Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

Громко распевая арию, он спустился во двор, а в комнату, запыхавшись, вбежала Цецилия Фишер.

– Людвиг, ты, оказывается, будешь играть в большом концерте, и не где-нибудь, а в Кельне. Вон там, на рояле...

– Что? Неужели отец...

Он выхватил из рук Цецилии, к этому времени ставшей красивой стройной девушкой, свиток и развернул его. Оказалось, что это несколько афиш.

– A-ver-tissement.

– Это по-французски, Людвиг, – рассмеялась Цецилия. – Означает «Объявление».

– «26 марта года 1778 в зале Музыкальной академии на Штернгассе придворный хорист Бетховен...»

– О-о-о! – уважительно протянула Цецилия и даже приложила палец ко рту. – Какими жирными буквами напечатано имя твоего отца. Надеюсь, твоё когда-нибудь будет так же известно, Людвиг.

– Моё?.. – Он продолжил чтение: – «...имеют честь представить двух юных музыкантов, а именно: придворную певицу мадемуазель Авердонк и своего шестилетнего сына. Первая порадует почтеннейшую публику различными красиво звучащими ариями, второй – игрой на фортепьяно, которой он уже имел честь доставить удовольствие всему двору».

– Слушай, а почему у вас целый день только и слышно: Моцарт, Моцарт? Что вы так с ним носитесь?

Вместо ответа Людвиг сел за рояль, и его судорожная игра сильно напоминала пляску святого Вита.

– Людвиг! Что ты играешь?

Он хищно оскалил зубы:

– Новую часть моей новой сонаты... Пусть этот Моцарт завидует!

Звонили утренние колокола, но у Фишеров в пекарне уже целый час кипела работа. Постепенно Рейнгассе почти вся пробудилась, и за окнами слышны были свежие и бодрые голоса отдохнувших за ночь людей. Занимавшийся день обещал быть погожим и светлым.

Откашлявшись, Магдалена долго рассматривала платок, который до того плотно прижимала к губам. На нём вновь появились пятна крови. Она была очень недовольна собой и своим состоянием. В конце концов, как хозяйка дома и мать, она должна в любом случае выполнять свои обязанности.

Тут в прихожей зазвучали шаги. Так тяжело Людвиг ещё никогда не ступал.

– Доброе утро, мама.

Она сразу поняла: случилось что-то неладное.

– Откуда ты?

– Как откуда? Из Кёльна.

– А где отец?

– Наверное, в Кельне. Да, точно, он ещё там. Ведь он так и не проехал мимо нас с Элен.

– А вы?..

– А мы пешком.

– А концерт?

– Кто слышал об Элен Авердонк? – Он презрительно усмехнулся. – А уж тем более обо мне, я же не Моцарт. В зале почти никого не было, Элен хоть немного похлопали, а мне... ну разве две дамы, им просто стало жаль меня. Но ни одна из них не поцеловала меня, хотя играл я неплохо. Но ведь я же, в отличие от Моцарта, настоящий урод...

– Ну, хватит себе это внушать!

– Внушать? – Его голос сорвался. – Да батюшка в Кельне прямо заявил, что из-за моего уродства концерт был сорван. Ну, всё ясно, пианиста из меня не выйдет. Буду играть на органе, сидеть на верхних хорах, где меня, как сказал батюшка, увидит только Бог в наказание за то, что создал такого уродливого гнома. И вот пока мы ждали батюшку, взяли да и зашли в собор. Как же там внутри красиво! Там должна звучать особая музыка – величественная и торжественная. Как жаль, что я не Моцарт, Руст или Стамиц, я бы написал именно такую музыку. Она разливалась бы по всем этим боковым приделам.

– Ну, хорошо, а где мадемуазель Авердонк?

– Я отвёл её домой. – Он с сожалением покачал головой. – Уже взрослая девушка, а боится привидений. Пришлось её взять за руку. А вообще-то мы по дороге очень подружились. – Усталость давала о себе знать, он пошатнулся и проговорил заплетающимся языком: – А лучше я стану пекарем. Какой из меня Моцарт? Зачем мне все эти концерты и аплодисменты?

– Бельдербуш.

Канцлер оторвал взгляд от разложенных на подоконнике строительных планов.

– Да, монсеньор?..

В хриплом голосе курфюрста явственно звучал гнев, но канцлер знал, что он нарочно распаляет себя.

