Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)
Глава 20
В 1920 году, 23 октября, до Владивостока дошла весть, что за день до этого большевики захватили Читу и атаман Семенов отступил в Маньчжурию. Сергей, рассказав об этом дома, сообщил, что не хочет более дожидаться появления большевиков во Владивостоке, мол, это станет концом Дальневосточной республики, или ДВР, как ее называли.
– Но Ленин обещал оставить эти земли ДВР! Здесь же нет белого правительства, как в Чите! – воскликнула Надя, потрясенная этим известием. – Тут ведь совсем другая жизнь.
– Это было до того, как большевики заняли Читу. Тогда они не хотели распыляться и потому согласились не трогать ДВР. Но теперь они набираются сил, и, поскольку им перестало мешать читинское правительство, они захватят ДВР н выгонят из страны японскую армию. Это вопрос времени. Надя, я не хочу бежать из Владивостока в последнюю минуту, как когда-то из Петрограда. Я хочу спокойно уехать, пока в Маньчжурию еще ходят поезда.
Надя сидела за столом, сложив руки на коленях. Она подмяла глаза и спокойно посмотрела на брата.
– Сережа, я не могу уехать сейчас. Сначала мы с Алексеем должны пожениться. – Она замолчала и проглотила подступивший к горлу комок. – Я ношу его ребенка.
Сергей смотрел на нее не шевелясь. Не выдержав его взгляда, Надя покраснела и опустила глаза. Окно, выходящее на оживленную Комаровскую улицу, затуманилось от холода снаружи. На нем висели кружевные занавески. «Пора их постирать», – подумала Надя некстати. Сергей встал и прошелся по комнате.
– Тем более нужно ехать сейчас, Надя. В Чите нынче беспорядки. Кто знает, когда Алексей получит свои бумаги? Нельзя ждать того момента, когда ты так потяжелеешь, что не сможешь ехать. Кто знает, что тогда будет твориться здесь?
Надя подошла к окну и задернула занавески, потом взбила вышитую подушку на диване, осмотрела свою работу и взбила еще раз.
– Я должна сходить к Алексею, поговорить с ним. Он может присоединиться к нам в Маньчжурии позже, когда получит бумаги.
Надя торопливо шла сквозь осенние сумерки. Снега еще не было, но октябрьская прохлада и влажный ветер прогнали с улиц праздных зевак. Прохожие с поднятыми воротниками пальто, грея руки в карманах, бежали по пыльной мостовой, спеша укрыться в домах.
Надя была раздражена. И почему большевикам понадобилось взять Читу именно тогда, когда она собиралась поделиться своей чудесной новостью с Алексеем? Надя уже какое-то время подозревала, что беременна. Можно было рассказать ему и раньше, но она хотела сперва убедиться. Теперь их радость будет омрачена ее отъездом в Маньчжурию – очередной разлукой. Алексею же новости, связанные с красными, причинили еще большее расстройство: погибли его последние надежды на то, что монархисты искоренят большевиков и он снова сможет надеть белогвардейскую форму.
Когда она дошла до его дома и поднялась по двум лестничным пролетам, Алексей сгреб ее в охапку прямо в дверях, не дав ей даже слова сказать. Он так прижал ее к себе, что она почувствовала, как радостно бьется его сердце.
Она не думала, что политические новости взволновали бы его в той же степени. Надя считала, что со временем он стал более трезво относиться к жизни. Как она радовалась, что может рассказать ему свою новость, заставить его на время забыть о многострадальной стране! Отклонившись назад, она улыбнулась.
– Дорогой, у меня для тебя чудесная новость. Помнишь, о чем мы мечтали? Мечта сбылась. У нас будет ребенок. Наш ребенок!
Она ожидала, что он задушит ее в объятиях, станет целовать безумно, подхватит и понесет в спальню. Но вместо этого он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Надя внимательнее присмотрелась к нему и увидела, что лицо у него пепельно-серое, а под глазами пролегли тени.
