Текст книги "Перелетные птицы"
Автор книги: Алла Кроун
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
Глава 10
В восемнадцать лет Надя окончила гимназию. В ожидании предложения от Алексея она считала дни, прошедшие с момента его отъезда в Париж. Это было уже четвертое его путешествие в этом году, и Надя надеялась, когда он вернется, расспросить его подробно об этом прекрасном городе.
Но Алексей все не возвращался.
Июнь закончился убийством австрийского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево, и через месяц в Европе разразилась война. А 2 августа Сергей сказал Наде:
– Я иду на Дворцовую площадь.
– Зачем?
Сергей усмехнулся.
– Чтобы стать свидетелем того, как творится история! Выгляни в окно. Все спешат туда. Если бы ты вышла на улицу, то почувствовала бы всеобщее возбуждение.
– Не ходи, Сережа! Там опять будут убивать. Вдруг в этот раз тебе не удастся так легко отделаться!
– Глупая, никого там не будут убивать. Мы хотим послушать, что скажет царь.
– В пятом году Гапон тоже ходил к царю, а закончилось это Кровавым воскресеньем. Я не позволю тебе уйти из дома одному. Я пойду с тобой.
Какое-то время Сергей колебался, потом смилостивился:
– Ладно. Только я ухожу прямо сейчас, так что поторопись.
На Дворцовой площади собралось около пяти тысяч желающих увидеть царя. Надя с Сергеем, проталкиваясь сквозь толпу, слушали, что говорят кругом. «Германия объявила войну России-матушке! Это все из-за этой немки, жены Николая!»
Какая-то женщина, сжав кулаки, произнесла: «Наши сыновья и братья погибнут, но мы отстоим нашу землю».
Когда на балконе дворца появился царь – серая, понурая фигура в военной форме, – толпа опустилась на колени и по площади разнеслось «Боже, царя храни». Сергей сжал губы и потянул Надю за рукав.
– Идем отсюда, сестренка, я передумал. Здесь нам делать нечего.
Выбравшись из толпы, они пошли домой через Исаакиевскую площадь. У германского посольства Сергей остановился и указал на бронзовых лошадей на крыше.
– У толпы прескверное настроение. Вот увидишь, они разграбят посольство. Антигерманские брожения сильны в обществе, и наш царь-батюшка надеется, что это отвратит от него гнев рабочих. Но уверяю тебя, не отвратит. Если наш народ и ощущает сейчас какое-то единство, то оно быстро развеется, когда мы вступим в боевые действия, так что война только ускорит революцию. – Он рассмеялся холодным, безжалостным смехом. – То, что делает царь, нам только на руку, сестра.
От его голоса по телу Нади пробежала дрожь.
– Откуда в тебе столько ненависти, Сережа? Что царь сделал плохого лично тебе?
– Дело не только в царе. Есть еще его окружение, несколько людишек, которые возомнили, что они лучше других. Ну ничего, мы им покажем. Уже скоро! – Сергей погрозил кулаком в сторону Зимнего дворца.
– И кто это «мы»?
– Большевики, Надя, большевики! Ленин – единственный, кто понимает, как управлять массами.
– Не думаю, что он может что-нибудь сделать, пока скрывается по заграницам.
– Он ждет случая вернуться, а когда это случится – берегись!
Ночью Надя металась в кровати, разрываемая противоречивыми чувствами. Она любила брата и хотела помогать ему, по страстные слова Сергея пугали ее. Она подозревала, что то, о чем говорят на их «беседах», повергло бы ее в ужас, и поэтому брат никогда не брал ее с собой. Несмотря на веру в то, что демократия нужна России, глубоко в сердце Надя не могла согласиться с радикальными методами, которые предлагали большевики.
Неизменно ее мысли обращались к Алексею. Она любила его, и любовь ее отличалась глубиной и бескомпромиссностью. Хотя он и был аристократом, Надя не сомневалась, что его чувства к ней окажутся выше их социальных различий и что она сумеет склонить его к своим убеждениям.
Прошла неделя. За семейным обеденным столом царило мрачное настроение. Антон Степанович с усталым видом и без аппетита водил ложкой в тарелке со щами. Надя взволнованно положила ладонь ему на руку.