– Если бы вы и ваш единомышленник граф Фюрстенберг в Мюнстере знали, что каждое утро, открыв глаза, я проклинаю вас, ибо вы умудряетесь три раза прокрутить каждый штюбер[6]6
  Мелкая монета в рейнских княжествах.


[Закрыть], полученный от вашего курфюрста. Но злость эта улучшает аппетит лучше любых лекарств и потому, – тут курфюрст откашлялся, – я не только прощаю вас, но и поминаю ваши имена, когда молюсь, отходя ко сну. Как бы я хотел убежать от вас, но куда? Соборный капитул в Кельне отнюдь не радует мой взор, а бюргерство там по традиции преисполнено вольнодумства.

– Это ошибка, монсеньор. – Канцлер отрицательно покачал головой. – Там всё чаще и чаще слышишь прекрасные слова: «Под епископским посохом живётся неплохо».

– Да вы мне этот посох оставили, чтобы грызть его.

– Прикажете, монсеньор, чтобы я позвонил? – Канцлер подошёл к витому шнуру со звонком.

– И дальше?

– Ну, например, можно приказать запрячь золотую парадную карету вашего благочестивого предшественника. Монсеньор могли бы, подобно курфюрсту Августу Баварскому, проезжая по горшечному базару, бить посуду, а затем швырять золотые дукаты разъярённым торговкам? Или же мне заказать на завтрашнюю утреннюю трапезу пирог, из которого выпрыгнет карлик? – В голосе канцлера зазвучали серьёзные нотки. – Монсеньор, для любого князя были и есть сотни возможностей разорить государственную казну. Гораздо труднее пополнить её обычными методами. – Он замолчал на мгновение, а потом не без колебаний продолжил: – Я имею в виду акцизы и таможенные сборы. Но ведь есть ещё и лотерея. Я о ней позаботился. – Он показал на строительный чертёж: – Разумеется, можно, ко всему прочему, по испытанной методике захватить где-нибудь по соседству пару-другую сотен крестьян и продать их как солдат куда-нибудь за границу. Уж не знаю, будет ли тогда счастлив совестливый государь, но народ, бесспорно, нет.

– Вам хорошо говорить, – недоверчиво пробурчал курфюрст. – Всё, видите ли, для и ради народа. Звучит вроде бы хорошо, но, когда руководствуешься мнением Людовика XIV: «Государство – это я»[7]7
  ...мнением Людовика XIV: «Государство – это я»... — Людовик XIV (1638—1715) – французский король с 1643 г. Его правление – апогей французского абсолютизма. Легенда приписывает ему это изречение.


[Закрыть], – получаешь гораздо больший доход.

– Безусловно, монсеньор, но одновременно – это горючий материал, и лучший пример тому – Франция, где короли содержали в Оленьих садах двенадцатилетних и четырнадцатилетних девочек для услады себя и своих придворных. Только слепец не видит, что рано или поздно там непременно произойдёт взрыв.

– Так ли уж непременно, Бельдербуш?

– Да, монсеньор. Слишком уж там перевесила одна из чаш весов. Народ крайне недоволен высокомерием и тяготами, наложенными на него дворянством, к которому я, правда, сам принадлежу.

– Ну вы, граф, какой-то ненастоящий дворянин, прямо-таки друг презренного сословия, настоящий мятежник.

– Сожалею, монсеньор, – граф Бельдербуш с улыбкой поклонился, – но для меня в этих словах нет ничего оскорбительного. Я действительно не вижу разницы между людьми.

– Вам следовало выбрать другую профессию, Бельдербуш. – Курфюрст тяжело откинулся на спинку кресла. – Стать, к примеру, проповедником.

– Вряд ли, монсеньор.

– Истинно так, – громко рассмеялся архиепископ, – ибо после первой же проповеди вас сразу же лишили бы сана. Но может быть, вам лучше подыскать место при дворе вашего и Фюрстенберга тайного кумира Фридриха II[8]8
  Фридрих II (1712—1786) – прусский король с 1740 г., крупный полководец, в результате его завоевательной политики территория Пруссии почти удвоилась.


[Закрыть]? Говорите смело.

– Такое признание не соответствовало бы ни действительному положению вещей, ни моей любви к истине, в которой у монсеньора, надеюсь, нет оснований сомневаться. У короля Пруссии есть много прекрасных высказываний, я же помню лишь одно: «Государь есть первый слуга своего государства». А что такое государство, монсеньор, как не народ. Но разве Фридрих, подражая Версалю, построил Сан-Сусси лишь из желания быть первым слугой своему народу? Разве он поэтому вёл войны, губил своих солдат, заставляя проливать слёзы их матерей, жён и невест? Воинственный государь – наихудший слуга своему народу. Правда, благодаря одержанным победам его казна пополнилась на семьдесят миллионов талеров...

