Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
Увидев запятнанную кровью рубашку Сергея, Надя крикнула:
– Сережа, ты ранен?!
Эсфирь, вернувшаяся домой раньше, вбежала в комнату, но Сергей поднял руки и покачал головой, успокаивая их.
– А где папа? – Надя схватила Сергея за руку. – Где он?
– Наденька, дорогая, папа умер. – Сергей обнял ее и крепко прижал к себе. – Он не мучился. Слышишь, совсем не мучился.
Надя вырвалась из его рук и отступила.
– Умер? Нет!.. Боже милосердный, нет!
Эсфирь подошла к подруге сзади и положила руки ей на плечи. Надя тихо произнесла:
– Как? Ты видел… Ты видел, как это случилось?
Сергей покачал головой.
– Нет. Мы опоздали. Мы с Вадимом бежали всю дорогу и все равно опоздали.
– А где Вадим? Куда он пошел? Опять за сахаром?
Сергей подвел Надю к креслу и усадил. Потом повернулся к Эсфири.
– Принеси воды. – Он подождал, пока жена наполнила стакан из графина на кухонном столе, и повернулся к Наде, которая дрожала всем телом.
– Наденька. Возьми себя в руки. Не только папа погиб. Вадима тоже не стало.
– Не стало? Что значит… не стало?
– Его застрелили, когда он пытался меня защитить. Там были солдаты, один целился в меня, а Вадим хотел отвести ружье. Мы упали, и они решили, что мы оба мертвы. Мне пришлось уйти самому. Я не смог вынести тела.
Тела. Вот чем они теперь стали! Наде показалось, что стены комнаты сдвинулись, вытеснив из нее воздух. Она начала задыхаться.
– Нет… Нет… – без голоса, одним дыханием произнесла она. И голова, и руки ее задрожали. Папа. Вадим. Оба сразу. Нет! Боже, нет! Этого не может быть! Мертвы… Убиты… Отец. Муж. Мертвы.
Потолок, стены давили на нее, она погружалась все ниже и ниже, в черную яму, но потом разум смилостивился над ней и затуманился.
Пришла в себя Надя уже на кровати. Открыв глаза, она увидела лица Эсфири и Сергея. Они то расплывались, то снова становились четкими.
Она попыталась подняться, но Сергей удержал ее.
– Полежи немного, Надя. На вот, выпей валерьянки. Это поможет.
Надя не хотела лежать. Лежа ей было еще хуже. Она оттолкнула лекарство и села на кровати.
– Расскажи, как это произошло?
– Зачем мучить себя, Наденька? – произнесла Эсфирь, нежно гладя ее по волосам. – Это их не вернет.
– Я хочу знать, как это произошло! – вскричала Надя. – Вы не понимаете? Я должна знать! Если ты не расскажешь, я сама начну представлять и мучить себя! Расскажи, слышишь? – В ее голосе появились истерические нотки, но она не могла успокоиться.
Эсфирь положила ладонь на руку Сергея.
– Наверное, лучше будет рассказать. Ей нужно это знать. – Видя, что Сергей колеблется, она добавила: – Разве ты не понимаешь – она должна знать.
Сергей сбивчиво рассказал сестре, как они нашли тела Антона Степановича и Персиянцевых и как умер Вадим. Надя слушала, спрятав лицо в ладонях и твердо уперев ноги в пол. Папа умер быстро и без мук, от одного выстрела. И Вадим умер быстро, но не так безболезненно. И до последней минуты он сжимал в руке сахар, который нес своей беременной жене. «Царство небесное вам, дорогие. – Она машинально перекрестилась. – Покойтесь с миром. Боже мой, они, наверное, все еще лежат там, на полу, а может, их грубо оттащили в сторону. Безвольные руки и ноги, свисающие головы… Господи, нет! Нет!»
– Сережа, мы должны… Нужно забрать… – Она не могла заставить себя произнести слово «тела». – Нужно забрать оттуда папу и Вадима и похоронить их рядом с мамой.
Сергей не пошевелился, и Надя крикнула:
– Ты слышишь?! Попроси Облевича помочь. Солдаты, рабочие должны знать его. Наймите телегу. – Представив себе телегу и громыхающие в ней гробы, Надя расплакалась. – Сережа, я не хочу, чтобы они остались там, как… как… – Она покачала головой и зарыдала еще сильнее.