– Папа, почему ты не ешь? Ты же так тяжело работаешь, тебе нужно есть.
Отец улыбнулся:
– Ты моя маленькая мама! Я сегодня слишком устал. Весь этот шум из-за войны, потом эта истерика у Персиянцевых из-за графа Алексея. Княгиня опять не в себе. На этот раз из-за того, что Алексея могут послать на фронт.
Сергей угрюмо зыркнул на отца.
– А что ей беспокоиться? Наверняка старый граф найдет способ оградить свое драгоценное чадо от войны.
– Ты ошибаешься, Сергей. Он очень гордится тем, что его сын пойдет воевать, и, наоборот, хочет, чтобы тот уехал прямо сегодня. Поэтому меня и вызывали к ним. Княгиня места себе не находит из-за того, что Алексею уезжать через три дня.
– Я думала, он в Париже…
– Он был в Париже, но вернулся два дня назад.
Надя встала из-за стола и собрала грязные тарелки. Руки у нее так дрожали, что ей пришлось напрячься, чтобы не уронить посуду. Нужно было пройти через небольшую буфетную, ведущую к кухне. «Один шаг. Потом еще один. Не зацепиться за ножку стула. Половицы поскрипывают в такт ударам сердца. Еще два шага, быть может, три – выйти из столовой. Через дверь буфетной – в кухню. Матрена, слава Богу, уже ушла. Поставить тарелки на стол. Осторожно. И быстро к раковине, опорожнить отяжелевший желудок».
Уже два дня, как вернулся, и даже не дал о себе знать! Как такое возможно? Быть может, она разминулась с ним, когда он искал ее, и экипаж ждал ее вчера на обычном месте? Она пойдет к нему. Сегодня же. Времени осталось совсем мало. Наверное, он с ума сходит, думает, как им встретиться. Ну конечно! Перемыть посуду и сразу бежать туда, где ее ждет экипаж.
Война! Проклятая война. Царь с царицей и их святой Распутин будут в безопасности, а Алексею ехать на фронт! Сегодня она увидит его. Поговорит, станет умолять, чтобы он поберегся. И будет любить, в тысячу раз сильнее, чем раньше.
Но улица у Летнего сада была пуста. Она долго стояла там в тени, кутаясь в муслиновую шаль, несмотря на тепло. Мимо нее проезжали экипажи, но ни один не остановился. Почему же Алеша не нашел ее? Надя еще какое-то время ждала, придумывая разные глупые причины его поведения, а потом, расстроенная, побрела домой.
На следующий день она простояла на том же месте на целый час дольше обычного, но так и не увидела его экипажа. Вечером Надя снова незаметно вышла из дома. На этот раз она направилась прямиком к дворцу Персиянцевых и стала наблюдать за черным ходом с противоположной стороны улицы. Боясь привлечь внимание городового, она медленно прохаживалась вверх и вниз по улице, не отходя слишком далеко. Надя считала шаги. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Потом двадцать шагов в противоположном направлении и снова обратно. Но все это время она не спускала глаз с двери. Впервые в жизни она разозлилась на белые ночи, ей не хватало темноты, чей плащ мог бы скрыть ее от глаз прохожих.
Еще один день и еще одна ночь. А потом Надя потеряла надежду.
На следующий день после того, как отец сообщил, что молодой граф уехал на фронт, она пошла на почту. Когда Алексей писал ей, он всегда отправлял письма «до востребования».
Он должен был ей написать, не мог не написать! Когда ей протянули конверт, она едва не выхватила его из рук почтальона и сразу выбежала на улицу читать.
«Наденька, голубка моя, ты должна знать от отца, что случилось за последние несколько дней. Какая же это мука – находиться рядом с тобой и не иметь возможности тебя видеть! Я еду на фронт и не могу описать всего, что у меня на сердце. Мне столько всего надо было тебе сказать, стольким поделиться! Я буду скучать по тебе. Я люблю тебя. Люблю до безумия. Не знаю, когда еще будет случай написать тебе, но не забывай справляться на почте. Будем надеяться, что эта война не продлится долго и я скоро вернусь к тебе.
