Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Глава 5
Воспоминания Нади о детстве были яркими, но обрывочными. Семья ее жила в нескольких кварталах от Невского проспекта в съемной квартире, в которую можно было попасть через большую арку, ведущую с улицы во внутренний двор дома. Просторные комнаты с высокими потолками и деревянными полами были заполнены кожаными диванами и зачехленными креслами. В семейном кабинете стоял неистребимый запах невыделанной кожи и книг, и вся стена над диваном была увешана широкими вышитыми крестиком картинами, которые делала мать Нади, слушая, как дети зубрят уроки. Сколько Надя помнила мать, та всегда была занята рутинной домашней работой, решала какие-то вопросы своих друзей или помогала пациентам мужа. Она постоянно волновалась, согласятся ли ростовщики отсрочить выплаты по кредитам еще на месяц и хватит ли у них денег, чтобы заплатить за жилье.
Пока мать была жива, Надя думала, что ей никогда не придется заглядывать в календарь, потому что, чем ближе был конец месяца, тем напряженнее становились плечи матери, тем явственнее проступали морщины на ее лице.
Часть квартиры была отведена под рабочий кабинет отца Нади – Антона Степановича. Там всегда пахло йодом, камфарой и карболовым мылом (он настаивал на том, чтобы уборщица ежедневно протирала пол и плинтусы). По отношению к больным, которых он принимал здесь, отец был неизменно добр и отзывчив. Надя помнила его, тощего и суетливого, помнила, как он постоянно метался в своем медицинском кабинете между столом для обследования больных и бюро, заставленным склянками и тюбиками с лекарствами.
Его приемная вечно была полна пациентов, причем у некоторых даже не было денег, чтобы заплатить. «Я не могу кому-то помогать, а кому-то отказывать, – отвечал он на частые упреки жены. – Все, кому нужна помощь, могут обращаться ко мне. Пока мы сводим концы с концами, я буду их лечить, и, если они не могут заплатить, я все равно буду награжден, только как-нибудь иначе».
О том, как именно он будет вознагражден, отец не распространялся, и Анна продолжала настаивать: «Из всех семей докторов, которые я знаю, мы – самая бедная». На это Антон Степанович лишь молча пожимал плечами, и тогда Надя понимала, насколько глубока пропасть между ее семьей и теми, кого называют привилегированным классом.
Несколько лет после рокового Кровавого воскресенья Надю преследовали ночные кошмары, и все они были связаны с той убитой женщиной, которую она увидела на заснеженной мостовой в луже крови. Девочка просыпалась среди ночи и плакала в подушку.
Сергей, ее брат, комната которого находилась рядом, вытирал ей щеки и убаюкивал у себя на руках. Удобно устроившись у него на груди, Надя всегда успокаивалась. Хоть она и не была похожа на брата внешне (у него глаза были серые, у нее – карие, волосы его отливали светло-песочным оттенком, а ее – каштановым), он был ей ближе, чем родители, и к нему она шла с порезанным пальцем или поломанной куклой, не сомневаясь в том, что он поможет. Анна считала, что возня с детьми только портит их, и с младенчества приучала Надю к самостоятельности. Тот случай в Кровавое воскресенье, когда девочка сама ушла из дома, был первым проявлением ее независимости. «Отношения в семье должны основываться на взаимном доверии и уважении, Надя, и ты должна поступать так, чтобы мы не перестали доверять тебе», – поучала ее мать.
Надя очень старалась не потерять доверия, и самой большой радостью для нее было услышать от матери похвалу, что, впрочем, случалось довольно редко. Строгой и замкнутой Анне часто было не до нее, поэтому Надя за советом и поддержкой обращалась к брату. Сергей всегда находил время для сестры, и, когда он уехал учиться на медицинский факультет знаменитого Казанского университета, Надя почувствовала себя одиноко. В редкие минуты нежности Анна обнимала дочь и говорила, что, если бы Сережа остался в Петербурге, ему пришлось бы учиться в военно-медицинской академии, после которой нужно какое-то время отслужить где придется.
– Мы с твоим отцом расстались бы больше чем на четыре года, если бы граф Персиянцев не помог ему остаться в городе после окончания учебы.
– Но ведь папа может попросить графа Персиянцева помочь и Сереже остаться, – заметила Надя с детской рассудительностью.
Анна резко отпустила дочь, отошла в другой конец комнаты и тихо сказала:
– Нет, Наденька. Он не сделает этого.
