откажется платить за квартиру, она не сможет содержать ее на свою зарплату медсестры, ей придется переехать. Но куда? Она не найдет денег, чтобы заплатить аванс даже за гораздо более скромное жилье. Можно было бы поселиться в меблированной квартире в пансионе, но пользоваться одной ванной и кухней с тремя или четырьмя другими семьями – нет, пока она была к этому не готова. Надя и Сергей примут ее к себе, но у них в квартире всего две спальни, и ей придется делить комнату с матерью, а Марине не хотелось их стеснять.

Нет, нужно ждать, пока не закончится война. Конечно, Марина понимала, что Германия проиграет и тогда уже ей нечего будет бояться. Потом, когда она обретет свободу, они всей семьей смогут покинуть Китай и уехать в Америку, о чем все эти годы мечтал дядя Сережа.

Пока же она не могла признаться Рольфу в том, что ей стало известно. Марина инстинктивно чувствовала, что этим она ничего не добьется и лишь сделает их отношения еще более напряженными. Теперь она была рада тому, что его часто и подолгу не бывает дома, и тому, что он все реже проявляет к ней плотский интерес. Он даже не спросил ее, почему она тогда не ночевала дома, посчитав само собой разумеющимся, что супруга была занята в госпитале.

Странно, но после той судьбоносной ночи Марина больше думала не о Рольфе, а о Михаиле. Внутри нее зрело противоречие, и она была не в силах решить его. С одной стороны, она с ужасом думала о том, что в минуту слабости эгоистично воспользовалась любовью Миши. Но с другой – воспоминание об испытанном тогда блаженстве наполняло всю ее теплом и желанием всякий раз, когда она думала о часах, проведенных в его объятиях. Теперь, решила она, нужно стараться бывать с ним наедине как можно реже. Иного выхода не было. Они встречались на поэтических вечерах, дома у ее матери, и, хоть Михаил не делал попыток устроить еще одно свидание, Марина перестала чувствовать себя спокойно в его присутствии. Как все было бы проще, думалось ей, если бы она любила Мишу! Но теперь она не решалась искать у него утешения – боялась, что в трудную минуту снова не устоит перед его любовью.

В этот холодный ноябрьский вечер она сидела с книгой в руках, пытаясь читать. Однако после тяжелого дня в госпитале сосредоточиться не получалось. Рольф еще не вернулся из консульства, и, едва Марина задумалась о том, что приготовить на ужин, затрезвонил телефон.

Она была рада услышать отцовский голос и еще больше обрадовалась, когда он спросил, можно ли к ней сейчас зайти. Много позже Марина поняла, что его мрачный тон должен был сразу насторожить ее.

Выбирая самые мягкие слова, Алексей рассказал Марине о тайной работе Рольфа, объяснил, что именно поэтому им удалось так легко покинуть Харбин.

Марина потрясенно, не веря своим ушам, слушала рассказ отца. Господи, что же он такое говорит? Она не могла поверить в это. Марина схватила отца за руки и стала трясти их.

– Папа! Папа! Этого не может быть!

Вдруг она замолчала.

– Откуда ты знаешь об этом? Кто тебе рассказал?

Марина впилась взглядом в лицо Алексея, но тот отвел глаза и посмотрел куда-то вверх.

– Твоя мать показывала свои наброски одному человеку… И случайно узнала…

Сердце Марины зашлось от боли. Теперь уже она не могла смотреть на отца. В буфете на серебряном подносе стоял хрустальный графин. Она словно в трансе подошла к нему, смахнула крошку со сбившейся вязаной салфетки, отодвинула графин с кампари в сторону и расправила ее. Ей было трудно подобрать слова, и все же она заставила себя произнести:

– Ее зовут Ксения, папа?

Персиянцев не ответил, дочь повернулась и посмотрела на него.

Ему и не нужно было отвечать. Боль и жалость в его глазах красноречиво свидетельствовали о том, что она права.

– Давно ты об этом знаешь, Марина? – мягко спросил он.

– Пять месяцев, – прошептала она, опустив глаза, и вдруг воскликнула: – Но о его работе я не знала! Об этом я ничего не знала!

Она посмотрела на отца и задрожала всем телом.

– Папа, я не смогу жить с таким человеком! Не смогу!

Алексей обнял дочь и прижал ее голову к плечу. Марина плакала несколько минут. Потом оторвала лицо от его груди.

– Пять месяцев назад я хотела потребовать развода, – сказала она сквозь слезы, – и… испугалась. Но теперь я не смогу жить, как прежде, не смогу делать вид, что ничего не знаю. Он почувствует. – Марина нервно потерла руки. – Как же мне поступить, папа?