Обожающий тебя Алексей».
Надя побрела домой. «Столько всего надо сказать… Стольким поделиться… Не могу описать всего, что у меня на сердце…» Какой же он заботливый и дальновидный человек, если даже в письме проявил осторожность, подумав о том, что оно могло попасть в чужие руки и скомпрометировать ее. И какой же он романтик, если не захотел в письме упоминать о свадьбе. Наверняка эти особенные слова он оставил на тот день, когда они заключат друг друга в объятия.
О, как же она любит его! Она будет молиться, чтобы с ним все было хорошо, и не станет роптать на судьбу. Как можно? Сейчас, когда она дома и в безопасности, он рискует жизнью на фронте. Но об этом не надо думать. Мысли могут накликать беду.
Теперь, когда Надя прочла письмо, ей стало не так больно думать о том, что их разлука может продлиться несколько месяцев. Тем временем ей нельзя забывать и о своих обязанностях дома. Ведь и тут есть возможность сделать что-то полезное для страны. Наверняка она может как-то помогать бедным и бездомным. В университет Надя идти не могла – она была нужна семье. Отцовская практика и те небольшие деньги, которые зарабатывал Сергей, готовя студентов, как-то помогали сводить концы с концами.
Решив жить одним днем, не заглядывая в будущее, Надя стала с тревогой следить за развитием событий.
В порыве патриотизма Санкт-Петербург был переименован в Петроград – немецкое «бург» заменили на старинное русское слово «град». Сергей считал, что это глупое решение, и часами спорил об этом со своим другом Яковом. Германское посольство, как он и предсказывал, подверглось нападению, и бронзовые лошади с его крыши были сброшены в Мойку. Растущая ненависть к врагу сконцентрировалась на царице, немке по происхождению. Люди винили ее в военных неудачах России и даже критиковали женщин императорской семьи за то, что те надевали белые униформы медсестер и ухаживали за ранеными солдатами. Хотя Надя считала благородным жестом со стороны императрицы и великих княжон то, что они выполняли неприятную и порой тяжелую работу в госпитале, она все же понимала, что эти действия не смогут обуздать вызванное страхом недовольство масс.
Надя начала писать возвышенные патриотические стихотворения, некоторые из них даже были опубликованы. Вскоре Сергей почувствовал, что с ней стали происходить перемены, сестра начала сторониться внешнего мира, и он, как раньше, старался проводить с ней все больше и больше времени. Они разговаривали о войне и о повседневных заботах друг друга, но избегали затрагивать глубинные материи своих жизней, словно каждый боялся открыть в другом какие-то непонятные для себя темные уголки.
И вот однажды Сергей ворвался в дом, закричал что-то об умирающей матери своего друга Вадима Разумова и позвал отца и сестру срочно идти к ней.
На сердце у Нади вдруг потеплело: она вспомнила встречу с Вадимом на ледяной горке, когда ей было двенадцать лет.
У них ушло меньше двадцати минут на то, чтобы добраться до другого конца Невского, где они свернули на знакомый Наде переулок: там был книжный магазин, в который она частенько захаживала.
Надя потянула брата за рукав.
– Сережа, а где она живет?
Сергей кивнул в сторону книжного магазина.
– Комнату снимает рядом с магазином, в котором работает.
Книжный магазин! Надя закрыла глаза, припоминая. Много раз она бывала в этом магазине с двумя залами, который заполняли высоченные, от пола до потолка, полки, забитые редкими книгами, которые Надя, однако, не могла себе позволить. Но ей нравился запах старых кожаных переплетов. Она садилась на деревянный табурет, натертый до блеска частым использованием, и листала старые тома с классическими произведениями, делая вид, будто решает, какой из них купить. И все это время Надя чувствовала, что пожилая женщина за прилавком терпит ее потому, что понимает ее любовь к литературе. Добрая и немногословная, та неизменно повторяла: «Сегодня ничего не подобрали, душенька? Ну ничего, может быть, в следующий раз выберете». Оказывается, женщина эта была матерью Разумова!
Ей захотелось чем-то отплатить матери Вадима за доброту.