– Господи, что случилось? Что с тобой, Алексей? Говори! Говори же!
От его молчания Надю пробрало холодом. Он нагнулся и взял со столика у дивана небольшой конверт.
– Надя, любимая, это пришло сегодня утром. Мария жива! Она долго болела после родов, и мне почему-то сообщили, что она умерла. Это письмо от нее, из Читы. Она едет во Владивосток.
Жива. Графиня Мария жива. Надя попятилась от белого квадратика бумаги, который он протянул ей. Она не могла это прочесть. Послание жены мужу. О боже, неужели снова?! Опять это ужасное ощущение ускользающего счастья… Не может быть, чтобы такое произошло с ней во второй раз! Сейчас, когда она ждет ребенка! Надя крепко стиснула кулаки и прижала их к груди.
– Что же делать, Алеша? Что делать?
Алексей взял ее за руки.
– Наденька, я не спал всю ночь. Прочитав письмо Марии, и не мог поверить, что снова потеряю тебя. Я решил, что расскажу ей правду о тебе и обо мне и попрошу развода. Но потом я увидел другой конверт с печатью Читы. Это было письмо от ее врача. Он пишет, что у Марии туберкулез и что природная сопротивляемость ее организма очень сильно ослабла после родов. Еще он говорит, что отпустил ее из больницы только потому, что в городе появились большевики и она сказала ему, что здесь, со мной будет в большей безопасности.
Руки Нади превратились в лед. Что-то у нее внутри оборвалось, оставив холодную боль и зияющую пустоту. Она слушала и понимала его слова, осознавая также, что в эту минуту кончается ее жизнь. Но она не намерена сдаваться.
– А как же наш малыш? Кто для тебя важнее – больная жена или наш будущий ребенок?
Алексей отвернулся и надолго замолчал. Когда он снова посмотрел на нее, в его глазах стояли слезы.
– У Марии, кроме меня, никого нет. Я не могу бросить ее сейчас, когда она так болеет. Если она умрет, сможем ли мы с этим жить?
Надя освободила руки и отступила.
– А я? Я ношу твоего ребенка, ты забыл?
– Ты сильная.
– Понятно. В этом мире защищают только слабых, и потому они побеждают. Невыгодно быть сильным, верно? – грубо бросила она.
– Не нужно, Надя! Прошу тебя, не злись.
– Как ты смеешь говорить мне такое? – вскричала она, дрожа от гнева. – Я ненавижу эту женщину! Она получила тебя после того, как ты полюбил меня. А ты! Я ношу твоего ребенка, а ты готов опозорить нас, потому что тебе не хватает смелости просить о разводе!
– Не в смелости дело, поверь, Надя! Я не могу погубить ее жизнь! Я должен о ней заботиться, это моя обязанность.
– А о ребенке? О ребенке ты не должен заботиться?! – вскричала Надя. – Что с твоим понятием о чести?!
Алексей ответил не сразу, а когда ответил, голос его будто надломился.
– Возможно, будет лучше, если ребенок не родится.
Изумление и злость охватили ее. Надя ринулась к нему, размахнулась и ударила по щеке, вложив в этот удар всю свою боль. Потом выбежала из комнаты, слетела вниз по лестнице и понеслась по улицам. Она бежала без остановки, пока не оказалась на уединенном пляже возле дачи, где они провели те изумительные дни два месяца назад.
Там Надя остановилась, задыхаясь и дрожа всем телом. Море уже поглотили сумерки, и в отсветах скрывшегося солнца небо величественно переливалось багряными оттенками. Легкие волны подбирались к ногам, маленький крабик бочком прополз по песку к воде. Надя взобралась на отполированную морем скалу и, прислонившись к валуну, горько зарыдала.