– Бельдербуш! У вас надёжные источники?

– Абсолютно надёжные, монсеньор. Можно даже точно вычислить, сколько талеров принёс ему каждый из убитых и изувеченных солдат...

– Семьдесят миллионов талеров! – Курфюрст больше не слушал, поражённый величиной суммы. – Да я по сравнению с ним беден, как церковная мышь, да к тому же ещё весь в долгах!

– Вы далеко не так бедны, и потому позволю обратить ваше внимание на чертежи. Здесь предполагается разместить зал для балов-маскарадов, а за ним зрительный зал и сцену нового придворного театра. Архитектор надворный советник Ром приложил все усилия, но, увы, помещение получилось довольно тесным и низким. Но к счастью, Фюрстенберг недавно познакомился с месье Гросманом, другом некоего Готхольда Эфраима Лессинга[9]9
  Лессинг Готхольд Эфраим (1729—1781) – немецкий драматург, теоретик искусства и литературы, критик, основоположник немецкой классической литературы.


[Закрыть].

– Это ещё кто такие?

– Первый – директор театра, второй – выходец из новой бюргерской среды, которая уже начала вытеснять старую. С государственной точки зрения было бы полнейшим безумием отрицать это. Он драматург, истинно немецкий драматург, желающий избавить сцены наших театров от заполнивших их иностранных пьес. Гамбург уже привлёк его, равно как Маннгейм и Гота. Так чем же мы хуже герцога Готского и курфюрста Маннгеймского?

– Говорите конкретнее, чего вы от меня хотите?

– Помочь Лессингу, человеку из нового, ещё только зарождающегося мира, осуществить свои мечты, ибо они воистину достойны князя... И потом, это никак не сопряжено с войнами и кровопролитием.

– Вообще-то как архиепископу мне не подобает произносить бранные слова. – Макс Фридрих тяжело вздохнул, – но тем не менее, чёрт побери, я даю своё согласие! У вас прямо-таки дьявольское умение убеждать.

Канцлер наклонился и поцеловал руку курфюрста.

Через несколько месяцев Людвиг уже стоял за прилавком и очень злился из-за отсутствия покупателей. Он подсчитал жалкие доходы – три штюбера за белую муку, два – за дрожжи – и понял, что мастер Фишер поднимет его на смех.

Разумеется, всему виной была погода. В отблеске свечей отчётливо были видны бьющие по стёклам сверкающие струи дождя.

К тому же лавка скоро закрывалась, и Людвигу предстояло провести омерзительный вечер в обществе господина директора театра Гросмана, его жены, мадемуазель Флиттнер и всех прочих, кого Бетховены, по выражению отца, «имели честь пригласить к себе домой».

Одновременно со звоном колокольчика распахнулась дверь, и внутрь вошёл человек в низко надвинутой на лоб шляпе. Под мышкой он держал футляр для скрипки.

– Чего изволите? – Людвиг чуть поклонился и выжидательно посмотрел на него.

– Выходит, мой племянник прислуживает в кондитерской лавке. – Незнакомец широко улыбнулся в ответ. – Ты ещё хоть помнишь меня, Людвиг?

– Дядюшка Франц!

– Ты смотри-ка, а ведь столько лет прошло. – Ровантини стряхнул со шляпы капли дождя. – Надеюсь, дедушку ты тоже не забыл?

– Как можно!

– Скажи мне, пекарь или кондитер, могу я у вас переночевать?

– Конечно. У нас, правда, сегодня гости и вся мебель переставлена, но ты можешь спать со мной.

– Да хоть под твоей кроватью. – Ровантини широко зевнул. – Эта проклятая почтовая карета перемолола мне все кости, как мельница. И потом, я здорово проголодался. Этот торт съедобен?

– Да мы его ко двору курфюрста поставляем! Один, два куска?

– Не меньше трёх, но режь покрупнее, старый мошенник.

Людвиг с церемонным поклоном поставил тарелку на боковой столик и, чуть разжимая губы, произнёс:

– Шесть грошей.

– Сколько? Да ты настоящий разбойник. Ты, случайно, не прячешь за спиной пистолет?

