Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Во дворе забили барабаны, в городе ударили в набат.

В бальном зале погас свет, и город погрузился во тьму. Чуть позже в окнах домов заметались огоньки, и барабанный бой зазвучал уже на улицах. На мостовой загрохотали солдатские сапоги.

Ночь выдалась очень сырой. На небе тускло мерцали звёзды, похожие на припухшие от сна глаза. Над крышами висел тонкий серпик луны. Вспыхнули факелы и, извергая клубы дыма, как бы сами собой двинулись к Рейну.

Людвиг обогнал Нефе и впервые заметил, что у горбуна ещё и кривые ноги, как у портного, вынужденного долгое время сидеть на стуле со скрещёнными ногами. Нефе долго не замечал, что торчащая из заднего кармана его зеленоватого фрака дирижёрская палочка задевает идущих рядом людей. Наконец он опомнился и засунул поглубже этот воистину бесценный предмет.

Многое было совершенно непонятно. До Рейнгассе было ещё далеко, однако вода оказалась совсем рядом. На иссиня-чёрной поверхности отражение лунного серпика прыгало и извивалось, как змея. Из переулка потоком хлынула толпа. Люди тащили кровати и шкафы, но Людвигу показалось, что вещи загадочным образом движутся сами по себе. Потом ему вдруг померещилась рука, высунувшаяся из воды и тут же снова скрывшаяся в ней.

Людвиг отпрыгнул назад и срывающимся голосом задал обращённый в никуда вопрос:

– Где лодки?

Прохожий громко рассмеялся:

– Лодки? Одни затонули, другие уплыли в Голландию. А паром болтается между деревьями, если, конечно, его ещё не затопило.

Он помолчал немного, окинул взглядом придворный костюм Людвига и удивлённо спросил:

– Куда вы направляетесь?

– На Рейнгассе.

– Куда-куда?

Можно было подумать, что Людвиг изъявил желание отправиться на луну. Какая-то женщина жалобно запричитала:

– Да на Рейнгассе никто даже проснуться не успел, как вода уже дошла до вторых этажей.

Людвиг, не раздумывая, бросился вперёд и тут же понял свою ошибку. В ледяной талой воде плыть было нельзя.

Он вернулся на тротуар и запрыгал на одном месте, чувствуя, как тепло медленно разливается по замерзшим ногам. Потом он скрылся за углом, откуда уже доносился усиливающийся барабанный бой.

В доме Фишеров он птицей слетел по лестнице вниз и распахнул дверь в музыкальную комнату.

– Людвиг!..

– Добрый вечер или, точнее, доброе утро. – Он растянул в улыбке толстые губы. – А где батюшка?

Мать чуть пожала плечами и осторожно спросила:

– Ты-то откуда?

Людвиг потёр окровавленные руки. На чердаке хранилось зерно, и ему пришлось ломать проволочное заграждение, установленное для защиты от голубей и воробьёв. Выходит, любовь к акцизной водке спасла отца, ибо все питейные заведения находились в центральной части города.

Людвиг улыбнулся и радостно прохрипел:

– Я, как кошка, пробрался по крышам.

Фишеры тоже были здесь, и мастер рассказал следующую историю.

Он как раз раскатывал в пекарне тесто, как вдруг услышал нечто вроде громового раската. Одновременно снаружи что-то загрохотало, он спустился со светильником вниз и едва приоткрыл дверь, как лавку залило водой и с треском вылетела витрина.

Нет, нет, он тогда ещё не думал о наводнении, но на всякий случай запер дверь и даже два раза повернул ключ в замке.

Тут слово взяла его жена:

– Муж как оглашённый ворвался в комнату с криком: «Вода! Вода! Она уже подступает к спальне! Хватай сына! А где Цецилия? Скорее к Бетховенам!»

Пока она говорила, мастер Фишер сходил в прихожую и, вернувшись, заявил:

– Вода скоро дойдёт и сюда. Что мы тогда будем делать, госпожа ван Бетховен?