Сергей опустился на колени рядом с ней.
– Наденька, послушай! Мы не можем пойти туда. Там выставили посты, и теперь солдаты охраняют дворец. Если мы попробуем, то можем сами погибнуть.
– Ты не понимаешь? Мой отец и мой муж лежат там, брошенные…
Сергей поднялся. На щеке его дернулся мускул.
– Надя, будь благоразумна. Если что-нибудь случится со мной, то не только вы с Эсфирью останетесь без защиты, но и ребенок тоже.
Надя перестала плакать. Она медленно подняла голову и посмотрела на брата. Вадим умер для того, чтобы Сергей жил. Если бы случилось наоборот, было бы ей легче? Нет! Она закрыла глаза и попыталась унять горючие слезы. Больше она не увидит милого лица Вадима, но брат еще жив, и она не имеет права подвергать опасности его жизнь. И все же, как можно оставить там Вадима и папу, не обмыть, не похоронить? Папа… Наде был уже двадцать один год, и она сама скоро должна была стать матерью, но в ту минуту женщина почувствовала себя осиротевшей маленькой девочкой.
Сирота. Персиянцевы тоже были мертвы. Еще одно звено цепочки, соединявшей ее с Алексеем: они потеряли своих близких в одно и то же время, в одном и том же месте. Она еще должна радоваться: Сергей, любимый брат, жив. И Эсфирь. Ее семья. Дорогие ей люди. И ребенок, который скоро родится, эта частичка Вадима, которую она будет любить вечно.
А Алексей? У него никого не осталось. Он был единственным сыном в семье. Правда, еще был дядя, граф Евгений, который жил где-то в Париже. Но он давным-давно не приезжал в Россию, и она не слышала, чтобы Алексей когда-нибудь о нем упоминал. Может быть, стоило написать Алексею? Сказать, что есть человек, который скорбит вместе с ним. Нужно будет подумать об этом. Но сейчас Надя больше всего хотела, чтобы папа и Вадим оказались дома.
– Сережа, если ты не пойдешь, попроси Облевича. Он со Шляпиными сможет уговорить солдат разрешить забрать папу и Вадима. Пожалуйста, поспеши, пока они их не убрали.
– Надя, любого, кто будет спрашивать о телах, сразу начнут подозревать, а это очень опасно. Я не могу просить кого-то рисковать жизнью вместо себя.
Эсфирь с заплаканным лицом встала между братом и сестрой.
– Сергей, я понимаю, что чувствует Надя. Со мной случилось то же самое. Мне не позволили вернуться и похоронить родителей. И я до сих пор не могу этого забыть. – Она опустила голову. – Я так и не узнала, что сделали с папой и мамой.
– Ты думаешь, мне не больно?! – вскричал Сергей дрожащим голосом. – Я был там. Я видел их… – Голос его сорвался, он закашлялся, потом продолжил: – Мне так же хочется их забрать, как и вам, но нельзя же терять голову. Все, что мы можем для них сделать, – это помнить и ценить то, чем они пожертвовали ради нас. – Он грохнул по столу кулаком. – Черт возьми, мы не можем вернуть их к жизни. Мы должны думать о живых! – Он со злостью показал на живот Нади. – Подумай о новой жизни!
Надя медленно встала и обвила руками шею брата. Кровь на его рубашке засохла и потемнела. Она прижалась головой к его щеке. Конечно, он был прав. Разум соглашался с ним, но сердце продолжало саднить. И вдруг – так неожиданно, что она охнула и вскрикнула, – Надя почувствовала острую боль внизу спины. Резь была такой пронзительной, такой внезапной, что она с большим трудом устояла на ногах.
Надя схватилась за поясницу рукой, и в тот же миг сильнейший спазм сжал низ ее живота. Второй рукой она взялась за живот и посмотрела на брата полными ужаса глазами.
– Боже мой! Не может быть! Мне же еще месяц…
Могло быть. И она знала это. Надя слышала о том, что такое бывает при сильных переживаниях. Это называлось преждевременными родами.
Сергей обнял ее за талию.
– Наденька, не волнуйся. Не так уж и рано. Хорошо, что ты дома. Идем со мной, устроим тебя поудобнее, а потом я позову коллегу. Он примет роды. Он совсем рядом живет.