– Необязательно рассказывать ему о том, что тебе известно, Марина. Пусть он сделает первый шаг. Заставь его поверить, что ты предлагаешь способ исправить вашу общую ошибку.

Да. Отец был прав. Нужно поступиться своей гордостью и ни в чем не обвинять Рольфа. Чутье подсказывало, что он не станет удерживать ее и будет даже рад обрести свободу.

Тени в комнате удлинились: темные длинные пальцы поползли гигантской сороконожкой по стене за искусственным филодендроном. Марина вздрогнула. Рольф придет домой через час, и она должна быть готова.

О предстоящей встрече с мужем она думала с ужасом. Мысли о том, кем он является на самом деле и как она могла жить с ним все это время, не давали ей покоя. Но когда он пришел, все оказалось совсем не так сложно, как она предполагала.

Пообедали молча. Мысли Рольфа явно находились где-то далеко, взгляд был отрешенным, невеселым. Так ей было даже проще заговорить о том, насколько они разные и потому все больше отдаляются друг от друга. Рольф выслушал ее не прерывая и, когда она спросила его мнение, сразу предложил развод.

Отстраненным, безучастным голосом, от которого Марину бросило в дрожь, Рольф сказал: «Я рад, что мы можем обсудить это как цивилизованные люди и расстаться спокойно. Не терплю шумные выяснения отношений. О жилье можешь не беспокоиться, я тебя обеспечу».

Так он и поступил. Развод прошел спокойно, и Марина получила полное обеспечение. Расстались они, будто чужие люди, без эмоций и лишних слов. Марина почувствовала себя птицей, выпущенной из темной клетки. Оставаться одной в их большой квартире, с которой у нее не было связано ни одного приятного воспоминания, она не могла и настояла на том, чтобы Рольф оставил ее себе. Найти другое жилье оказалось непросто, но тут ей на помощь пришла мать.

– Почему бы тебе не пожить у нас? – сказала она. – Комната у меня большая, и я с радостью разделю ее с тобой. Да и с дядей Сережей ты мне поможешь.

Марина медлила с ответом, думая, что мать говорит так, чтобы поднять ей настроение.

– Твоя помощь мне правда очень пригодилась бы, Марина, – прибавила Надя мягко. – Если тебе не понравится, ты всегда можешь переехать.

Марина обняла мать, на ее глазах выступили слезы.

– Спасибо тебе, мамочка. И еще спасибо за то, что ты не заставляла меня рассказывать. Я не смогла бы признаться, что совершила ошибку, даже себе.

Ей хотелось поскорее покинуть это угрюмое место, где счастье упорно избегало ее. До чего же иной оказалась квартира матери и дяди! Множество больших окон, через которые лилось солнце, наполняя каждую комнату теплым светом. Начищенный до зеркального блеска пол из светлого дуба. И даже в пасмурный день свет здесь казался серебряным, а не оловянно-серым.

Вдруг Марине ужасно захотелось слышать русскую речь, ходить на воскресные церковные службы, встречаться с русскими друзьями по вечерам и за бесконечными чашками чая спорить до хрипоты о философии и литературе. Только сейчас она поняла, насколько отдалилась от русской среды за время своего брака с немцем.

Испытывая истинное удовольствие от своей нужности, Марина работала в русском госпитале на Рут Мареска по восемь часов в день, а потом еще помогала дома дяде с его пациентами. Она очень волновалась о нем, потому что он постоянно забывал о диете и совсем запустил свою болезнь – спру. Дядю она любила всем сердцем, но теперь ее любовь распространилась и на отца. Понять, почему мать так любила этого человека, ей было совсем не трудно, но вот найти причину несгибаемого неприятия его со стороны дяди Сережи она не могла. Пытаясь познакомить двух мужчин поближе, она как-то предложила матери пригласить Алексея к ним домой, но Надя не согласилась на это, и Марина не стала настаивать, почувствовав, что за этим стоит причина более глубокая, чем та, что лежит на поверхности.

И тем более ее впечатляли добрые слова отца о дяде Сереже.

– Да разве могу я чувствовать что-нибудь, кроме благодарности, к твоему дяде, Марина, если он стольким пожертвовал ради твоей матери? – Алексей застенчиво улыбнулся и развел руками. – Надя наконец-то стала моей… Если не в глазах людей, то перед лицом Господа. Теперь я могу позволить себе смирение.

– Да, я знаю. Я заметила, что ты даже свой титул никогда не упоминаешь. Почему, папа? Разве ты не гордишься им?