– Дай я тебе вкратце всё объясню, дядюшка Франц, – довольно улыбнулся Людвиг. – Я замещаю здесь мастера Фишера и уж никак не могу его обделить. Приходится тебя немного пощипать. Может, ты ещё и хлеб купишь?

– Нет, хлеб можно каждый день есть. Остаток торта мы возьмём домой. Запакуй мне ещё два пакета сладостей для твоих братьев, так примерно на талер.

– Дядюшка Франц!

– Хороший я клиент, правда? – Он весело подмигнул Людвигу. – Жаль, что с нами больше нет твоего деда. Он бы точно дал тебе дукат. Ладно, скажи, ты не бросил музыку? Мать как-то писала мне, что ты твёрдо намерен это сделать.

– Да нет, не получается, – после недолгих раздумий ответил Людвиг. – Сейчас я учусь играть на органе у монаха-францисканца Вилибальда Коха. Но мне он не нравится.

– Тут я могу помочь. В труппе Гросмана есть превосходный органист Христиан Готтлиб Нефе. Я с ним познакомился в Дрездене. Правда, у него мозги набекрень. Думаешь, в Лейпциге он изучал музыку? Ничего подобного, – юриспруденцию. Когда в священных стенах тамошнего университета обсуждался вопрос: «Вправе ли отец лишить сына наследства, если тот посвятил себя сцене?» – сей горбатый демон ответил отрицательно, и у профессоров от ужаса парики съехали набок. Он, как и ты, – от горшка два вершка, и жена держит его в ежовых рукавицах, но как органист он – гигант. Месяца через два-три, а может, раньше он точно будет здесь.

– А ты сколько у нас пробудешь, дядюшка Франц?

– Я устроился скрипачом в Национальный театр.

– Дядюшка Франц! – Красновато-смуглое лицо Людвига ещё потемнело от радости.

– Вот только коклюш меня донимает. – Ровантини гулко закашлялся. – А как мать себя чувствует?

– Да неважно.

– В семье Кеверих коклюш передаётся по наследству, – с издёвкой произнёс Ровантини и в подтверждение своих слов несколько раз кивнул. – Слушай, давай заманим ещё нескольких покупателей.

Он распахнул дверь и выглянул наружу.

– Дождь перестал, и люди вышли на улицу. Дай-ка я изображу крысолова из Гамельна[10]10
  ...крысолова из Гамельна. – Имеется в виду бродячий музыкант из старинной немецкой легенды, впервые пересказанной братьями Гримм. Играя на дудочке, он увёл из города Гамельна всех мышей и крыс и утопил их в реке Везер и тем самым спас детей.


[Закрыть]. – Он с удовольствием втянул в себя влажный воздух, приложил к плечу скрипку и наклонил голову.

Через несколько минут Людвиг восторженно воскликнул:

– Как здорово! Что ты сейчас играл, дядюшка Франц?

– Концерт ля мажор Моцарта. Какой же ты всё-таки варвар!

Людвиг конвульсивно дёрнулся. Он вдруг почувствовал неприязнь и даже вражду к Ровантини. И если уж быть до конца справедливым, к этой музыке тоже...

Явно привлечённая звуками, в лавку вошла женщина и купила хлеба. Следом тут же появилась новая покупательница, затем ещё одна.

Наконец на какое-то мгновение они остались одни.

– Дядюшка Франц!..

– Чего тебе опять? – недовольный тем, что ему помешали играть, откликнулся Ровантини.

– Это такая музыка, она словно с неба льётся... А мы под неё хлеб и сайки продаём, звеним штюберами и грошами...

– Ты прав, Людвиг. – Ровантини тут же прекратил играть. – Можешь меня теперь тоже назвать варваром. Но знаешь, стоит мне извлечь из скрипки первые звуки, как я забываю обо всём на свете. А тут ещё жар. Он у меня каждый вечер. – Он со свистом рассёк воздух смычком. – Но я хотел заманить к тебе в лавку ещё несколько жирных крыс и мышей. И я не просто сыграю, но ещё и спою, ибо это моё собственное сочинение.

Новый приступ кашля сотряс его тело, лоб покрылся бисеринками пота, щёки запали. Он прочистил горло и чуть дрогнувшим голосом сказал:

– Текст написал поэт Хёльти в день, когда врач вынес ему приговор. Вскоре он умер от чахотки. Внимание, Людвиг, приготовь свои жалкие остатки хлеба и булок.