Когда все слезы были выплаканы, она посмотрела на сгустившиеся тени. Понимая, что пора уходить, Надя все же оставалась на месте, не в силах пошевелиться, – горе выпило из нее все силы. Она снова обрела Алексея, но лишь для того, чтобы опять потерять. Он вновь отказался от нее, на этот раз навсегда. Отказался ради другой женщины, которую даже не любил. Любовь, выходит, не самое сильное чувство в жизни. Долг важнее. Она запрокинула голову и посмотрела на небо. Потом высоко вскинула руки, потрясла кулаками и закричала:
– Боже, почему ты так поступаешь со мной?! Почему я?! Чем я заслужила столько боли? Мне же всего двадцать четыре, Господи. Ты слышишь?! Мне еще так долго жить. Так долго!
Ее голос эхом отдался в камнях и вспугнул стайку чаек, прятавшихся за валуном. Они взлетели, бешено хлопая крыльями, и стали кружить над ее головой, отвечая на крики женщины пронзительными воплями.
Каким-то образом птичьи крики отрезвили ее. Призывы к Богу ничего не изменят. Да и не станет Он там, наверху, слушать ее. Ей вспомнились слова Вадима о том, что, по сути, она совсем одна. Каждый раз, когда на нее сваливались несчастья, ей приходилось копать все глубже и глубже, чтобы найти в себе силы преодолеть их. И на этот раз Надя, конечно же, найдет их снова, у нее просто нет другого выхода.
Сергей был прав. Нужно ехать из Владивостока, из России. Ради Кати. Оставаться здесь безрассудно. И еще одно она знала наверняка: аборта не будет. Алексей сказал – будет лучше, если ребенок не родится, и от этого было больнее всего. Он мужчина и потому не понимает. Он думал, так ей будет проще. Не знал он того, что ей отчаянно хочется сохранить какую-то его часть, которая всегда была бы с ней. Она будет носить под сердцем его ребенка, потом он родится и вырастет, а у Алексея (она злорадно улыбнулась), у Алексея не будет ничего.
Как же она ненавидела его в ту минуту! И все же сквозь эту ненависть пробивалось уважение к его выбору. Вот только это чувство ранило больнее всего, потому что внутренний голос шептал Наде, что то был поступок, достойный мужчины, которого она любит. Неожиданно пришла мысль: а ведь могло быть наоборот. Вадим мог выжить, и тогда ей пришлось бы поступить точно так же. Отказаться от Вадима, сказать ему, что она хочет другого мужчину, – нет, это невозможно! Счастье с Алексеем, основанное на несчастье кого-то другого, не могло существовать.
Интересно, какая она, Мария, его жена? Красивая или обычная? Впрочем, это не важно. Она – больная, слабая и… грозная – встала между нею и Алексеем.
Надя решила, что не позволит ему видеть ребенка, пока он будет женат на другой. Ей была невыносима сама мысль об этом. У ее терпения был предел. Но что, если со временем ее воспоминания о нем потускнеют, перестанут приносить боль и, быть может, даже опять начнут скрашивать жизнь? Воспоминания о юности, о любви и страсти… Думать об этом было невыносимо. Он не должен забыть ее. Нет, она хотела, чтобы Алексей помнил ее, помнил каждый день, чтобы в его памяти сохранился ее живой образ, который будет не тускнеть от времени, а терзать и мучить его, не давая покоя.
Ей нужно было увидеть его еще раз.
Влага мокрого камня, на котором она сидела, пропитала ее юбку. Надя поежилась. Пора идти домой. Она встала и побрела по пляжу, обхватив себя руками за плечи. По крайней мере, у нее были Катя и новый ребенок. И еще один человек, который любит ее, – Сергей. Конечно, это совсем другая любовь, зато он будет верен ей. Брат всегда и безоговорочно был на ее стороне.