В голосе матери звучала печаль, и Надя инстинктивно поняла, что эта тема закрыта.
Когда ей было двенадцать, Сергей приехал домой на Рождество, и Надя не могла дождаться, когда он отведет ее на Адмиралтейскую площадь, чтобы покататься на санках. Идти туда самой мама ей не разрешала. Она была на этой площади раньше, осенью, когда Нева замерзла, как раз в тот день, когда начали строить горку. Стоя у основания, Надя задрала голову, чтобы увидеть верх. Это была даже не горка, а настоящая гора, высотой с трехэтажный дом. У девочки даже голова закружилась. Рабочие просверлили в промерзлой земле отверстия, вставили в них шесты и залили в углубления воду. В считанные минуты вода замерзла и намертво скрепила шесты. Потом на крутой скат положили блоки льда и для гладкости полили их сверху водой.
В день приезда, прямо с утра, Сергей отвел ее на площадь. Вместе они поднялись с санками по ступенькам на горку. Наверху Надя повернулась к брату.
– Сережа, давай я спущусь одна. А ты смотри сверху.
Но Сергей был непреклонен.
– Еще чего! Я не хочу смотреть, как ты будешь ломать себе шею. Ты что, спятила? Это же опасно!
– Я уже не маленькая, – твердо возразила Надя и покраснела, заметив улыбки стоящих рядом взрослых.
– Вообще-то, она права!
Голос раздался сзади. Надя быстро повернулась и увидела крепкого улыбающегося юношу, который хлопнул брата по плечу. Сергей просиял.
– Вадька, ты? Откуда ты взялся? Вот здорово!
Молодые люди пожали друг другу руки, потом Сергей повернулся к Наде:
– Это мой друг по университету, Вадим Разумов. Он учится на юридическом. А это моя сестренка Надя.
Важно пожав Надину руку в варежке, Вадим повернулся к Сергею.
– Ну так что, Сережка, разрешишь ей спуститься самой? Она выглядит совсем взрослой.
Тот заколебался.
– Надя, что же ты мне раньше не сказала, что хочешь спуститься сама? Я бы свои санки захватил. Поехал бы за тобой на всякий случай.
– Если тебе так будет спокойнее, можешь взять мои, – вызвался Вадим. – А я спущусь после. Или еще лучше – давай спустимся вместе!
Не дожидаясь ответа Сергея, Надя уселась на свои санки, но брат остановил ее.
– Когда едешь вниз сама, лучше лежать на животе. Так удобнее и безопаснее – если кто-нибудь в тебя врежется, меньше падать придется.
Не сказав ни слова, Надя легла на санки, и ее вытолкнули на спуск. Она понеслась вниз с такой скоростью, что даже зажмурилась на секунду от страха. Примерно посередине спуск делался не таким крутым и постепенно переходил в длинную ледовую дорожку. Открыв глаза, Надя обрадовалась успеху и повернулась, чтобы посмотреть назад. Это было ошибкой. Санки все еще скользили с большой скоростью, но ее движение этому помешало, и в следующий миг Надя перевернулась. Она так на себя разозлилась, что чуть не расплакалась. Друг брата решит, что она глупый ребенок.
– Ты цела, Надя?
Над ней нависло встревоженное лицо Сергея. Решив, что они не должны увидеть ее слез, она молча сглотнула и кивнула головой.
– Тут перевернуться не страшно, а вон там, – Вадим указал на вершину горки, – это была бы другая история. – Он улыбнулся. – Но с самой сложной частью ты справилась на отлично. Санки просто немного наклонились, когда ты повернулась, вот и все.
Вадим не стал насмехаться над ней, и Надя посмотрела на него с благодарностью. Светло-карие глаза парня блеснули, и она тотчас забыла о своем позорном падении. Какой добрый, приятный человек!
После того дня она не видела Вадима много лет, но теплое чувство сохранилось в ее сердце.
Училась Надя хорошо, однако благодарить за это стоило не врожденные способности, а прилежание и упорство. Она была мечтателем. Свободное время Надя часто проводила за сборниками стихотворений и даже сама пробовала сочинять. Длительных дружеских отношений с одногодками она не заводила, предпочитая ветрености одноклассниц постоянство брата. С ним она могла делиться тем, что никогда не стала бы рассказывать матери.