Цецилия всхлипнула. Госпожа Фишер поднесла сжатые в кулаки руки ко рту, а Карл громко заплакал.

– Тихо, Карл! – Кожа на лбу госпожи Магдалены собралась в глубокие складки. – Как тебе не стыдно? Запомни, трусость – это позор! Посмотри, какой молодец Иоганн, сидит себе спокойно и читает «Робинзона».

– Мы сейчас сами как Робинзон на острове. – Людвиг подошёл сзади к брату и пробежал глазами страницу.

Через несколько минут мать вышла в соседнюю комнату и позвала туда Людвига.

– Слушай, а если вода и впрямь поднимется... Что тогда?

– Залезем на чердак.

– А если?.. – Мать строго посмотрела на него.

– Сюда я добирался по крышам. Пойдём тем же путём.

– Нет! – Одна только мысль об этом внушала ей ужас. – Да стоит мне только увидеть кого-нибудь на чердаке или дереве, как я вся трясусь от страха.

– Ну хорошо. – Людвиг задумчиво щёлкнул пальцами. – Давай лучше уйдём отсюда.

Внезапно он насторожился, услышав новые звуки. Снаружи раздавался то затухающий, то вновь усиливающийся жалобный вой. Это со стороны Альп дул тёплый сухой ветер, возвестивший о своём приходе сперва несколькими лужами, а затем обрушивший на город воды Рейна.

В музыкальную комнату вместе с ним из прихожей вошёл смертельно бледный Фишер.

– Да смилуется над нами Господь! У нас здесь самый настоящий потоп! Там... там... там! – Он показал дрожащими пальцами на порог, через который уже лилась вода.

– Быстро все наверх! – закричал взявший на себя ответственность Людвиг. – Давай, Цецилия, вперёд, а вы, господин Фишер, помогите жене нести Готтфрида. Пошли, Иоганн. А ты, мамочка, возьми Карла на руки. Я схожу посмотрю, что там происходит.

Напоследок он ещё раз взглянул на портрет деда.

Свечи погасли, и Людвигу пришлось в темноте считать ступеньки лестницы. На предпоследней у него под ногами уже плескалась вода. Он кое-как добрел до кухни, снял с крюка фонарь, взял лежащее возле очага огниво, чиркнул им, вставил горящую свечу в фонарь и пошёл обратно.

В амбаре он первым делом выглянул в окно и обомлел, увидев повсюду отливающую чёрным воду. Теперь Рейн и впрямь можно было назвать безбрежным. Слева неподвижно замерла длинная цепочка огней. В такой ситуации спасателям оставалось лишь тянуть вверх руки с факелами.

Вдруг послышались громкий треск, и хруст, на несколько минут даже заглушившие гулкие удары набата.

– Что случилось? – завопила в истерике госпожа Фишер.

Её муж боязливо втянул голову в плечи.

– Обрушились два дома. У них подмыло фундамент.

– Всемилостивейший Боже, а если тут у нас...

– Людвиг! – требовательно спросила мать. – А наш дом устоит?

– Откуда мне знать, – огрызнулся Людвиг.

– Нет, скажи правду.

– Я музыкант, а не архитектор.

– Ну хорошо. – У матери явно лопнуло терпение. – Тогда я спрошу по-другому. Что бы ты делал один?

Людвиг не сразу ответил. Он долго смотрел на фонарь, потом озабоченно пошевелил губами и, наконец, сказал:

– Ну ты же сама знаешь, мамочка.

– Значит, пойдём по крышам... – Мать резко встала с туго набитого мукой мешка.

Со вбитого в балку крюка свисала связка верёвок. Людвиг размял их, проверяя на прочность.

– Они не сгнили, Цецилия. Помнишь, как мы поднимали ими твоих кукол. Давай, Цецилия, покрепче привяжи Готтфрида к спине отца, а я то же самое сделаю с Карлом... Эй, мамочка, он у тебя со спины не сползёт? Ну хорошо. Ну-ка, Иоганн, залезай ко мне на спину – и поползли. Ничего не бойся, я знаю дорогу.