– Горжусь, моя дорогая, но, впервые приехав в Шанхай, я заметил, что почти каждая семья, с которой я знакомился, первым делом спешила сообщить мне, что в их роду имеется князь, граф или, на худой конец, помещик. Они называли фамилии, которых я никогда не слышал. На днях в наш магазин зашла одна женщина. Она стала рассказывать мне, что закончила Смоленский институт в Санкт-Петербурге. Когда я тактично уточнил, не Смольный ли институт она имела в виду, посетительница только пожала плечами и заговорила на другую тему. Так что, как видишь, дитя мое, если я стану направо и налево рассказывать, что я граф Персиянцев, мне это ничего не даст.

Они вместе посмеялись, и, наблюдая за ним, Марина подивилась, до чего молодо и красиво он выглядит, а еще подумала о том, как скоро они с матерью заживут вместе, и о том, действительно ли мать так счастлива, как кажется со стороны.

Для Нади это время стало истинным периодом возрождения былых надежд. Алексей на работе был на хорошем счету, и его уже дважды повышали. Сама она, хоть и была очень занята шитьем, часто ходила к нему – благодаря Марине, которая в это время присматривала за Сергеем.

Разрыв дочери с Рольфом позволил Наде облегченно вздохнуть, и она припомнила давно взлелеянную надежду: со временем Марина поймет, что за счастьем далеко ходить не надо, оно само идет к ней. Преданный, жизнерадостный Михаил стал частенько наведываться к ним. Он никогда не приходил с пустыми руками, всегда приносил гостинец – чаще всего какой-нибудь фрукт – или цветок. Марина сторонилась его и избегала оставаться с ним наедине, но это можно было понять. От материнского глаза не укрылось и то, что Михаил никогда не приглашал ее гулять. Всему свое время, рассудила Надя. Миша ждал долго и должен был понимать, что время на его стороне. Слава Богу, Сергей относился к нему прекрасно и любил проводить с ним время.

Сергей. Как же Надя беспокоилась о нем! Потеря веса, давление, постоянное уныние – все это накапливалось в нем, но больше всего ее тревожило полное отсутствие интереса к жизни. Даже азартные игры уже не привлекали его, как раньше, и он все больше времени проводил в кровати. К весне 1945 года его болезнь обострилась настолько, что он уже с трудом ел. Даже новости с фронта не могли вывести брата из оцепенения или поднять ему настроение. Когда американский генерал Дуглас Макартур в феврале занял Филиппины и захватил Манилу, а в марте был оккупирован японский остров Иводзима, русское население Шанхая, с нетерпением ожидавшее неминуемой победы сил союзников, уже не скрывало радости. Однако Сергей воспринял известие об этом иначе.

«Надя, следи за тем, что говоришь и кому. Эти японцы в агонии могут выместить на нас злобу в любую минуту, когда мы меньше всего будем этого ждать. Кто знает, что у них на уме! Не показывай свою радость!»

И точно в ответ на его предостережение, после того как в начале мая по городу распространились листовки с известием о смерти Гитлера и поражении Германии, японцы усилили гонения на неугодных. За малейшее нарушение установленных правил или случайное неосторожное высказывание людей арестовывали, били и пытали. Некоторые и вовсе исчезали бесследно. Бридж-хаус, штаб-квартиру Кемпей-Тай в районе Хонкоу, окружила еще более зловещая аура. Город погрузился в напряженное ожидание. Союзнические силы приближались, рука на шее японцев сжималась все крепче. Но для русских это была рука избавителя. На улицах, в магазинах и театрах люди улыбались, перешептывались и ждали.

Той весной перед Пасхой Надя и Марина решили вместе приготовить пасхальный кулич. Марина занималась готовкой с удовольствием. Она пропустила через мелкое сито творог, а Надя потом смешала его со сметаной и сахаром, добавила ванили и уложила смесь в виде пирамидки в выложенную марлей деревянную форму. Затем они вместе замесили тесто, щедро добавив в него яиц, масла и дрожжей. Надя с грустью в голосе заметила, что Сергей не сможет в этом году полакомиться традиционным угощением. Когда пришло время идти на ночное Пасхальное богослужение, мать и дочь оставили нездорового Сергея дома и отправились в православный храм на Рут Поль Анри с Михаилом и Алексеем.

Пока шла служба с десятками мерцающих свечей, иконами, усыпанными драгоценными камнями, курением ладана, торжественным пением хора, Марина не могла дождаться, когда прозвучит первое «Христос воскресе». По традиции после этого друзья должны, провозгласив «Воистину воскресе», троекратно облобызать друг друга.