Это было все равно что выйти в ночь. Осеннее солнце и свежесть вдруг исчезли, когда они вступили в сумрак подъезда, где стоял тяжелый запах канализации. Точно кошка, способная видеть в темноте, Сергей бросился вверх по лестнице, пока Антон Степанович и Надя, держась за перила, осторожно щупали ногами каждую ступеньку.
Когда они дошли до третьего этажа, Сергей уже открыл дверь, и лестничная площадка озарилась тусклым светом.
В дверном проеме показался крепкий мужчина среднего роста. Грива каштановых волос спускалась ему на лоб и уши непослушными прядями, дуги густых бровей темнели над большими карими глазами, которые глядели на Сергея с теплом и болью. Когда он вышел на свет, Надя заметила острый угол подбородка, мускулистую шею, потертый край расстегнутого воротника рубашки… И на нее нахлынули воспоминания о том Рождестве шесть лет назад, когда они с братом пошли кататься на санках и встретили его на горке.
– Слишком поздно, Сережка. Все кончено. Спасибо, друг. – Его густой голос гулко разнесся по подъезду.
Сергей положил руку на плечо друга.
– Вадька, я привел отца и Надю. Я думал, мы сможем помочь. – Он покачал головой и опустил руку.
Вадим повернулся к Антону Степановичу. Его лицо было в тени, потому что свет шел у него из-за спины, и эта львиная голова казалась сплошным темным силуэтом.
– Спасибо, что пришли. Жаль, что пришлось познакомиться с вами при таких обстоятельствах. Позвольте, я проведу вас вниз через эту темницу.
Прежде чем кто-либо успел возразить, он проскользнул мимо них и стал спускаться по лестнице. Дверь осталась открытой, но света было достаточно лишь для того, чтобы стал виден контур ступенек.
На улице Надя тепло пожала руку Разумову. Вадим улыбнулся.
– Я вижу, сестренка Сергея подросла. Спасибо, что пришла.
Надя, впечатленная явной внутренней силой и теплотой его личности, решила, что сейчас будет неуместно говорить какие-то слова соболезнования. Ведь этот человек даже в такую минуту не потерял самообладания, хотя глаза его и были полны грусти.
Антон Степанович прикоснулся к руке Вадима.
– Если хотите, я составлю свидетельство о смерти.
– Спасибо, доктор, но я лучше обращусь в больницу, где мать лечилась.
– В этом нет необходимости. Я мог бы все оформить, пока вы будете заниматься другими делами.
– Не хочу показаться неблагодарным, но я просто привык все делать сам. Спасибо за то, что хотите помочь, но, если я буду занят делами, у меня не будет времени на тяжелые мысли.
Голос его звучал вежливо, но твердо.
«Он не хочет делиться с нами горем», – подумала Надя, незаметно рассматривая его. От этого человека веяло уверенностью, он словно точно знал, чего хочет, и прекрасно ладил с собой.
По пути домой Надя спросила брата, почему он никогда не приводил к ним Вадима. Задумавшись на секунду, Сергей ответил:
– Просто как-то не приходило в голову. Мы с ним встречаемся и разговариваем на «беседах».
– Он сильный человек… определенных взглядов, – заметил Антон Степанович и тут же добавил: – Но по-доброму, так сказать, по-спокойному. Мне нравятся такие люди.
Сергей кивнул.
– Ты прав, папа. Помню, когда мы начинали спорить, мама говорила нам: «Дети, разговаривайте тише. Не всякая громкая музыка хороша».
Через несколько дней Вадим пришел к ним в гости и задержался дольше положенных для визита вежливости двадцати минут.
Они сидели в кабинете, в уютной домашней обстановке, а не в гостиной, которая днем выполняла функции приемной для пациентов и была наполнена неистребимым запахом лекарств. Вадим сразу освоился в кабинете и сел рядом с Надей на кожаный диван. Перебросившись парой слов с гостем, Антон Степанович извинился и ушел к себе. Сергей встал, открыл стеклянную дверцу книжного шкафа, запустил руку за книги и достал маленькую бутылку коньяка.
– Я это прячу для особых случаев. Не хочешь глоточек для согрева, Вадька?