Грустные глаза скрипача вновь засверкали. Он рывком поднял скрипку к подбородку и запел:

 
Так рассыплем розы по дороге
и забудем грусти и печали!
Больно уж короткий срок
жизни нам отпущен.
Весенней пляской упоён,
сегодня юноша резвится...
 

Ровантини прошёлся вокруг лавки танцующей походкой.

 
Ну, а завтра ветер
цветы треплет на его могиле.
 

– Ты только посмотри, Людвиг, они же сюда валом повалили.

По его лицу расплылась довольная улыбка.

Свечи они не зажигали. Ветер разогнал тучи, и из окон открывалась великолепная картина звёздной ночи. На небосводе появилась луна, залившая крыши молочно-белым светом и окутавшая мансарды таинственно мерцающим покровом. В окне отчётливо выделялись две тени – большая и маленькая.

– Почему ты вдруг так погрустнел, дядюшка Франц? Может, у тебя несчастная любовь?

– Что ты об этом знаешь?

– Я? Да меня уже сосватали за Цецилию Фишер, но я вообще не хочу жениться. Я ведь урод, и ни одна женщина не сможет меня полюбить.

Ровантини искоса взглянул на мальчика. Лунный свет паутиной оплёл его покрытый оспинами лоб и упрямо сжатый рот. Над головой его маленького друга, изливавшего ему сейчас душу, словно возник ореол одиночества.

Тут Ровантини сам ощутил странное беспокойство, будто вот-вот должно было произойти какое-то очень важное событие. Он вспомнил людей, на чьих щеках в преддверии смерти выступали красные пятна. А сами они ещё ни о чём не догадывались.

Нет, у него всё же совсем другой случай. Смерть пока ещё вроде бы обходит его стороной. Из соседней комнаты донеслись голоса и похожий на звон серебряных колокольчиков девичий смех. Стоит ли ему сейчас говорить с Людвигом об одолевавших его страстях. Вряд ли мальчик что-либо поймёт.

– Пойми, Людвиг, не важно, красивы мы или уродливы, – женщины всё равно будут нас любить, а без любви к ним ничего великого не свершить.

– Значит, ты влюблён? – Людвиг хитро подмигнул ему.

– С чего ты взял?

– Но ведь ты прекрасно играл на скрипке.

– Это было просто жалкое пиликанье. Если бы я любил кого-нибудь...

Тут из-за стены послышался громкий голос Иоганна ван Бетховена:

– Эй, Карл! А ну-ка порадуй наших гостей своими скромными талантами!

– Ишь ты, скромные таланты! – недовольно пробормотал Людвиг. – А ведь Карл во всех отношениях лучшая лошадь в его конюшне.

– А ты?

– Я – нет, меня даже больше не показывают гостям.

Карл играл не требующую слишком больших усилий сонатину. Ровантини чуть приоткрыл дверь, и в комнату сразу же проник луч света, хотя от гостиной их отделяло ещё одно помещение.

– Да это же преступление! – через несколько минут возмущённо воскликнул Ровантини. – Нельзя детей дрессировать!

Тут послышались аплодисменты, и какая-то женщина жеманным голосом сказала:

– Второй Моцарт.

– Ну и невежда! – рассмеялся Ровантини. – Моцарт был настоящим чудом!

– Был?

– Конечно. Его время прошло. Он блистал, когда с сестрой гастролировал в Вене, Брюсселе, Лондоне, Швейцарии и Италии. Сейчас он просто придворный органист архиепископа Зальцбургского. О каком чуде может идти речь, когда он сидит за одним столом с челядью.

– Ты ведь прежде играл его музыку? – осторожно спросил Людвиг, стараясь не выдать своего удовлетворения услышанным.

– Именно так. У меня с собой даже есть клавир. Ля мажор – концерт для скрипки с оркестром. – Ровантини начал рыться в своём багаже. – Трудно что-либо найти в таком хаосе... Но тебе повезло. Вот он. Посмотри, сумеешь ли ты сыграть его. Но как же я проголодался. От плохой музыки – хороший аппетит. Поэтому мой желудок – самый лучший рецензент.

Людвиг разложил ноты на озарённом лунным светом подоконнике и по буквам произнёс название первой части концерта:

– Алл... аллегро аперто. Что это значит?

– Аллегро означает «радостно», а аперто – «открытый». Значит, радостно и открыто...

Голова мальчика с всклокоченной чёрной шевелюрой заметалась над листками. Он сыграл первый аккорд, обозначил левой рукой шестнадцатую долю сопровождения и выбил пальцами правой руки стаккато.