Брат провел ее в рабочий кабинет отца и бережно помог ей лечь на стол. Надя ахала и стонала. Боль заставила ее позабыть о горе. Сергей ненадолго ушел, а когда вернулся, Надя услышала, как он дает Эсфири быстрые, четкие указания. Сергей склонился над сестрой.
– Коллеги нет дома, и я не хочу тратить время на поиски кого-то другого. Придется мне самому принимать роды. – Он повернулся к Эсфири. – Принеси полотенец и поднос с инструментами.
Наде казалось, что кто-то разрывает ей спину пополам и выкручивает внутренности. Где же эти чередующиеся схватки, о которых она слышала? Все ее тело как будто избивали и ломали.
– Давай, Надя! Тужься!
Голос Сергея долетел откуда-то издалека. Он дал ей лауданум, Надя выпила, и теперь для нее главным делом стало избавиться от боли. Она, держась за руку Эсфири, стала тужиться, но не выдержала и закричала. Как долго это продолжалось? Сколько часов? Ей показалось, что время остановилось и боль никогда не закончится. А потом, словно по мановению волшебной палочки, агония прекратилась. Облегчение было таким мощным, что она откинулась на подушки. Мышцы расслабились, тело обмякло, и вдруг раздался самый милый, самый прекрасный из всех на земле звуков – пронзительный крик новорожденного ребенка. Ее ребенка.
– Надя, у тебя девочка! О, слава Богу, здоровенькая малышка Катя!
Надя заплакала, заревела по-женски от счастья. Боже, ее собственная малышка, которую она будет любить, которую станет воспитывать. Наверное, это Вадим рассказал Сергею, что они хотели назвать девочку Катей. Вадим! Он не увидит свою маленькую дочь. Слезы, которые текли из ее глаз ручьем, приносили покой и утешение, вместе с ними из тела изливалась боль. Эсфирь вытирала ее лицо полотенцем, гладила ее мокрые волосы, убирала со лба прилипшие пряди. Надя повернулась и сжала ее руку.
– Эсфирь, я не могу в это поверить! Вадим… Папа… Их больше нет, и я уже никогда их не увижу!
– Тс-с! Я знаю, Надя… Как же хорошо я это знаю! – Эсфирь наклонилась, обняла подругу за плечи и стала качать. Потом, когда Надя перестала всхлипывать, вернулась к Сергею, чтобы помочь обмыть ребенка.
После того как Надя была перенесена в свою кровать и заснула, Эсфирь сбегала к соседке Ольге Ивановне и попросила ее прийти, чтобы побыть с новоиспеченной мамочкой. Потом вернулась в гостиную и остановилась перед Сергеем, который сидел в кресле, закрыв глаза. Он был бледен и выглядел совсем обессилевшим. Бедный Сережа, столько вынести за один день! Она и не знала, что способна любить так сильно, что сможет принять в свое сердце новую семью. Но это случилось, и Эсфирь была рада. Теперь настал ее черед сделать что-то для Сергея и Нади.
– Сережа, – сказала она, – мне приходилось иметь дело кое с кем из большевистских чинов, я ездила в Выборг, встречалась с рабочими. Они знают меня. Давай я схожу во дворец и заберу папу и Вадима. – Она предостерегающе подняла руку, когда он хотел возразить. – Подожди. Я не собираюсь делать глупости. Я найду Облевича, может быть, Шляпиных с собой возьму. Будет лучше, если пойду я: меня больше знают. Если они меня видели, должны были запомнить.
– Нет! Они могут посчитать, что ты связана с Персиянцевыми. Решат, что ты скрытая монархистка и агент полиции. Это слишком опасно. Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты должна понять.
Эсфирь отвела взгляд в сторону.
– Сережа, я понимаю, что сейчас чувствует Надя. Я хочу сделать это не только ради вас, но и ради себя. Это все равно что… – Она пожала плечами, подбирая подходящие слова. – Все равно что не выполнить долг. Я должна попробовать.
– Нет! – бешено закричал он.
Эсфирь вдруг поняла, что Сергей за этот день и так уже слишком многое пережил и продолжать спор будет жестоко.