– Спасибо, Сережа, но нет. Я только из Выборга, был на собрании рабочих, поэтому пить такие дорогие напитки после всего, что я там увидел и услышал, не могу.
– А что случилось в Выборге, Вадим? – поинтересовалась Надя и подалась вперед.
Обычно стеснительная с новыми знакомыми, рядом с Вадимом она чувствовала себя вполне свободно. «Как с ним легко. Мы словно всю жизнь были знакомы». Добрый, общительный. Открытый человек и держится просто. Он понравился ей.
Взглянув на Надю, Вадим сказал:
– Ты спрашиваешь, что я видел в Выборге? Страдание. Целые семьи живут и работают в одной комнате, да еще берут к себе жильцов и селят их в отгороженный тряпкой угол. У них даже нет кроватей, они спят на грубых досках. Пока мы разговаривали, все курили, хотя в нескольких шагах спал младенец в люльке из мешковины, свисающей с крюка, вбитого в потолок.
Надя была поражена.
– Но это же ужасно! – воскликнула она. – Никогда о таком не слышала.
– Неудивительно, Надя, – сказал Вадим. – Ты же еще ребенок.
– Я не ребенок. Мне уже восемнадцать.
Вадим похлопал ее по руке.
– Что ж, Надя, после восемнадцати милости просим в Россию.
Он сказал это без издевки, скорее в шутку, и Надя, у которой сердце разрывалось от жалости к безвестному младенцу, повернулась к брату.
– Ты никогда не рассказывал мне, что люди живут в такой нищете.
– Я не думал, что тебе нужно наглядно описывать то, что существует веками. Мне казалось, ты и сама об этом узнаешь.
– И это все, что могут позволить себе рабочие?
– Сейчас им платят двадцать два рубля в месяц, – спокойно сказал Вадим. – Видишь ли, Надя, если ты ничего не собираешься предпринимать, зачем вникать в это ужасающее положение? Я уверен, что и твои друзья знают не больше твоего, так что ты не одна такая.
Надя вспыхнула, осознав, что Вадим невольно упрекнул ее. Она посмотрела на Сергея.
– Возьми меня с собой на ваши «беседы». Я хочу узнать больше и помочь. – Она на миг замолчала, потом продолжила: – Еще я подумала, не стоит ли подождать, пока война закончится?
– Возможно, в этом ты права… – начал было Вадим, но Сергей перебил его:
– Наоборот, Надя, именно сейчас самое время для перемен! Когда люди живут в нужде, когда голод стучится в каждую избу, – только тогда к нашим словам станут прислушиваться.
– Но кто поведет за собой народ?
– Мы. Интеллигенции и, в частности, студентам придется подсказать рабочим, что настала пора требовать лучшего обращения и государственных реформ. Кто сейчас стоит во главе империи? Царь постоянно меняет премьеров, и теперь судьба России находится в руках этого безумца Распутина. Тебе понятно, почему мы хотим нового правительства?
Надя прикоснулась к рукаву Вадима.
– Я хочу сходить на ваши встречи. Ты возьмешь меня с собой?
Вадим помолчал в нерешительности, потом повернулся к Сергею.
– Что скажешь, Сережа?
Тот покачал головой.
– Если бы правительство не запретило массовые сборы, я не сомневался бы. Подпольные «беседы» опасны. Ты же сам знаешь, Вадим, в любую минуту может нагрянуть полиция. Сам-то я не боюсь, но Надю подвергать опасности не хочу.
– Может, сводить ее в наш любимый трактир на Литейном? Там всегда много посетителей, постоянно кто-то приходит и уходит, на нас никто не станет обращать внимания, так что мы могли бы поговорить спокойно. Я думаю, что там мы были бы в сравнительной безопасности.
– Пожалуй, большой беды не будет, если она придет, – неохотно согласился Сергей.
– Когда идти?
Возбуждение Нади росло, и она лишь надеялась, что это не слишком заметно. Брат чересчур печется о ней. Ему трудно свыкнуться с мыслью, что ей восемнадцать и она уже не ребенок. Как же ей повезло, что она снова повстречала Вадима! Благодаря ему она наконец узнает, как живут люди в ее стране, не понаслышке.