– Ты, я вижу, зря времени не терял, – удовлетворённо произнёс Ровантини.

Через несколько минут Людвиге наслаждением потёр руки.

– Отлично! Всё отлично, дядюшка Франц.

– Что именно отлично, дьяволёнок?

– То, что меня сослали сегодня сюда и что ты оказался рядом со мной. Нам не нужно ни перед кем притворяться, нам вообще никто не нужен.

– А ну тише! – Ровантини резко вскинул руку.

Кто-то сочным мужским баритоном произнёс:

– У нас богатый выбор опер и спектаклей, и потому актёры и музыканты могут не беспокоиться. Мы будем устраивать концерты как духовной, так и светской музыки.

– Директор театра Гросман, – прошептал Ровантини.

– Насколько я слышал, – подобострастно заметил Иоганн ван Бетховен, – наидрагоценнейшей жемчужиной труппы станет мадемуазель Фридерика Флиттнер.

– Я?.. – за спиной вновь будто зазвенел колокольчик.

– Да, дитя моё, – солидно проговорил Гросман, – хотя ты и моя падчерица, но господин Бетховен совершенно прав. Однако титул юной королевы нужно уметь носить с достоинством, иначе какой-нибудь принц оспорит его у тебя. А такового долго ждать не придётся. Я имею в виду весьма одарённого скрипача Франца Ровантини.

Тут Иоганн ван Бетховен вновь поспешил вмешаться в разговор:

– Ровантини? Он ещё несколько лет тому назад подвизался в нашем придворном театре на довольно скромной должности, и его игра на скрипке...

– Господин ван Бетховен, – перебил его Гросман, – он музыкант высочайшего класса. Я недавно слушал его в Дрезденской академии. Его называют вторым Тартини[11]11
  Тартини Джузеппе (1692—1770) – итальянский скрипач, композитор, музыкальный теоретик, глава падуанской скрипичной школы.


[Закрыть]!

– Тартини! – в очередной раз зазвенел серебряный колокольчик. – Это же такой урод. Я как-то видела его портрет – толстый нос и выпученные глаза. Мне даже страшно стало.

– Что ты такое говоришь, дитя моё? Впрочем, вы скоро сами во всём убедитесь, господин ван Бетховен. Ровантини очень скоро будет здесь.

Ровантини молча потряс увесистым кулаком.

– А он уже здесь, – со смехом заявила Магдалена.

– Уже в Бонне.

– Ближе. Он в двух комнатах отсюда, – помедлив, ответила она. – Он же мой кузен.

Послышался звон разбитого стекла и успокаивающий голос Магдалены:

– Ничего страшного, ущерб невелик, и потом, посуда бьётся к счастью. Правда, мадемуазель Флиттнер, говорят, что пролитое красное вино к слезам, но если выдался такой радостный повод...

– Верно, – немедленно откликнулся звонкий голосок, – и теперь пусть этот Ровантини-Тартини наконец предстанет перед нами. В конце концов, он же всё это учинил.

Послышался звук передвигаемых стульев.

– Я сейчас отведу вас туда. Только возьмите с собой свечи. Они там с моим сыном сидят в кромешной тьме.

Через несколько минут дверь распахнулась.

– Франц!..

Чуть колеблемое лёгким ветерком пламя свечи высветило стоявшего на пороге Ровантини. Он с такой невыразимой тоской взглянул на юное создание, что у той на мгновение болезненно защемило сердце. Но тут глаза его внезапно засверкали, и девушка поразилась происшедшей в нём перемене. Он же смотрел на неё, как на чудо. Ровантини твёрдо знал, что никогда не встречался с ней и тем не менее был убеждён, что она уже давно вошла в его жизнь.

На вид ей было не более восемнадцати – нежный бутон, обещавший со временем стать поразительно красивым цветком. Серебристого цвета платье как нельзя лучше подходило к звенящим звукам её голоса, и вообще вся она с её глубокими тёмными глазами и чёрными волосами, казалось, была оправлена в серебро.

– Желаете, чтобы я сыграл? – Он даже не узнал собственного голоса. – Вам стоит только приказать...

Они с радостью отвели его в музыкальную комнату, но затем он вернулся за скрипкой.

– Людвиг, сын мрака, где ты прячешься? – После яркого света глаза не сразу привыкли к темноте, и он был вынужден пробираться на ощупь.