Анна не любила говорить о себе, и Надя не расспрашивала мать о ее молодости. Ей было известно, что та жила с княгиней Алиной во дворце Персиянцевых, пока не вышла замуж за ее отца, но Надя не видела ничего странного в том, что мать редко навещает княгиню и не посещает дворцовые балы. Она просто не могла представить свою усталую, стареющую мать плавно движущейся в танце. Нет, такое совершенно невозможно! Поэтому Надя не встречалась с княгиней Алиной и не бывала во дворце Персиянцева.
Вечером 25 января 1912 года, когда Наде исполнилось шестнадцать лет, в ее жизни случилось знаменательное событие. Отец был вызван к графу Персиянцеву и впервые взял ее с собой.
Это был Татьянин день, когда по всей стране устраиваются праздники в честь Татьян[5]5
До введения в 1918 году григорианского календаря Татьянин день праздновался 12 января. (Примеч. ред.)
[Закрыть]. Когда пришел вызов из дворца, дома были только Антон Степанович и Надя. Анна ушла к соседям, а Сергей веселился на студенческом балу.
Взяв свой медицинский чемоданчик, Антон Степанович посмотрел на дочь, уютно примостившуюся на диване с книжкой. «Как быстро она превратилась в настоящую красавицу, – подумал он с любовью. – Какая фигурка, а какие глаза!»
Он остановился.
– Пойдешь со мной, Наденька? – сказал отец, улыбаясь. – Ты ведь хотела увидеть дворец Персиянцевых.
Надя убрала за ухо тяжелую прядь темно-каштановых волос. Глаза ее засияли.
– Конечно, папа!
– Хорошо. Ночь сейчас светлая, и я с удовольствием с тобой прогуляюсь. Идем, дочка, книги оставь на потом. Оденься потеплее. Я подожду.
На улице было очень холодно, на черном небе бледно светила луна. Но даже зимней ночью Надя любила свой город, эту Северную Венецию с ее ста одним островом, мостами и лабиринтом каналов, соединяющих могучую Неву с притоками, Мойкой и Фонтанкой. Ее романтическое восприятие Санкт-Петербурга являлось причиной одного из немногих разногласий с братом, ибо Сергей относился к своему родному городу иначе. «Что красивого в этой Мойке? – однажды спросил он. – Сейчас ее называют не Мойка, а Помойка».
Однако Надя не разделяла его мнения, особенно в такую праздничную ночь, как эта. У нее над головой на золотом куполе Исаакиевского собора отражалось серебряное свечение луны. Говорят, что на сооружение этого собора ушло четыреста килограммов золота. Надя посмотрела на величественное строение, как бы возвышающееся над повседневностью и вспомнила рассказ брата о том, что за время работ по золочению его купола шестьдесят человек умерли в мучениях, отравившись испарениями ртути. И снова она подумала о том, насколько разделены миры богатых и бедных.
Погруженная в эти мысли, Надя не заметила приближающуюся тройку. Антон Степанович схватил ее за руку и рванул на себя.
– Осторожно, Надя!
Мимо них промчалась блестящая крашеная повозка, запряженная вороными лошадьми. Провожая ее взглядом, Надя заметила сидящих в ней офицера в форме Преображенского полка Его Величества и женщину в собольей шубе и прозрачной шали, под которой сверкала диадема.
– Хватит ворон ловить, Надя! Смотри под ноги, ты только что чуть в сугроб не провалилась. О чем ты так задумалась?
– Папа, а царь знает, как живут простые рабочие люди? Я подумала – он когда-нибудь видел настоящие лачуги или там, где он проезжает, строят бутафорские деревни, какие Потемкин якобы делал для Екатерины Великой?
Несколько секунд Антон Степанович молчал. Потом покачал головой.
– Это я виноват в том, что вы с Сергеем думаете об этом. Нужно быть сдержаннее во взглядах. Не забывай, что любые крупные реформы правительство должно сначала очень тщательно продумать и разработать.
– А чем тогда занимаются министры, папа?
– Я уверен, что они делают все, что в их силах. А мы, люди среднего достатка, делаем все, что в наших силах, чтобы помогать тем, кто страдает. Знаешь, в таком подходе есть свой скрытый смысл. Это все равно что собирать копейки. Копеечка к копеечке, глядишь – и рубль в кармане. Подумай об этом.
Надю это не удовлетворило.
– Папа, – задумчиво произнесла она, – если что-то не переменится в скором времени, у нас начнется революция. Так Сережа недавно мне сказал.
– Думай, что говоришь, Надя! Сегодня луна неяркая, попробуй заметь полицейского в черной форме. Я бы очень не хотел, чтобы тебя услышали.