Госпожа Фишер вновь жалобно запричитала, но тут словно в ответ на её жалобы снаружи раздался страшный грохот. Людвиг ловко выпрыгнул в проем со словами:

– А теперь ты, мамочка!

Он взобрался на коньковый брус, подполз по нему к дымовой трубе, схватился за край, и тут его охватил страх. Мать почти наверняка не выдержит и сорвётся, но может быть, ему удастся убедить её, что опасность не столь уж велика.

– А ну-ка прокукарекай, Иоганн!

– Чего-чего?

– Дай своим петушиным криком остальным знать, что ползать здесь ну просто одно удовольствие. Громче, Иоганн! А утром я подарю тебе целый гульден.

Через несколько минут сзади послышался срывающийся от волнения голос матери:

– Хватит дурить, Иоганн! Кончай кукарекать.

Выходит, он хоть немного успокоил её? Людвиг набрал в грудь побольше воздуха и прохрипел:

– А ну-ка хоп, как зайцы. Сейчас мы выберемся на плоскую крышу, потом, правда, придётся ещё немного проползти по коньку, но там уже не так высоко и голова не закружится.

Когда они проделали большую часть страшного пути, Людвиг передал Иоганну фонарь. Над их головами жутко завывал ветер, но вода внизу не бурлила, и уровень её заметно снизился. Над крышами складов уже торчали концы лестниц, поставленных спасателями.

Людвиг решил, что самое худшее позади. Как же он ошибся...

Выяснилось, что мать, справившись со всеми трудностями пути, не выдержала душевных тягот.

Дети спасены – остальное не важно.

Людвиг оглянулся и увидел, что мать пошатнулась и рухнула в воду. Он тут же спрыгнул вслед за ней. На секунду мелькнула мысль, что в ледяной воде матери с её лёгкими...

Но её уже вытащили сильные мужские руки, и придворный музыкант господин Филиппарт, вместе с которым Людвиг играл в бальном зале – сколько с тех пор прошло: вечность или только час? – приказал:

– Быстро ко мне, Людвиг. Мой дом недалеко отсюда.

Тут мать открыла глаза, прищурилась, ослеплённая ярким пламенем факелов, и с неподдельным ужасом в голосе воскликнула:

– Так ведь недолго и умереть, Людвиг! Твоя одежда насквозь мокрая. Немедленно сними её.

Нефе уже стоял на хорах и, услышав за спиной шаги Людвига, прижал затылок к горбу и скривил лицо в злобной ухмылке.

– Оказалось, что без меня не так-то просто обойтись. А как там у вас дела? По слухам, вы пока разместились у Филиппартов. Но они же бедны, как...

– Очень бедны. У них всего две кровати, стол, несколько стульев, шкаф...

– Да, это была весьма необычная ночь, – перебил его Нефе. – Она смягчила сердца...

Он посмотрел вниз и с наигранным пафосом закричал:

– Ты только посмотри, какие необычные люди пришли на утреннюю службу. Как сверкают и блестят их плащи. Это же участники бала-маскарада.

Служка зажёг на алтарях свечи, прикрепил факел к шесту и поднёс его к паникадилу.

– Ничего не скажешь, впечатляющая картина, Людвиг. А вот и монсеньор к нам пожаловал. Хочет сам служить искупительную мессу. Ну, конечно, ему так и так сегодня не заснуть.

Людвиг уже хотел было спуститься вниз, чтобы сесть за орган, но горбун удержал его.