– Здесь! – Из-за огромного сундука высунулась взлохмаченная голова.

– Пойдём со мной.

– Нет.

– Ах ты, таракан запечный. Тогда скажи, что мне сыграть?

– Для Фрици? – хрипло выдавил Людвиг. – Я бы предложил один из концертов Моцарта.

– Да? А это мысль.

Ровантини взял с подоконника ноты и поспешно выбежал из комнаты.

Людвиг медленно подошёл к окну и замер возле него в своей любимой позе, опершись подбородком на ладони.

Скрипка была хорошо настроена, но сам дядюшка Франц оказался вдруг далеко не на высоте. Квинта у него получилась нечистой, он взял слишком высоко, а до мажор, наоборот, надо было взять чуть ниже.

Тут отец заговорил так, будто бы именно он породил и воспитал дядюшку Франца:

– Я с гордостью бы согласился подыграть тебе, но, увы, я не могу разобрать написанные тобой ноты.

Тут вновь заговорил Гросман:

– Попробуй, Фрици.

Людвиг даже поморщился – таким испуганным был голос Фрици:

– Чтобы я аккомпанировала такому выдающемуся музыканту, как господин Ровантини? Да у меня будут пальцы дрожать.

Людвиг сам не понял, что подвигло его на такой поступок, но все присутствующие оторопели, когда маленький уродливый демон пулей влетел в музыкальную комнату и подбежал к роялю.

– Я буду тебе аккомпанировать.

– Ты? Приму висту[12]12
  Прима – для фортепьянной пьесы в четыре руки обозначение более высокой партии (ит.).


[Закрыть]? Прямо с листа?

– Ты готов? – Людвиг упрямо затряс головой. – Тогда аллегро аперто.

Он сыграл первый аккорд, быстро сменяя звуки.

– Ну и лицемер же ты, Людвиг. – Ровантини чуть наклонился к нему. – Неужели ты выдержишь такой темп?

Людвиг недобро прищурился в ответ:

– Я-то да, а вот насчёт тебя не уверен.

Атака[13]13
  Переход к следующей части сразу, без остановки (ит.).


[Закрыть].

Он торжественно исполнил вместе с Ровантини короткую, замедленную часть интродукции и вдруг срывающимся голосом воскликнул:

– Аллегро аперто! Но теперь и для скрипки тоже.

В его глазах засверкали весёлые огоньки-звёздочки. Они как бы поплыли к небу, куда, неистово водя смычком, устремился и дядюшка Франц. Как же он играл! Такого ритма старый неуклюжий рояль попросту не мог выдержать. А ведь из этого грубо сколоченного ящика следовало извлечь ещё дуо– и триосонаты. Но как? Об этом он поразмыслит потом.

Пока же у него не было времени. Франц играл для Фрици и, если уж до конца быть честным, для Моцарта. Ему явно не хотелось губить произведение того, кто теперь вынужден сидеть за одним столом с челядью. Зачем причинять ему новые страдания?

После каденции[14]14
  Каденция, каданс – гармонический или мелодический оборот, завершающий музыкальное произведение (ит.).


[Закрыть] он взял последний аккорд и на минуту замер, не убирая рук и как бы паря над клавишами, а потом резко повернулся, тряхнув всклокоченными волосами. Неужели так можно сыграть на единственной скрипке? Таких двойных нот и флажолётных звуков он ещё никогда не слышал! Дядюшка Франц чуть приоткрыл глаза, но взгляд его был по-прежнему устремлён куда-то в неведомые дали.

Гости разошлись, и Ровантини с Людвигом смогли наконец раздеться.

Они задули свечи, и комната погрузилась в кромешную тьму. Людвиг долго ворочался и потом решил притвориться спящим. Он глубоко и ровно дышал и уже почти было заснул, как вдруг дядюшка Франц надрывно закашлял, а затем громко застонал.

– Дядюшка Франц, почему ты так неподобающе вёл себя по отношению к Фрици? – Людвиг опёрся на локти и весь словно изготовился к атаке. – Ведь она такая милая. И к тебе она тоже со всей душой...

– Она ко мне?..

– Ну конечно, и ты к ней тоже. Меня вы не обманете. Из вас вышла бы отличная пара. А ты даже не посмотрел на неё, когда на прощанье она протянула тебе руку. Ну ничего, я завтра схожу к ней и всё улажу.

– Людвиг!.. – В голосе Ровантини отчётливо слышались тоска и отчаяние. – Пойми, я неизлечимо болен чахоткой. Если я её хоть пальцем трону, она может умереть. А меня ждёт... крышка гроба.