Глаза Вадима блеснули.
– Что ж, Надя, встретимся в трактире. Я научу тебя пить водку!
Глава 11
– Надо же, что я вижу! Сестренка Сергея решила присоединиться к нам. Все-таки чудеса случаются!
Голос принадлежал Якову Облевичу, который сидел в трактире за столом с двумя мужчинами и миниатюрной темноволосой женщиной. Надя только что вошла с Сергеем и Вадимом и теперь пыталась что-то рассмотреть в полутемном задымленном помещении. Она передернула плечами, чтобы избавиться от мурашек, побежавших по телу от скрипа входной двери. Все столы были заняты, люди, толпившиеся в зале, пили и разговаривали. На некогда белых, а ныне пожелтевших от времени и покрытых пятнами скатертях стояли бутылки с пивом и стаканы с чаем.
С левой стороны от входа вдоль стены протянулся деревянный прилавок, уставленный бутылками, стаканами, тарелками с едой – в основном колбасой и резаной ветчиной. Официанты в белых передниках записывали у стойки заказы и бойко рассыпались между столами.
Когда подошли к нужному столу, Надя увидела, что Яков держит в руке маленькую рюмку водки. Молодой человек взглянул на нее через пенсне в металлической оправе, откинулся на спинку стула и сделал широкий жест рукой.
– Садитесь, рады видеть вас, товарищи!
Сергей подставил Наде кособокий стул, и она обратила внимание, что никто из присутствующих не встал, чтобы поприветствовать их.
Яков посмотрел на Сергея и кивнул в сторону сидевшей рядом с ним девушки.
– Вы еще не встречались. Это Эсфирь Фишер. Она недавно к нам присоединилась. На днях из деревни приехала. Эсфирь, это Сергей Ефимов, его сестра Надежда и Вадим Разумов.
Брюнетка медленно кивнула, не улыбаясь. Когда сели за стол, Сергей представил Наде двух мужчин. Это были его одноклассники Иван и Федор Шляпины. У них были изможденные озабоченные лица, отчего они казались старше своих лет, и Надя удивилась, узнав, что они одногодки Сергея. Она посмотрела на Эсфирь, которая пока не произнесла ни слова. Длинные густые ресницы скрывали почти черные, горящие огнем глаза молодой женщины, а ее волосы были крепко стянуты на затылке, и только несколько непокорных вьющихся прядей обрамляли лицо.
Рот Якова растянулся в тонкую линию, пока он рассматривал Надю прикрытыми глазами.
– Чем мы обязаны чести видеть твою сестру, Сергей?
Тот указал на рюмку в руке Якова.
– Хватило нескольких глотков? Туман в голове и язык без костей – плохое сочетание для нашего дела.
– Что с тобой, Яков? Дома у нас ты ведешь себя иначе, – спокойно добавила Надя и тут же пожалела об этом.
Яков продолжал ухмыляться.
– Хорошо сказано, Надя, но, к сожалению, не всем здесь посчастливилось получить приличное воспитание. Эсфирь и я, знаешь ли, приехали сюда из бедной забитой деревни, где жизнь настолько тяжела, что нашим еврейским семьям приходится гадать, где взять кусок мяса или как скоро провалится крыша сарая. – Яков с насмешливым выражением лица поднял свою рюмку. – Салонные этикеты интересовали нас меньше всего.
На мгновение Надя встретила взгляд Эсфири. Молодая еврейка нахмурилась и взяла из руки Якова рюмку.
– Хватит тебе, – негромко произнесла она мелодичным, но твердым голосом. – Твои насмешки ни к чему. Кроме того, если ты бедный, это не значит, что можно вести себя по-свински, так что придержи язык.
Вадим повернулся к пробегавшему мимо официанту.
– Принеси нам горячего чаю, любезный. И черного хлеба. – Он повернулся к Наде. – Гулять так гулять.