– Хорошо, – спокойно сказала она. – Я не хочу, чтобы ты еще и из-за меня мучился. Мне нужно на работу, так что не жди меня вечером. У нас выпуск очередного номера, будем трудиться допоздна. Пока ты занят с пациентами, с Надей и ребенком посидит Ольга Ивановна, я попросила ее.
Сергей порывисто стиснул ее в объятиях, крепко прижав к груди.
– Прости, Эсфирь! Наверное, я все еще не отошел. У меня не осталось сил, чтобы еще больше волноваться. – Голос его дрогнул. – Я так тебя люблю!
Эсфирь прижалась к его груди. Ей стало слышно, как громко стучит его сердце. Она подняла голову и поцеловала его в губы, медленно и нежно.
– Мой Сережа…
Он сильно прижал ее к себе, положил руки ей на голову, скользнул пальцами в густые кудри.
– Любимая! Ты – моя жизнь, моя поддержка. Воздух, которым я дышу. – Он жадно поцеловал ее в губы, затем стал осыпать легкими поцелуями щеки, нос, глаза.
Эсфирь отвела голову, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза и улыбнулась.
– Мой Сережа! Ты сделал меня счастливой.
А потом она быстро отвернулась и взяла пальто.
– Если я буду поздно, не волнуйся. Не жди меня, ложись спать. Тебе нужно хорошо отдохнуть. И помни: Наде и малышке ты сейчас нужен больше, чем мне.
Эсфирь вышла из дома и быстрым шагом направилась к цели. Если Сергей что-то заподозрит, ей бы не хотелось, чтобы он догнал ее и взял обещание не делать глупостей. Эсфирь действительно была намерена забрать тела из Голубого дворца. Она собиралась просить Якова Облевича и братьев Шляпиных помочь ей, потому что прекрасно понимала: чем больше знакомых лиц увидят солдаты, охраняющие дворец, тем крепче будут их шансы на успех. К тому же, чтобы вынести тела, понадобится несколько человек. В тот день у нее был выходной, и она солгала Сергею насчет работы, чтобы он ничего не заподозрил и не помешал ее планам.
Сегодняшняя трагедия для нее тоже стала ударом. Ей было жаль Антона Степановича и Вадима, но ее горе не было таким мучительным, как горе Сергея или Нади. Однако это убийство всколыхнуло тщательно упрятанные воспоминания о смерти ее родителей и об изнасиловании. Она знала, каково жить с такой тяжестью в душе, и потому хотела оградить от этого Надю.
За месяцы, прошедшие после свадьбы с Сергеем, которого она любила со страстью, удивившей ее саму, Эсфирь и Надю полюбила как сестру, приобретя тем самым дружную семью. И теперь собиралась сделать все возможное для того, чтобы тела Антона Степановича и Вадима оказались дома. Рабочих или солдат, которые сегодня будут охранять дворец, она не боялась. После триумфального возвращения Ленина и Петроград она часто бывала в Смольном на его выступлениях. Была она и на Финляндском вокзале среди ликующих рабочих, которые пришли туда приветствовать Ленина и его супругу Надежду Константиновну Крупскую. Эсфирь ухаживала за больными женами рабочих в их лачугах, и в Выборге ей даже дали прозвище – Ангел-хранитель. Она считала, что не заслуживает такого имени, но надеялась, что сегодня оно пригодится. Смешно бояться, что ее могут связать с семьей Персиянцевых или посчитать агентом монархистов!
С далекого Литейного проспекта донеслось несколько выстрелов, но Эсфирь привыкла к этим звукам. Небо над тем районом озарилось багрянцем, и женщина остановилась посмотреть на зарево. Как же это печально! Сдерживаемая ненависть, накопившаяся за века молчаливого угодничества, вырвавшись, грозила захлестнуть всю страну. Но толпу Эсфирь не винила. Будь у нее возможность, она точно так же поступила бы с убийцами, которые устроили погром в ее деревне пять лет назад.
Добравшись до квартиры Якова, она постучала, но никто не ответил. Из соседней двери показалась голова.
– Его с утра не было, – сообщил сосед, с любопытством оглядывая Эсфирь. – Передать что-нибудь?
– Да. Пожалуйста, передайте ему, что Эсфирь и Сергей просят его прийти как можно скорее.