– Для тебя есть приятная новость. С сегодняшнего дня твоё месячное жалованье – сто пятьдесят гульденов в месяц. Так мне сказал граф Зальм. Впрочем, твой отец также сумел извлечь пользу из «Верноподданнейшего доклада об улучшении состава придворной капеллы». Он по-прежнему будет получать свои триста гульденов. Мне же остаётся лишь сидеть рядом с тобой за органом, ибо я впал в немилость и жалованье мне снизили на целых сто пятьдесят гульденов. Если в одном месте прибавится, в другом непременно отнимется.

– Но, господин Нефе...

– Не волнуйся, мы останемся друзьями. – Горбун обнял мальчика за плечи. – Так, а теперь приготовиться. Народ уже на коленях. Смотри, как мало надо. Выстрел из мортиры, немного воска, запах ладана – больше ничего от монсеньора не требуется. Вину свою он искупил и может спокойно и дальше играть в трик-трак. Карнавал продолжается. Слышишь, как танцует и хохочет Рейн?.. Пошли к органу.

Через несколько дней после их возвращения на старую квартиру, в одну из апрельских ночей на церкви Святого Франциска вдруг зазвонил малый колокол. Значит, священники уже приступили к соборованию и душа монсеньора предстала перед Господом, который возложит на чаши весов своего правосудия и любовь к трик-траку, и бесконечные балы, и любовные похождения, и церковное службы.

Тихий звон сменили гулкие, разносившиеся по всему городу удары в большой колокол. Наконец они также смолкли, и тогда в распахнутые окна донёсся громкий цокот копыт.

– Это, дети, курьер поскакал в Вену.

За эти дни Иоганн ван Бетховен сильно сдал. Его лицо обрюзгло, голос охрип, руки дрожали.

– И что же теперь будет? – с тяжким вздохом спросила Магдалена.

– Распустят труппу Национального театра, – авторитетно заявил Людвиг. – Так мне сказал граф Зальм. Указ об этом уже давно подписан. Придворной капеллы это никак не коснётся. По слухам, новый курфюрст очень любит роскошь, как, впрочем, и его сестра французская королева Мария-Антуанетта[26]26
  Мария-Антуанетта (1755—1793) – французская королева, жена Людовика XVI, дочь австрийского императора, вдохновительница контрреволюционных заговоров и интервенции в период Великой французской революции. Была казнена.


[Закрыть].

Отец подозрительно взглянул на него и с откровенной злобой спросил:

– Ты действительно ничего не знаешь об изменениях в составе придворной капеллы?

– Нет, батюшка.

– Может, ты и не лжёшь. – Иоганн ван Бетховен начал нервно расхаживать взад-вперёд. – Но окончательную судьбу мы узнаем только после панихиды и торжественной церемонии вступления на престол нового архиепископа. Нас захлестнёт поток музыки, и тогда, Магдалена...

– О чём ты, Иоганн?

– Тогда новый правитель замурует в склепе всё, что было до него.

Дворцовые башни, равно как и стены церкви Святого Франциска, задрапированы чёрными полотнищами. Внутри справа и слева от катафалка у скамеек с пюпитрами замерли на коленях монахи-францисканцы и застыли как вкопанные гвардейцы в парадной форме. Над высокими светильниками колыхалось пламя, мимо гроба, склонив головы, бесконечной вереницей тянулись люди, прибывшие сюда со всех подвластных усопшему архиепископу земель.

После похорон во дворце на какое-то время воцарилась тишина, и лишь солнечные блики пробегали по опустевшим залам. Но вдруг в конце мая лестницы начали спешно покрывать пёстрыми коврами, а в Бонне – заново штукатурить и красить дома. На улицах развесили гирлянды, по мостовой громыхали повозки, груженные берёзовыми ветвями. Наконец в город на взмыленном коне влетел всадник с долгожданной вестью:

– За мной следует монсеньор!

Почти сразу же в Бонн въехал открытый дорожный экипаж. Сидевший в нём полный обрюзгший человек, добродушно улыбаясь, вяло помахивал рукой ликующей толпе. Это был новый курфюрст, сын эрцгерцогини Австрии Марии-Терезии[27]27
  ...сын эрцгерцогини Австрии Марии-Терезии. – Имеется в виду Иосиф II (1741—1790) – австрийский эрцгерцог с 1780 г., соправитель Марии-Терезии, император Священной Римской империи с 1765 г., сторонник политики просвещённого абсолютизма.