«Какой добрый этот Вадим, – подумала Надя. – Так у них, видно, принято принимать в свою группу новых членов. Это их хлеб-соль. Он все сделает как надо!» Яков пьян, поэтому его можно простить. А Эсфирь… такая напряженная. Да, напряженная, как струна скрипки, такая же натянутая и чувствительная. Надя посмотрела на Сергея. Брат не сводил с Эсфири широко раскрытых горящих глаз. Такого свечения в них Надя никогда раньше не замечала. Она подавила улыбку. Милый Сережа, наконец хоть кто-то привлек его внимание. Но прежде, чем она успела как следует обдумать это наблюдение, к их столу ощупью пробрался музыкант с незрячими молочными глазами, всклокоченной бородой и в ветхой, до дыр, косоворотке. Нащупав рядом с Вадимом стул, он сел и заиграл. Полилась старинная русская песня, и дрожащие звуки гармошки заставили толпу притихнуть. Грустная мелодия наполнила прокуренный зал.
– Можно говорить под прикрытием музыки, – сказал Яков. – Ну что, Федор, какие новости ты нам сегодня принес?
Один из братьев покосился на слепого музыканта, помедлил секунду-другую, а потом достал из портфеля кипу бумаг.
– Вот несколько листовок, которые нам удалось напечатать. – Он передал их Якову, и Надя успела заметить заголовок: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Федор достал еще несколько листков и на этот раз, не глядя на Якова, протянул их Сергею. Надя посмотрела ему через плечо: «Бей жидов, спасай Россию!»
Яков рванул бумаги из рук Сергея. Побагровев, он стукнул кулаком по столу.
– Сволочи! Вот доказательство того, что в наших рядах полно полицейских агентов. Они уже начали антиреволюционную кампанию.
– Мы не знаем, кто придумывает эти лозунги, – сказал Вадим. – Да это по большому счету и не важно, если рабочие знают, что они исходят не от нас.
Они принялись спорить, кому предстоит сочинять очередное воззвание к заводским рабочим, а когда Яков сказал, что у Эсфири неплохо получается, все согласились предоставить это право ей.
– Подайте копеечку, Христа ради!
Раздавшийся сзади дребезжащий голос заставил Надю вздрогнуть. Она повернулась и увидела худого сутулого монаха в черной скуфье. С его жиденькой бороды свисали крошечные сосульки.
– Подайте на храм Божий, добрые люди. В деревне моей строить будем, – нараспев произнес он, на этот раз повернувшись к Разумову.
– У нас у самих мало. Да и не верим мы в твоего бога, странник. Но у нас есть хлеб. Бери, угощайся, – густым голосом пророкотал Вадим, отломил кусок хлеба, посолил и протянул монаху. Тот взял угощение дрожащей рукой и низко поклонился.
В насыщенном самыми разнообразными запахами воздухе Надя вдруг почувствовала знакомый аромат жареной капусты.
– Пирожки! – раздался со стороны двери голос торговца с лотком, висящим на шее. – Кому пирожки-и-и?
Поддавшись внезапно возникшему желанию, Надя махнула лоточнику и купила два пирожка с капустой. Один из них она разломила и протянула половину монаху.
Вадим, поймав ее взгляд, улыбнулся.
– Истинное великодушие не взирает на лица, верно?
– Никогда об этом так не думала, – ответила Надя. – Но голод, наверное, тоже не выбирает любимчиков.
Тут Эсфирь наклонилась к Ивану Шляпину.
– Мне нужна бумага для листовок. Текст я могу написать на миллиметровке, но, чтобы напечатать, нужен новый запас.
– Я не смогу достать бумагу, – ответил Иван. – Мой канал оборвался. Хозяин начал что-то подозревать, и я не могу рисковать.
– Что ж, тогда придется самой раздобыть. Это будет не слишком трудно.
– Вы хотите сказать, что достанете бумагу нелегальным способом? – изумилась Надя.
Эсфирь посмотрела ей прямо в глаза.
– Слишком уж ты воспитанная, Надя. Мы хотим сказать, что, когда у нас заканчиваются деньги и мы не можем пополнить запасы, мы крадем то, что нам нужно.
– Но ведь вас могут поймать и посадить в тюрьму, как обычного вора!