Расстроившись, она пошла к Шляпиным. Выслушав ее рассказ, братья переглянулись.
– Нам понадобится телега и гробы. Где же их взять-то и такое время? Уже шесть часов!
– Что же делать? – спросила Эсфирь. – Нужно вывезти Антона Степановича и Вадима из дворца сегодня, пока они сами не увезли их. Хотя, возможно, мы уже опоздали.
– Что, если нанять дрожки и оставить их на соседней улице, чтобы не привлекать внимания?
Эсфирь поежилась, представив себе мертвых Антона Степановича и Вадима на сиденье дрожек. Но другого выхода не было, и она это знала.
– Поторопимся!
У парадного входа в Голубой дворец двое солдат перегородили им дорогу.
– Куда идете, товарищи? За какой надобностью?
– Мы пришли забрать тела двух моих родственников, которые сегодня утром были застрелены тут по ошибке, – ответила Эсфирь, надеясь, что ее голос звучит спокойно и властно.
Подняв факел высоко над головой, один из солдат всмотрелся в ее лицо.
– Родственников? Любые родственники тех, кто жил внутри этих хором, – он дернул подбородком в сторону дворца, – враги государства.
Шляпины одновременно хлопнули его по спине и дружно захохотали.
– Да будет тебе, браток, мы все большевики. Вот наши удостоверения, смотри, если не веришь.
Солдат широким жестом отодвинул протянутые бумаги.
– Не нужны мне ваши удостоверения. У меня приказ.
«Черт, он не умеет читать! – с тревогой подумала Эсфирь. – Нужно пустить ему пыль в глаза. – И приказала себе: – Говори командирским голосом!»
– Мы что, должны доказывать, что имеем право войти? Нам нужно всего лишь забрать два тела.
Не зная, что делать дальше, солдат заволновался. Пытаясь выиграть время, он покашлял, вытер рукавом губы, но потом взял Эсфирь за руку.
– Пошли со мной, я проведу тебя к дежурному комиссару. Пущай он решает, что с тобой делать.
Шляпины двинулись было за ними, но солдат перегородил дорогу ружьем.
– Вы не пройдете. Гражданка сказала, что там тела ее родственников, так что обождите здесь.
Эсфирь провели в небольшую комнату, расположенную недалеко от парадного входа. Комиссар сидел за письменным столом. Когда солдат рассказал, чего хочет Эсфирь, человек за столом сквозь табачный дым окинул ее изучающим взглядом.
– Мы не встречались раньше?
– Быть может, и встречались, товарищ комиссар, – ответила Эсфирь, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. – Я была на многих собраниях и, когда распространяла революционные листовки, часто ходила по заводам и казармам.
– Что же связывает ваших родственников, которых вы хотите забрать, с дворянами, жившими здесь?
Эсфирь почувствовала, что попалась. Она никогда неумела хорошо лгать и решила, что ее единственная надежда на успех – говорить правду.
– Один был семейным врачом, а второй пришел…
– Семейным врачом? Кем он вам приходился?
– Свекром.
Опершись о стол обеими руками, комиссар медленно встал. «Ручищи здоровенные, как лапы льва», – подумала Эсфирь, и по телу ее пробежал холодок, когда мужчина неторопливо обошел стол и остановился рядом с ней.
– Свекор, значит, да? Ну-ну! – произнес он, глядя на нее с высоты своего роста. – Что ж, гражданка, давайте посмотрим ваши документы.
Опять это новое слово «гражданка», придуманное большевиками, чтобы при обращении не указывать на классовую принадлежность человека. Она достала из внутреннего кармана пальто удостоверение и протянула комиссару.
– В «Северных записках», значит, работаете. Понятно. Журналист?
Эсфирь кивнула, не понимая, к чему он клонит. Мужчина прищурился.
– Революционерка с родственниками в Голубом дворце. На чьей вы стороне, гражданка Ефимова?
– Можете осведомиться у начальника моей ячейки, товарищ комиссар. Он поручится за меня.
– У меня нет времени проверять каждого, кто сюда приходит. Вы арестованы, гражданка. Каждый, кто хоть как-то связан с Персиянцевыми, подлежит задержанию и допросу. Вас отвезут в тюрьму, в «Кресты», и, если выяснится, что вы невиновны, вас отпустят.