[Закрыть]. По слухам, ему лишь недавно исполнилось двадцать восемь лет.

В эти дни Магдалена, наверное, впервые почувствовала себя счастливой, ибо Иоганн ван Бетховен не брал в рот ни капли. Его отношение к сыну также совершенно изменилось. Они вместе ходили в церковь и вместе возвращались домой, если, конечно, Людвиг не задерживался там допоздна, просматривал вместе с господином Нефе оркестровые партии или транспонируя голоса.

В этот вечер её ждала целая гора шитья. Младшие сыновья уже спали, а Иоганн и Людвиг ещё находились во дворце, где проходил грандиозный концерт. Людвиг, правда, обещал вернуться только после полуночи, но почему так долго нет Иоганна? Она не сводила глаз со стрелки часов, и шитьё впервые не доставляло ей удовольствия. Её лицо пылало, кровь гулко стучала в висках.

Ну где же, где же Иоганн?

На рассвете Людвиг проводил врача до дверей и подержал его сумку, пока лекарь надевал перчатки.

– Она очень тяжело больна?

Пожилой доктор Рёриг, пользующийся репутацией прямодушного человека, а порой даже и грубияна, буркнул в ответ:

– Она в полной коме! Всё и впрямь произошло так, как рассказал твой отец?

– Именно так. Дома мы нашли мать лежащей без сознания в музыкальной комнате.

– Странно, очень странно. Она ни на что не жаловалась?

– Она вообще не имела такой привычки! – Своим ответом Людвиг как бы попрекнул врача.

– Дурачок ты, дурачок. Ох, пардон, я хотел сказать «господин придворный музыкант». Конечно, она никогда ни на что не жаловалась. Это делает твоей матери честь, и, уверяю тебя, любой в Бонне снимет перед ней шляпу. Но всё-таки вспомни, может быть, есть какие-то причины для столь внезапного и необъяснимого заболевания?

– Во время наводнения она упала в ледяную воду, – после недолгого раздумья сказал Людвиг.

– Ну, с тех пор прошло довольно много времени. Может, её что-то сильно встревожило?

– Нет, господин доктор, честное слово, нет.

– Ну, тогда не знаю... Спокойной ночи, Людвиг.

Мальчик долго смотрел вслед врачу, пока тот не скрылся за углом. Вдруг он понял причину заболевания. Всему виной были эти злосчастные сто пятьдесят гульденов. После падения в холодную воду она просто не могла позволить себе заболеть, так как обязана была позаботиться о детях. Теперь же жалованье Людвига делало его и Иоганна полностью независимыми от отца...

На этот раз он выпил столько акцизной водки, что рухнул как подкошенный и пересчитал головой все ступеньки. Сперва он, правда, попытался удержаться на ногах, но силы были уже не те, и он стремительно полетел вниз.

К этому времени у матери каждый вечер по непонятным причинам поднималась температура – доктор назвал болезнь «morbus diabolicus», – и Людвиг теперь старался не отходить от неё. По возвращении он всегда подробно рассказывал ей о происшедшем за день.

– Граф Вальдштейн вскоре прикажет в Вене запрячь свою карету.

Через несколько минут, показавшихся ему вечностью, мать тихо спросила:

– А кто это?

– Я же рассказывал тебе о нём.

Она согласно кивнула, но в глазах у неё застыл вопрос.

– Молодой коаудитор курфюрста, которому поручено здесь следить за порядком. Он уже получил тайные сведения о придворном оркестре. И знаешь, кто ему их дал? Только никому ни слова.

Губы на восковом лице едва шевельнулись.

– Буду... нема... как в могиле.