Они подошли к широким ступеням лестницы парадного входа во дворец Персиянцевых. Граф Петр был важным чиновником в царском министерстве образования, а при Александре III слыл закоренелым реакционером. Его единственный сын, которому теперь было двадцать два, служил в Лейб-гвардии Гусарском Его Величества полку. И отец, и мать его, бывшая княгиня Полтавина, души в нем не чаяли.
Страдающая ипохондрией графиня часто приглашала к себе доктора Ефимова. Но дома он редко говорил о своих пациентах-аристократах. А когда все же говорил, неизменно качал головой и бормотал: «Если мать во всем потакает сыну, а отец горой стоит за неограниченную власть царя, какого человека они воспитают?»
Во дворце, у которого они остановились, ярко горели окна. Важный лакей в ливрее, белых чулках и туфлях с пряжками открывал большую парадную дверь гостям в военной форме и их блистательным спутницам в горностаях и соболях.
Надя нерешительно ступила на первую ступеньку, но отец взял ее за руку.
– Для нас есть другая дверь, Наденька. Нам сюда!
Они зашли за угол дома, и Надя увидела другую, гораздо менее внушительных размеров дверь.
– Это черный ход?
– Это у нас черный ход предназначается только для слуг, но в больших домах, таких как этот, есть много дверей.
– Понятно. Мы недостаточно хороши, чтобы входить через парадную дверь, потому что у тебя нет золотых эполет на плечах, а я не в шелковом платье. Ведь правда, папа? Хотя ты врач и нужен им, чтобы лечить их болезни. Меня от этого тошнит. Я не пойду. Иди туда один!
– Не глупи, Надя. Ты не можешь оставаться здесь на морозе, пока я буду внутри.
Дверь отворилась, и Антон Степанович за руку повел недовольную дочь в дом. На пороге их встретила старая няня в белом накрахмаленном переднике. Всплеснув руками, она запричитала:
– Пресвятая Дева, как хорошо, что вы так быстро пришли, Антон Степанович. Их светлость – благослови, Господи, ее нежное сердечко, – уходя в приемные покои, строго-настрого приказали мне дежурить в его комнате. Да разве его, соколика, удержишь? Он отказывается лежать и рвется на бал. Что мне с ним делать?
– Не волнуйтесь, Аграфена Егоровна. Давайте сначала посмотрим, что с ним, – успокаивающим тоном произнес Антон Степанович, следуя за женщиной через анфиладу полутемных комнат. Когда дошли до закрытой двери, Антон Степанович повернулся к Наде.
– Жди здесь, пока я не выйду.
Надя кивнула, и отец с няней Персиянцевых исчез в соседней комнате. Дверь за ними быстро закрылась, но Надя успела заметить горящий в камине огонь, а в зеркале – отражение окутанной тенью фигуры высокого человека.
Она побродила немного и вскоре оказалась у двери графского кабинета. Паркетный пол из темных и светлых пород дерева был почти весь покрыт мягкими персидскими коврами, но в просветах между ними Надя рассмотрела изящный цветочный орнамент. На полке мраморного камина стояли тонкой работы бронзовые часы на малахитовой подставке. Несколько кожаных кресел были придвинуты к камину, но Надю больше всего привлек золоченый письменный стол с затейливым геометрическим узором из разноцветной древесины на крышке. Никогда Надя не видела такой красоты. На нем лежали стопки бумаг и несколько томов в кожаных переплетах. Надя наклонилась, чтобы прочитать названия. Сверху лежала книга «Отцы и дети». Сергей часто рассказывал ей об этом романе Тургенева, который вызвал такие ожесточенные споры, что писателю, говорят, пришлось уехать из страны. Под ней лежала «За и против» Вольтера. Эту поэму Надя однажды прочитала – вопреки запретам матери. В самом низу были «Записки из подполья» Достоевского. Тот, кто читал эти книги, наверняка неглуп и должен знать, как живется бедным людям.
Неожиданно дверь кабинета отворилась. Надя стремительно развернулась. На пороге, в ореоле беспокойного каминного огня, появилась та самая фигура, которую она заметила в зеркале. Красивый молодой человек в красно-белой форме Лейб-Гусарского полка ступил в кабинет и подошел к ней.
– Вы, должно быть, Надя, дочь Антона Степановича?
Темные волосы молодого мужчины в тусклом свете отливали синевой. Из-под изогнутых бровей смотрели на удивление пронзительные серо-голубые немного раскосые глаза, что казалось несколько неуместным на лице оливкового оттенка. Сейчас эти глаза были устремлены на нее и поблескивали озорными огоньками.