Выйдя из дворца, Эсфирь заметила, что Шляпины переместились ближе к ожидавшим дрожкам. Прежде чем подняться в грузовик, к которому ее подвели, она задержалась, чтобы братья увидели, что происходит. Вечер встречал холодом. Улицы были покрыты снегом, но не свежим, белым, а грязным, утоптанным.
Теперь ей предстоит каким-то образом доказывать тюремщикам свою невиновность.
Глава 17
Всю ночь Сергей не знал покоя. Он слишком устал, чтобы бодрствовать, дожидаясь Эсфири, но пережитое не давало ему заснуть, поэтому, погрузившись в полузабытье, он метался по кровати, борясь с кошмарами.
Горе раздавило его. Этот невыносимый груз отягчался мыслями о том, какие обязанности лягут на него, последнего мужнину в семье Ефимовых. Он медленно открыл глаза навстречу молочному свету октябрьского утра, который, просочившись сквозь занавески на окнах, упал на деревянные половицы. Ему стоило больших трудов сдержать себя, чтобы тут же не вскочить с постели и не броситься к сестре и ее ребенку. В квартире было тихо, а значит, все спали. Нужно двигаться поосторожнее, чтобы не разбудить Эсфирь. Он аккуратно повернулся – проверить, спит ли жена или смотрит на него, подложив под голову локоть, что в последнее время бывало часто. Но в это хмурое утро Эсфири рядом с ним не оказалось. Хотя ему и не спалось, он вроде не слышал, как она вставала.
Одевшись на скорую руку, он поспешил в комнату Нади. У двери услышал негромкое чмоканье – его новорожденная племянница сосала материнскую грудь. Племянница! Приятное тепло разлилось по его телу. Он подошел к кровати и залюбовался живым комочком. Надя прикрылась и посмотрела на Сергея.
– Правда, она красавица? – прошептала молодая мать и заплакала.
Сергей кивнул, не сводя глаз с девочки: круглые, широко раскрытые голубые глазки, крохотные влажные губки кружочком, блестящий язычок недовольно высовывается и прячется обратно.
– Ты не слышала, как Эсфирь утром уходила? – спросил Сергей, поправляя малышке пеленку.
– Нет. Я думала, она еще спит.
– Хочешь чаю или горячего молока?
– Нет, спасибо. Я не голодна. Все думаю о папе и Вадиме… Не могу поверить, что они умерли… Ох, Сережа, что же теперь делать? Неужели их похоронят в безымянной могиле?
– Нужно думать о живых, Надя. Сосредоточься на Кате.
Сергей поспешил выйти из комнаты, боясь, что Надя увидит, как ему самому нелегко смириться с этой мыслью. Нужно приготовить завтрак для себя и сестры – тела должны питаться, пока души предаются отчаянию. Но вместо кухни Ефимов оказался в своей спальне. Он откинул одеяло на той стороне кровати, где спала Эсфирь, и нежно провел рукой по подушке. Там не было вмятины от головы, и на простыне не обнаружилось ни одной складки. Сергей выпрямился. Выходит, Эсфирь вообще этой ночью не ложилась. Жена не вернулась из редакции. Она предупредила, что задержится допоздна, но не могла же она пробыть там всю ночь! Охваченный тревожными предчувствиями, он прошел на кухню, снял трубку телефона и позвонил в редакцию «Северных записок». «Нет, Сергей Антонович, вашей жены здесь нет, – ответил женский голос. – Нет, вчера она не приходила. Видите ли, редакция вчера весь день не работала. – И потом: – Нет, она ничего не просила передать».
Сергей повесил трубку и какое-то время неподвижно стоял рядом с телефоном. По его телу вдруг прошла дрожь. Значит, вчера она не пошла в редакцию. Она намеренно обманула его, и он догадывался зачем. Добрая и решительная Эсфирь на самом деле пошла в Голубой дворец. Внутри его все сжалось, в ушах застучал пульс. Идти туда Сергею было нельзя, а Шляпиным и Облевичу можно было не звонить – в это время их наверняка нет дома. Но сидеть сложа руки было невыносимо.
Наде ничего говорить пока не надо, ей и так сейчас нелегко. С минуты на минуту должна прийти Ольга Ивановна, он попросит ее остаться, а сам уйдет.