Надя огляделась. Небо уже потемнело, море сделалось свинцовым, мрачным и неприветливым. Город на холмах казался враждебным и навевал тревогу. Они уедут отсюда, отправятся в Харбин и обоснуются в этом гостеприимном месте. Она стала вспоминать, что именно Сергей рассказывал об этом городе. Его построили русские, и Китайско-Восточная железная дорога тоже принадлежит России. Наверное, нетрудно будет приспособиться к жизни на этом островке России, затерявшемся за ее границами.
Но сначала нужно еще раз увидеть Алексея. Последний раз.
Дома она сразу взялась за обычную рутинную работу, позволив своему телу самому совершать привычные движения: ноги носили ее из комнаты в комнату, руки раздевали и укладывали в кровать Катю, уши выслушивали дочкины расспросы, язык немногословно отвечал.
К счастью, Катя лопотала, не ожидая ответов. Неожиданно она спросила:
– Мама, а почему ты плачешь?
Надя обняла девочку. Та слишком быстро росла. Здесь было очень мало детей, и ей почти не с кем было играть.
– Просто поранилась, Катюша, – ответила мать. – Но мне уже лучше.
В некотором смысле так и было. Надя помогла девочке улечься в кроватку, которая стояла за шкафом, отделявшим ее угол от Надиного, и поцеловала.
В тот вечер Сергей вернулся домой позже обычного, и к его приходу Надя успела приготовить нехитрый ужин. Он улыбнулся, увидев свои любимые макароны с маслом и котлеты в хлебных крошках, которые Надя поджарила на примусе.
Сергей сел за стол, начал есть, но потом опустил вилку.
– Надя, это похоже на какой-то навязчивый дурной сон. Я уже говорил тебе и хочу повторить: нужно начинать сборы. Мы должны уехать из Владивостока. Я разузнал насчет жизни в Харбине. Ты будешь удивлена, когда окажешься там. Мы даже не ощутим, что это не Россия. Говорят, там китайцев на улице не встретишь. Они живут в своей части города, Фудзядан называется. В Харбине даже извозчики – сплошь русские мужики. Я чувствую, что мы должны уехать отсюда как можно раньше. Монархисты продолжают говорить о свержении правительства ДВР и установлении белогвардейской власти. – Сергей покачал головой. – Мечтатели… Я недавно случайно услышал, будто братья Меркуловы (это купцы и самые крупные производители спичек здесь) задумали устроить переворот. Но это только усилит натиск большевиков, и они еще скорее займут Владивосток. Если с ДВР они еще могут как-то смириться, то монархистов терпеть не станут!
Надя не ответила, и Сергей снова взялся за еду. Потом покосился на нее исподлобья.
– Что притихла, сестренка? Алексея видела? – Она кивнула. – Он поедет с нами в Маньчжурию?
– Жена Алексея жива. Она едет к нему из Читы.
Несколько минут брат и сестра сидели молча. На плите засвистел медный чайник. Надя встала и налила Сергею стакан чаю. Потом накрыла чайник чехольчиком, который связала в один из зимних вечеров. На столе стояла банка с вареньем из черной смородины, она зачерпнула ложку и положила в стакан. После этого снова села, положила руки на стол и посмотрела на брата.
– На этот раз, Сережа, я не стану с тобой спорить. Трудно покидать свою страну, но мы, по крайней мере, уедем не как беженцы. Уедем по своей воле, и я надеюсь, что к новой, лучшей жизни.
Надя говорила вдумчиво, отмеряя каждое слово. Она подозревала, что Сергей будет рад тому, что Алексей все же не женится на ней, и приготовилась увидеть улыбку. Но не увидела. Лицо Сергея осталось совершенно непроницаемым. Он хлебнул чая и поставил стакан на стол так резко, что горячая жидкость выплеснулась ему на руку. Сергей чертыхнулся и посмотрел на сестру.