– Госпожа фон Бройнинг и её братья-каноники. Они дружат с графом. По слухам, господин Нефе и впрямь будет получать тысячу гульденов в месяц... А я триста.

– А что... отец сегодня на службе? – Мать настороженно подняла голову.

– У певцов сегодня дополнительная репетиция, – после короткого раздумья ответил Людвиг. – Она может продлиться ещё несколько часов.

Он деланно зевнул и с наигранной беззаботностью в голосе продолжил:

– Как же я устал! Давай поспим немного.

Он оглянулся и незаметно для матери спрятал бритву.

В один из последних мартовских дней 1785 года Людвиг забежал домой и услышал срывающийся от гнева голос доктора Рёрига:

– Вы – пропащий человек. Вы только и делаете, что пьёте. И после всего, что я вчера вам сказал... Ну-ка вон отсюда!

Отец громко икнул и заплетающимся голосом ответил:

– Я только... только хотел пропустить стаканчик за здоровье жены.

Он, шатаясь, вышел на лестницу, а Людвиг вошёл в комнату. Врач нервно расхаживал взад-вперёд.

– Как мама, господин доктор?

Врач остановился и невидящим взором уставился на Людвига. Затем он по-отечески положил ему руку на плечо:

– Людвиг, я... я был бы плохим врачом, если бы отказался от лечения, но дела твоей матери весьма неважные.

Людвиг вздрогнул, лицо его стало пепельно-серым.

– Но я могу и ошибаться. Это я так, на всякий случай...

– Сходить... за священником? – Мальчик решительно вскинул голову.

– Да, Людвиг. Пора её соборовать.

– Господина каноника нет дома, но он должен скоро вернуться. Какая у вас к нему нужда, месье Людвиг?

– Мне нужно, чтобы он совершил обряд соборования.

– Позволю себе спросить над кем? – Лакей удивлённо вскинул брови.

– Над моей матерью Магдаленой ван Бетховен. Господин каноник знает, где мы живём, – на Рейнгассе, в доме Фишеров. Только, пожалуйста, не тревожьте госпожу фон Бройнинг.

– Нет, нет, что вы, месье Людвиг, – шёпотом заверил лакей. – Впрочем, господин каноник через час уже будет на Рейнгассе. А я пока вызову служку.

Мальчик поспешил удалиться. Он шёл, не видя и не слыша ничего вокруг. В голове, как мельничные жернова, вертелись одни и те же слова: «Обряд соборования над моей матерью Магдаленой ван Бетховен... Обряд соборования над моей матерью Магдаленой ван Бетховен... Обряд соборования над моей матерью Магдаленой ван Бетховен...»

Ноги его постепенно словно налились свинцом. А куда он вообще забрёл? Неужели на толкучку? Вот одна из лавок старьёвщика, и что же перед ней выставлено?

Да это же вещи матери! Вот её красивый пеньюар, вот праздничное платье. Да кто же посмел отнести их старьёвщику? Он обернулся. Отец! Ну конечно же отец!

Он вспомнил слова доктора: «И это после всего того, что я вам вчера сказал...» Так, ясно, он воспользовался безнадёжным положением матери, залез в шкаф и...

Людвиг пощупал шелковистую ткань пеньюара. Отец решил, что матери вещи уже не понадобятся, а ведь у неё одно единственное праздничное платье.

На пороге лавки показался неопрятно одетый толстяк.

– Посмотрите, какой роскошный пеньюар, молодой человек.

– Да уж знаю. – Людвиг растянул рот в недоброй улыбке.

– Превосходный подарок для вашей матери.

– Разумеется, и платье тоже.

– А уж платье!.. – Старьёвщик в восторге даже облизнул грязные пальцы с обломанными ногтями. – Уж поверьте, молодой человек, на толкучке такие прекрасные вещи попадаются крайне редко. Вам очень повезло.

– Согласен, – кивнул Людвиг. – И сколько они стоят?

– Двадцать гульденов.

– Десять.