Хоть Сергей и не хотел идти в Голубой дворец, ноги сами привели его туда. Он даже не пытался думать, что ему это даст, прекрасно понимая, что не пройдет через пост у входа. У парадного несколько солдат охраняли пару грузовиков. Сергей не решился спрашивать кого-нибудь из них об Эсфири. Прятаться, беречься ради своих близких было для него делом новым и неприятным. Беспокойству о жене придется отойти на второй план.
Было очень холодно, даже для конца октября. Влажный морозный воздух проникал сквозь пальто. При такой погоде по набережной, не привлекая внимания красногвардейцев, не погуляешь. Жизнь вокруг кипела. Большевики заняли телефонные узлы, Зимний дворец, главные правительственные здания. В полицию же Сергей идти не решился. В городе говорили, что Керенский бежал из Петрограда, но никто, похоже, не знал куда. Оставалась лишь слабая надежда на то, что он приведет с собой армию и восстановит в стране порядок. Ленин между тем заявил, что Временное правительство распущено и власть переходит в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Хотя передача власти прошла мирно, в воздухе витал страх.
Как Сергей и предвидел, ни Облевича, ни Шляпиных дома не оказалось. Дворник, проворно махающий длинной метлой из березовых веток, не знал, где их искать.
– Скажите, как вас звать, и я передам, что вы приходили, – сказал он. Почему-то звук, с которым мужик сгребал в кучу мусор, показался Сергею очень неприятным. Он покачал головой и пошел со двора. «Я вынужден скрываться в собственном городе! – изумленно подумал он. – Скрываться от невидимого преследователя. Сколько же это продлится? Эсфирь в беде. Но где она?» От накатившего ужаса у него похолодели кончики пальцев. Он должен ее найти! А когда найдет, первым делом выбранит ее хорошенько, а потом крепко прижмет к себе и поцелует. «О, Эсфирь, как ты могла быть такой простодушной?»
Как только стемнеет, он еще раз наведается к Якову. Тот должен что-то знать. Он поможет найти ее. Однако вечером Сергею не пришлось идти к Якову, потому что Облевич сам пришел к нему с посланием от Шляпиных.
– Они видели, как Эсфирь усадили в грузовик у Голубого дворца, и слышали, как охранник велел шоферу езжать в «Кресты», – сказал Яков. – Шляпины не захотели сами приходить к тебе – побоялись, что кто-нибудь увидит их здесь и решит, что они связаны с Персиянцевыми.
Но в тот миг Сергей мог думать лишь о том, что Эсфирь жива. Ему стало так радостно, что захотелось рассмеяться. Сейчас главным было то, что он снова увидит жену, и по сравнению с этим ее арест казался не столь важным.
– Спасибо тебе, Яшка! Спасибо! Слава Богу, я теперь знаю, где она. Я немедленно иду туда. Объясню, что ее арестовали по ошибке.
Яков ответил не сразу. Он снял пенсне и стал медленно его протирать. Потом, взглянув на Сергея, долго прилаживал стеклышки к переносице.
– Знаешь, Серега, все сложилось так, что я бы на твоем месте… уехал из Петрограда.
– Яшка, ты что, рехнулся? Эсфирь в тюрьме, Надя только что родила, а ты советуешь мне уехать из Петрограда?
Яков кивнул.
– Да. Советую. Невозможно предсказать, что взбредет в голову красногвардейцам. Они сегодня говорят одно, а завтра – другое. И человеческая жизнь для них ничего не значит, ты сам это видел. И смерть тоже вообще ничего не значит! – Яков покачал головой и печально усмехнулся. – Не за такую революцию мы боролись, верно, дружище?
Сергей ударил кулаком о ладонь.
– Люди озверели.
– Они, если видят хотя бы малейшую связь с дворянами, сразу с ума сходят. Им оказалось достаточно узнать, что твой отец был семейным врачом Персиянцевых, чтобы… Теперь вся твоя семья под подозрением.
– Но я сам никак не связан с Персиянцевыми! Я в их дворце появился один-единственный раз, когда мне было девять лет!
– Они все равно посчитают тебя виноватым. К тому же разве за твоей сестрой не ухаживал одно время молодой граф Персиянцев?
У Сергея от злости в глазах помутилось.