– Мне жаль тебя, сестренка. Правда жаль. Этот человек не дал тебе ничего, кроме горя… Не будет его – тем лучше! – вдруг запальчиво прибавил он. – Мы оба потеряли любимых. Я ведь понимаю, что, когда мы уедем из России, у меня почти не останется надежды когда-нибудь снова увидеть Эсфирь. Может быть, однажды мы все уедем в Америку и найдем ее там. Мы ведь можем мечтать, правда? Чтобы пережить эту революцию, нужно мечтать о чем-то хорошем. – Он вздохнул, потом положил ладонь на руку Нади и легонько сжал. – Наденька, будь сильной. Мы есть друг у друга, и у нас есть Катя.
Несколько мгновений он рассматривал Катино лицо, потом опустил глаза.
– Если избавиться от ребенка, нам было бы намного легче.
Но, увидев Надин взгляд, Сергей быстро сменил тему.
– Знаешь, я думаю, есть еще одна важная причина для того, чтобы уехать отсюда: в другой стране мы можем сказать, что отец нового ребенка – Вадим и что он погиб недавно. Катя слишком мала, чтобы что-то помнить, и никому другому до этого нет дела.
Надя не ответила, и он продолжил:
– Зачем ребенку знать, что он незаконнорожденный? Зачем ему эта боль? В конце концов, ребенок все равно будет носить фамилию Вадима.
Губы Нади задрожали. Когда Сергей обошел стол, она схватила его за руки. Он отвел ее к дивану, обнял и стал качать, как когда-то в детстве. На этот раз слезы принесли облегчение.
На следующий день Надя думала только о том, как повидать Алексея и проститься с ним по-доброму, без злости и горечи. Она жалела и не жалела, что ударила его тогда. Ужасно любить и одновременно ненавидеть мужчину. Но на этот раз у нее останется кое-что от него – их ребенок. Надя решила не говорить ему о том, что уезжает.
Она тщательно оделась, намереваясь напоследок произвести на него неизгладимое впечатление, хотя и не представляла, как это сделать. Несколько месяцев назад в элегантном магазине Кунста и Альберса на углу Алеутской улицы она купила тонкое подчеркивающее талию шерстяное платье с кружевами цвета слоновой кости на воротнике и манжетах. Осмотрев себя в зеркало, Надя осталась довольна: на фоне бледно-пшеничного платья ее глаза искрились, а кожа как будто светилась. Сообщив госпоже Розмятиной, что вернется поздно, она вышла из дома.
Боль и печаль в глазах Алексея в миг уступили место удивлению, а потом неимоверному облегчению, когда на пороге он увидел Надю. Она стала извиняться за то, что ударила его, но Алексей заставил ее замолчать, нежно положив ладонь ей на губы.
– Не нужно, Наденька. Давай не будем тратить время на то, что причиняет боль. Я так много хочу тебе сказать. Вот только… сколько бы мы ни говорили, всегда найдется что-нибудь такое, о чем нужно будет сказать позже.
Он усадил ее на диван и сам сел рядом.
– Я хочу, чтобы ты выслушала то, что я должен тебе сказать. Мне невыносима мысль о том, что я больше не увижу тебя. Умоляю, когда ребенок родится, позволь мне увидеть его. Куда бы ни забросила меня судьба, я пришлю тебе весточку. Сергей позаботится о вас, я знаю, но я тоже хочу помогать. Боже, как он, должно быть, меня ненавидит! Мне остается только молиться о том, что когда-нибудь я снова смогу сделать тебя счастливой.
Он положил руку ей на талию, но Надя отодвинулась.
– Какие у тебя планы на будущее? Куда поедешь?
– Ночью я много думал, – медленно произнес Алексей. – Как только Мария окрепнет настолько, что сможет путешествовать, я уеду из Владивостока. Подамся к охотникам, выучусь этому занятию. Я хороший стрелок. – Он печально улыбнулся. – Вместо того чтобы убивать людей, буду охотиться на животных. Если я что-то и умею, то хочу, чтобы мои умения приносили пользу.
– Но ты не приспособлен к такой жизни!