На толкучке даже из-за платьев матери нужно торговаться. Здесь постыдное поведение неизбежно, как и грязные тряпки и пальцы торговца. Сейчас он изобразит ужас.

– Но, молодой человек, я сам заплатил за них восемнадцать...

– Моё последнее слово: пятнадцать! Договорились? Хорошо, упакуйте и пришлите мне всё не раньше чем через два часа в дом пекаря Фишера на Рейнгассе.

– Может быть, молодой человек оставит задаток?

– Вот два штюбера. – Людвиг небрежно швырнул монеты на груду тряпья. – Меня зовут Людвиг ван Бетховен.

Старьёвщик даже вытаращил глаза от изумления:

– Выходит, вы сын...

– Того, кто продал вам эти вещи.

Уходя, Людвиг попытался вспомнить, кому он ещё давал свой адрес.

Он в раздумье остановился возле дворца. Так, правильно, это дом, где жила Элеонора, где он провёл столько прекрасных часов и где над порталом вырублена огромная каменная шляпа каноника. Никогда ещё у него не было так много свободного времени. Нужно подождать, пока из двери под каменной шляпой выйдут каноник со служкой и тогда... А пока приходится сдерживать себя и вести себя так, чтобы не выдать глазами своего горя.

Тут он вдруг увидел суетящихся возле пушек артиллеристов. Неужели курфюрст вдруг ни с того ни с сего решил устроить учения? Или они действительно откроют огонь?

Вполне можно было подождать дальнейшего развития событий. Мать уже не узнавала его, поэтому, наверное, не имело смысла стоять возле её кровати... Но ведь он никогда больше не услышит её дыхания, этих тихих хрипов, вырывающихся из её груди. Никогда его сверхчувствительный слух музыканта, сравнимый разве что со слухом какого-нибудь морского чудовища, не воспримет их... Нет, он и так слишком много потерял времени, и нужно, нужно спешить домой.

Он резко рванул с места, но резкий грохот за спиной отбросил его назад.

Над жерлами орудий сверкали молнии, от оглушительного рёва во дворце зазвенели стёкла, лёгкие Людвига словно наполнились сжатым воздухом. Земля задрожала под ногами, и тут загрохотали ещё и пушки на городских стенах.

Салют! Но в честь кого? Монсеньор не отправился в церковь, сегодня не его день рождения, и потом, без музыки, а значит, без Людвига никакое торжественное событие бы не обошлось. И уж точно смерть матери Людвига ван Бетховена не являлась поводом для траурного салюта.

После каждого выстрела канониры прочищали дула орудий, затем офицер взмахивал шпагой, и звучали новые залпы.

Но такого салюта курфюрст явно не был достоин. Такой салют могли дать только в честь короля! Но откуда здесь, в Бонне, мог взяться король? И потом, он, несомненно, сразу же бы узнал о его появлении.

Людвиг даже на всякий случай оглянулся, но вместо короля увидел городского сумасшедшего Штумфа, которого ни королевский салют, ни смерть матери – вообще ничто на свете не могло смутить. Он отбивал такт палкой, пел, орал, да ещё как орал...

А исполнял он написанное Людвигом для него сочинение. Штумф стоял, плотно зажав под мышкой ноты, и крик его был даже слышен сквозь грохот пушек.

Наконец прозвучал последний залп, и в наступившей тишине послышался чей-то тонкий, срывающийся голос:

– Тут... прибыл курьер из Версаля. Сестра монсеньора королева Мария-Антуанетта родила сына, и в честь дофина Франции был устроен салют.

– Да разве это салют, – презрительно махнул рукой Штумф, и на лице его появилось какое-то совсем уж безумное выражение. – Слишком мало пушек! Слишком мало выстрелов.

– Ты плохо считал, Штумф, – со смехом возразил ему один из прохожих. – Именно такой салют полагается давать в честь дофина.