– Как ты можешь? Кто тебе это сказал?
Яков поднял руки, как будто защищаясь.
– Тише, Сергей! Что тут такого? Просто я раз или два видел их вместе гуляющими по Летнему саду.
Сергей с трудом заставил себя успокоиться.
– Кто вспомнит об этом невинном романе через столько лет?
– Кто знает, насколько невинном! Большевики уж точно так не посчитают. Слуги, знаешь ли, тоже молчать не будут. Хочешь не хочешь, а фамилия Персиянцевых бросает на тебя тень. Кроме того, рано или поздно большевики обратят внимание и на стихи твоей сестры – те, что печатались, – и наверняка найдут там что-то антиреволюционное. Я просто предупреждаю тебя, чтобы в любую минуту ты был готов уехать из города. Если что, я, конечно, постараюсь предупредить тебя, но, сам понимаешь, обещать ничего не могу.
Положив одну руку Якову на плечо, Сергей протянул ему вторую.
– Я знаю, Яшка, ты хочешь помочь. Спасибо за предупреждение. Но я не могу уехать, не попытавшись вытащить Эсфирь из тюрьмы.
Яков сложил губы в трубочку и несколько раз кивнул.
– Понимаю, понимаю. Только знаешь, иногда больше мужества требуется не для того, чтобы лезть на рожон, а для того, чтобы повести себя как трус. Самое главное, что тебе идти в «Кресты» опасно. Если Эсфирь там допрашивают, ты, явившись туда, сделаешь только хуже.
Яков покачал головой, потом развернулся и двинулся к двери, но, взявшись за ручку, остановился.
– Беги из Петрограда, Серега, пока можешь…
Почти всю ночь Сергей не спал, мучительно размышляя над словами Якова. Конечно, он знал о беззаконии, которое творилось на улицах, но отказывался верить в то, что оно может коснуться и его. Он был убежден, что своей преданностью делу революции заслужил неприкосновенность. Ему никогда не приходило в голову, что связь отца с Персиянцевыми может обернуться против их семьи. И все же Сергей верил, что Эсфирь освободят, как только узнают о ее активной большевистской деятельности. Яков сгустил краски, преувеличивая опасность.
Не зная покоя, Сергей дожидался утра, разрабатывая план действий. Он обдумывал каждое слово, которое произнесет в тюрьме.
Утром за завтраком Надя расплакалась.
– Извини, Сережа, я знаю, тебе это неприятно, но я не могу не думать о том, что с Эсфирью случилось что-то ужасное. Господи, где же она? Уже прошли две ночи и день, а от нее ничего нет – ни записки, ни звонка. Ты не спрашивал в редакции?
Видя мучения сестры, Сергей понял, что больше не сможет скрывать правду. Взяв ее за руки, он сказал:
– Наденька, вчера, когда ты спала, приходил Яков. Он рассказал, что Эсфирь увезли в «Кресты» на допрос. – После недолгого колебания он рассказал за что.
Надя ахнула и уткнула лицо в ладони.
Сергей продолжил:
– Яков настаивает на том, что мы не должны ничего предпринимать, чтобы нас не заподозрили в связях с Персиянцевыми. Говорит, что нам нужно уезжать из Петрограда, потому как нам самим грозит опасность. Красногвардейцы хотят крови, и они не пощадят никого, кто имеет хоть какое-то отношение к аристократам, даже самое отдаленное.
Надя подняла голову и изумленно посмотрела на брата.
– Уехать из Петрограда? Он, наверное, шутит. Куда нам ехать? Да и сейчас это исключено. Когда Эсфирь освободят, еще можно будет подумать.
Надя наклонилась над столом и положила ладонь на руку Сергея.
– Как мы можем помочь ей? Нужно еще раз с Яковом поговорить. Может быть, он знает кого-то, кто связан с тюремным начальством. Ведь нужно-то всего лишь устранить недоразумение.
Сергей встал.
– Наденька, Яков итак рисковал, когда пришел к нам вчера. Шляпины боятся, что их увидят с нами. Вот так, сестренка, мы за один день превратились в изгоев. Я иду в тюрьму. Сам попробую освободить Эсфирь. Без нее мы не можем уехать. Но Яков был прав. Мы должны быть к этому готовы.