– Меня не поймают, – отрубила Эсфирь холодным, уверенным голосом. – У меня богатый опыт. Вижу, тебя это изумляет. Вот что я тебе скажу. Мои родители всю жизнь прожили честно и ни разу копейки чужой не взяли. Меня они воспитывали так же. Я не стану рассказывать, что случилось с ними и со мной. Честность тебя ни спасет, ни защитит, поэтому, чтобы выжить, приходится приспосабливаться.
Надя внимательно посмотрела на нее. Она поняла – с этой девушкой должно было случиться что-то по-настоящему страшное, чтобы она стала так относиться к жизни. В ее глазах горел странный огонь, который словно был готов в любую секунду обернуться яростной вспышкой и, казалось, завораживал Сергея. Надя ласково посмотрела на брата. Его песочные волосы были тщательно причесаны, и свежая стрижка обнажила родинку у правого уха. Лишь несколько волосков непокорно торчали у него на макушке – так было всегда, как он ни старался их приглаживать. Наде вдруг захотелось обнять брата и прижать к себе покрепче. Лицо его было обращено к Эсфири. Он слушал и смотрел на девушку гак, словно, кроме нее, в ту минуту больше никого не существовало.
Когда пришло время уходить, Яков так напился, что уткнулся головой в стол и не захотел вставать. Братья Шляпины подняли его и подтащили к двери, Сергей же с готовностью вызвался отвести домой Эсфирь. Его возбуждение вновь не укрылось от Нади. Вадим, увидев, каким взглядом она смотрит на брата, улыбнулся и кивнул.
– Пойдем, Надя. Я провожу тебя домой.
На улице влажный туман ноябрьской ночи тонкой вуалью накрыл снег. Под их ботинками скрипел голубоватый ковер, и какое-то время никто не говорил. Выйдя из теплого помещения на морозный воздух, они зябко поеживались и хлопали локтями по бокам.
– А почему братья Шляпины не служат в армии? – наконец сказала Надя.
– У Ивана лейкемия, и доктора говорят, что он долго не протянет. Федор считается единственным трудоспособным членом семьи и поэтому освобожден от службы.
– Хотела бы я знать, кто такая эта Эсфирь Фишер, – скорее подумала вслух, чем спросила Надя. – Есть в ней нечто трагическое. С ней что-то случилось, из-за чего она стала такой. Наверное, ее семья стала жертвой погрома или еще какая-то беда стряслась с ними. Такая красивая и такая замкнутая девушка!
– Не знаю, Надя, но, судя по тому, как она разговаривает, наверняка что-то было. Хотя мы живем в такое время, когда каждый из нас может сказать, что пережил трагедию.
В голосе Вадима была слышна спокойная грусть, и Надя украдкой взглянула на него.
– Ты прав. Столько людей пережили в своей жизни потерю! А ты? Ты, наверное, до сих пор горюешь о матери?
– Да. Мы были близки. Понимаешь, мы с ней приехали в Петроград после того, как отец умер от туберкулеза. Он работал учителем в Новгороде, где я родился. Здесь мать нашла работу в книжном магазине, а я, пока учился на юридическом, подрабатывал тем, что давал студентам частные уроки английского.
– Английского? Почему английского, а не французского?
– Французский – язык света, и нужен он только аристократам для общения в салонах.
Впервые Надя заметила нотку горечи в его голосе.
– Ты выучил английский специально, наперекор условностям, или были другие причины? – спросила она, не поворачивая головы.
Он ответил сразу:
– Борьба с условностями ничего не даст. Я выбрал этот язык по практическим соображениям. Мой отец однажды очень дальновидно предсказал, что именно английский, а не французский, в будущем станет международным языком, и я посчитал, что для юриста полезнее знать его.
– Тогда и я хочу его выучить.
Вадим взял ее за локоть.
– Я с радостью возьмусь за твое обучение – будет повод почаще тебя видеть.
Его признание обезоружило Надю.
– Может быть, начнем первый урок прямо сейчас? – лукаво произнесла она.
– Ты просишь начать урок посреди зимней ночи, когда холод такой, что язык замерзает? Изволь, начнем. Только чур не жаловаться, потому что я не отпущу тебя домой до тех пор, пока ты не научишься правильно произносить первые слова.