– В честь дофина, может быть, но... – на лице Штумфа появилось подобие улыбки, он медленно снял грязную шляпу и чуть ли не до земли поклонился Людвигу, – но это не королевский салют в честь Людвига.

Люди вокруг захохотали, смуглое, изуродованное оспинами лицо мальчика исказила гримаса боли. Он повернулся и пошёл прочь.

Людвиг стоял в спальне матери и неотрывно водил рукой по её покрытому горячей испариной лбу. По дороге домой он случайно увидел, как полицейский собирается арестовать совершенно пьяного отца. Он даже подрался с ним, но в конце концов сумел избавить отца от увоза в участок. Теперь тот громко храпел на софе в музыкальной комнате.

Людвиг мельком взглянул на прорехи в куртке. Надо бы попросить Цецилию или госпожу Фишер заштопать их. Ведь мать уже никогда...

Во дворе братья играли с Готтфридом Фишером. Они раскачивали его на качелях так, чтобы он каждый раз успевал толкнуть ногой крышу курятника. Они уже забыли о бессмысленно мычащем отце, которого Людвиг кое-как втащил в дом, и ничего не знали о предстоящем визите каноника. Потом можно будет позвать их наверх, пусть помолятся, пока священник совершит обряд соборования. А пока пусть веселятся.

Он вдруг задрожал, по коже точно пробежал озноб. Каким же одиноким он чувствовал себя, и это одиночество холодом обжигало его. Что проку от высокой должности и золотой шпаги? Всё оказалось совершенно бессмысленным. Он ничего не сможет изменить, ибо он сын пьяницы и лицо его и фигура отмечены каиновой печатью...

– Людвиг ван Бетховен!

– Да?

Кто-то позвал его. Только вот кто? Здесь, в спальне, кроме едва дышащей матери, никого не было. Наверное, он ослышался.

Вот уже за окном начался закат. Вскоре солнце скроется за холмами на противоположном берегу огромной сверкающей реки. От порывов вечернего ветра зашуршали ветки деревьев...

– Я здесь!

Он вновь оглянулся. Кто, кто его звал? Вдруг он всё понял.

Нечто неведомое подошло к нему и с улыбкой встало рядом. Слова его звучали тише, чем шелест ветра, и было непонятно, с приказом или посланием оно обращается к нему. Во всём есть свой смысл: и в том, что ты сын пьяницы, и в твоём смуглом, с крупными оспинами лице, и даже в каиновой печати. И не будет тебе приюта на земле! Но ты не только отверженный, ты ещё и посланец.

Заходящее солнце словно брызнуло пламенем, вечерний ветер завыл, к этим звукам почему-то примешался шум орлиных крыльев, и всё вместе воспринималось Людвигом теперь как музыка.

Это была очень печальная музыка. У него даже выступили слёзы на глазах, но одновременно она несла в себе огромный заряд утешения. Тут он внезапно где-то за порогом мыслимого и сущего увидел растянутые золотые и тёмные нити, которых никак нельзя было коснуться. Послышался глухой гул фанфар, похожий на стуки в ворота тайной обители жизни и смерти. К ним присоединились кларнет и фагот, затрубили трубы и, наконец, одиноко, величественно заиграла скрипка. Музыка сверкнула нестерпимым блеском, и он закрыл лицо руками.

– Людвиг.

Голос словно прозвучал из потустороннего мира. Он встал на колени перед кроватью, и сердце бешено затрепыхалось в груди, когда мать протянула к нему руку.

– Мама, ты узнаешь меня?

Она удивлённо вскинула брови и с неодобрением в голосе спросила:

– А... почему... я... не должна узнать тебя?

Незаметно вошедший в комнату доктор Рёриг сильной рукой отодвинул Людвига в сторону, долго стоял, склонившись над кроватью, а потом воскликнул:

– Беги отзывай священника. Мать будет жить, и, надеюсь, долго. Свершилось чудо. Истинное чудо, не будь я доктор медицины Иоганн Непомук Рёриг.