Совершенно ошеломленная появлением этого красавца, словно сошедшего со страниц любовного романа, Надя в изумлении рассматривала гусара.
– Позвольте представиться: граф Алексей Персиянцев. Ваш отец собирает инструменты и сейчас выйдет. Как видите, рана пустяковая, так что он в два счета меня заштопал.
Алексей закатал рукав и показал перевязанное бинтом запястье.
– Глупейшая небрежность. Через пару дней буду как новенький.
Надя продолжала молча смотреть на него. В его глазах промелькнуло то ли любопытство, то ли удивление.
– Мы проглотили язык?
По-русски он говорил свободно, и это порядком удивило Надю, поскольку она полагала, что все аристократы считают ниже своего достоинства разговаривать на родном языке и общаются исключительно на французском. Неожиданно к ней вернулся дар речи.
– Я не глотала язык. Я просто удивилась, что вы так хорошо говорите по-русски.
– Ого! А вы не промах! Вы, кажется, не любите, когда говорят по-французски? Это задевает вашу русскую гордость?
Браня себя в уме за то, что так обомлела от этого графа (почему он произвел на нее такое впечатление, она не могла понять), Надя сказала:
– Да, мне, признаться, кажется довольно странным, что говорить на нашем родном языке считается немодным. Мы не должны стыдиться быть русскими.
Тут в кабинет вошел Антон Степанович со своим кожаным чемоданчиком в руке.
– Я вижу, вы уже познакомились с моей дочерью, граф.
Отец широко и, как показалось Наде, немного подобострастно улыбнулся. Странно, что она не замечала раньше, – отцовский чемоданчик совсем потерся и обветшал. Надя никогда не видела отца в роли… подчиненного, что ли, и это ее неприятно кольнуло.
Молодой граф усмехнулся.
– О да, Антон Степанович. У вашей дочери есть характер. За ней поди глаз да глаз нужен!
– Мы воспитывали дочь правдивой, – осторожно произнес Антон Степанович.
Граф кивнул.
– Похвальное качество. Мне нравятся женщины с характером. – Щелкнув каблуками так, что звякнули шпоры на сапогах, он поцеловал Наде руку. – Надеюсь, мы еще увидимся, мадемуазель.
Надя вспыхнула. Руки целовать принято замужним женщинам. Зачем граф это сделал, если знает, что она не замужем?
Антон Степанович бросил быстрый, пристальный взгляд на графа, потом взял дочь за руку и повел ее к выходу.
– Всего доброго, граф. Следите, чтобы рана была в чистоте. Я к вам через пару дней еще наведаюсь.
Выйдя на улицу, Надя раздраженно насупилась.
– Он смеялся надо мной, папа. Он и тебя, и меня на смех выставил! Ты в этом дворце был каким-то другим, совсем не таким, как мой папа. Почему? Я не понимаю.
– Кто тебе дал право так разговаривать со мной, Надежда? Это брат тебя научил такому? Я не потерплю неуважения от собственных детей!
– Прости, папа, я не хотела тебе грубить. Просто я не понимаю, почему ты должен входить через черный ход. Ты же не прислуга. Ты их врач. И это они должны относиться к тебе с особенным уважением.
– А почему ты думаешь, что они не уважают меня? Это Сергей вбил тебе в голову свои предрассудки против дворян? Я с ним поговорю об этом. В молодости я тоже считал, что в нашей стране очень легко добиться равенства. Но вскоре понял, что быстро поменять что-нибудь без кровопролития невозможно. А что касается Персиянцевых, то они мои пациенты, и я отношусь к ним так же, как ко всем остальным, кто обращается ко мне. Давай не будем ссориться. Граф случайно был ранен в запястье на фехтовальном поединке, и его мать чуть не лишилась чувств от вида крови. Я наложил ему шов, и больше нам не нужно о нем вспоминать.
Однако Надя не слышала отцовских слов примирения. Перед глазами у нее стоял этот холеный дворянин. Роскошь дворца заставила ее впервые в жизни почувствовать неловкость и растерянность. Ей не понравилось то, что она увидела, и все же из головы у нее не шла вся эта изысканная красота. Это воспоминание преследовало ее. А что касается молодого графа Алексея – она надеялась, что у нее появится шанс еще раз встретиться с ним. Надя собиралась доказать ему, что она вовсе не простодушная маленькая обывательница, какой он ее, очевидно, посчитал.