– Я не боюсь работы. – Алексей сжал кулаки, губы его превратились в тонкую линию. – Большевикам меня не сломить. Может быть, раньше меня баловали, но, независимо от того, кем рождается человек, если он решил выжить, он выживет.
Граф Персиянцев посмотрел на Надю и обнял.
– Любовь моя, сердце мое, как же я буду скучать по тебе!
Но Надя была непреклонна. Ребенок был ее, и от своего решения не показывать его Алексею и даже не рассказывать, куда они с братом уезжают, она не отступится. Однако осознание того, что, быть может, они видят друг друга в последний раз, его объятия, его теплое дыхание у нее на щеке, биение его сердца – все это не могло не вызвать отклика в ее теле. С долгим вздохом Надя подняла голову и открыла губы навстречу ему.
Однако у нее была цель: горько-сладкая месть должна свершиться. Она не должна проявлять слабость сейчас, когда он в ее власти. Она будет любить его так, как никогда раньше, чтобы он вспоминал о ней до конца своей жизни и чтобы каждый день мучился от мысли о том, что потерял.
Никогда прежде любовь и ненависть не вступали в такое открытое противоречие в сердце Нади. «Алеша, Алеша, настанет ли когда-нибудь день, минута, когда любовь к тебе будет приносить наслаждение, а не горе и невыносимую боль?» Она посмотрела в его потемневшие глаза, положила ладони ему на грудь и стала медленно и нежно, как перышком, вести ими вниз по его телу, чувствуя, как оно напрягается, как мышцы его подрагивают от предвкушения. Пробежавшись пальцами по бедрам Алексея, она подняла руки к его лицу. Теплыми, жадными губами она припала к его шее и почувствовала пульсирующую жилку, в каждом толчке которой выражалось все его естество – нарастающий ритм, готовый слиться с нею в совершенном единении. Надя позволила своему разуму отдаться этому ритму, раствориться в нем.
О чем она думала? Он не принадлежал ей, не был ее мужчиной. Другая женщина будет прикасаться к этим глазам, будет иметь право на его руки, на его губы и дыхание. Но она, Надя, будет владеть его разумом, его сердцем, и, когда его руки будут прикасаться к другой женщине, мысли его будут о ней, и он будет представлять… Что? Ее нежные объятия?
О нет! Ее губы, ее язык, ее жадное желание вобрать его в себя, удержать и оставить без сил.
Когда его возбуждение дошло до наивысшего, мучительного пика, до вершины экстаза, он закричал. Этот крик был таким пронзительным, таким глубинным, что Надя поняла – союз ее любви и ненависти сделал его пленником на всю жизнь.
– Надя, Надя! – воскликнул он. – Боги позавидовали бы нашей любви… Обреченной любви. Господи, прошлое будет преследовать меня вечно!
«Будет», – подумала она и вдруг почувствовала внутреннюю пустоту. Ей неожиданно стало понятно, что, сделав его своим пленником, она и себя приковала к нему навеки.
Вскоре Надя ушла, испугавшись, что передумает и расскажет о своих намерениях. Не разбирая дороги, она бежала по темным улицам в пустоту.
Следующие несколько дней почти не сохранились в ее памяти. Они превратились в туман, в котором движения, мысли и слова сплелись в облачко пара, окутали ее разум и притупили боль. Сергей скоро организовал перевод всех сбережений, которые накопил за месяцы упорного труда в больнице, в «Русско-Азиатский банк» в Харбине. Он не спрашивал Надю, почему она не рассказала госпоже Розмятиной, куда они уезжают. Пока ехали на дрожках по мощенным булыжником улицам до вокзала, мимо них проплывало море испуганных, взволнованных лиц. Надя прижимала к груди тепло укутанное тельце Кати, и ей вдруг захотелось рассмеяться.
– Сережа, неужели мы действительно будем наконец жить спокойно, без страха?