На следующий день за обеденным столом царило молчание, так как Иоганн ван Бетховен не пришёл домой. Людвиг также на какое-то время пропал, но вскоре на лестнице послышались его шаги.

Он с грохотом ворвался в музыкальную комнату, где уже не осталось ни малейших следов пребывания гостей, и прямо с порога закричал:

– Что играешь, дядюшка Франц?

– Чакону Баха.

– А что это?

– Пассаж из партиты для соло на скрипке.

Ровантини медленно накапал себе лекарство в стакан с водой, считая вслух:

– Одна, две... шесть, семь. Сколько звёзд в планетной системе, столько и капель. Какая глупость!

Он выпил стакан до дна и с отвращением отставил его в сторону.

– Целый дукат стоил мне этот вонючий териак. Эти мошенники врачи только наживаются на мне.

– Конечно, профессия могильщика куда почётнее, – понимающе кивнул Людвиг. – Поэтому я решил выбрать именно её.

– Что?..

– И потом, как только будут вырыты две могилы, я смогу исполнить траурный марш.

– Какие ещё могилы? – замер в недоумении Ровантини.

– Для тебя и Фрици. Вот письмо от неё.

Ровантини дрожащим голосом прочёл:

– «Людвиг мне всё сказал. Я до смерти огорчена и одновременно безмерно счастлива. Фридерика». Что ты ей сказал?

– Всю правду, и теперь она тоже хочет умереть. Не помнишь, сколько стоит труд двух могильщиков и похоронная музыка?

– Ах ты, алчный демон! – завопил Ровантини. – Ты от могильщика даже штюбера не получишь. Ибо теперь я хочу жить, ведь это, – он с силой хлопнул письмом по колену, – сильнее, чем смерть!

Он распахнул окно и вышвырнул во двор флакон с лекарствами, вызвав громкое кудахтанье испуганных кур.

– Превосходно! Я даже готов купить у Фишеров петуха и принести его в жертву богу – покровителю всех лекарей Эскулапу. Ибо, клянусь им, я здоров! Ведь эту девушку я люблю ещё больше, чем тебя – Амура, жаждущего могильщиков. Эх ты, исчадие ада...

Он несколько раз прошёлся взад-вперёд по комнате и ласково потрепал Людвига по голове.

– К игре на скрипке ты пригоден, правда, не более, чем мартовский кот, но тем не менее я буду давать тебе уроки, мой маленький и лучший друг. Я тут задумал один шансон[15]15
  Шансон – в данном случае эпическая поэма французского средневековья, исполняемая под аккомпанемент скрипки.


[Закрыть] и хочу исполнить также сонату соль минор Тартини, ту самую, с дьявольской трелью[16]16
  ...ту самую, с дьявольской трелью. — Имеется в виду знаменитая соната Тартини «Дьявольская трель».


[Закрыть].

– С чем?

– Разве ты ничего не знаешь о ней? Тогда слушай внимательно. Как-то ночью Тартини услышал странную музыку, а затем к нему вошёл дьявол со скрипкой у подбородка и, сверкая глазами, сказал: «Это моя музыка, и такой трели тебе никогда не исполнить». Тартини проснулся и тут же записал несколько нот сонаты и этой самой трели. Пошли.

– Куда?

– Со мной.

Упражнения потребовали значительных усилий. После игры лицо Ровантини сделалось бледным как мел, на лбу выступили крупные капли пота, из правого уголка рта потекла кровь. Она стекала на подбородок медленно и неотвратимо, словно воплощая собой рок.

– Разве я плохо играл, Людвиг? Нет, действительно, какие только силы не открыла во мне эта хрупкая девушка!

Людвиг почувствовал, что больше не может. Любовь одна не в состоянии преодолеть эту страшную болезнь. Чтобы хоть немного отвлечься, он спросил:

– А кто будет аккомпанировать тебе на концерте?

– Нефе... – Ровантини хлопнул себя по лбу. – Он сегодня рано утром приехал в почтовой карете и тут же отправился пробовать орган. Сейчас он в соборе. А вообще-то тебе нужно сходить к нему.

– Зачем?

– Он хочет присмотреться к тебе.

– Это ещё почему? – обиженно спросил Людвиг.

– Иди, дурачок. У него своя, никому не понятная метода. А потом отнесёшь Фридерике письмо, лохматый Амур. Где тут у вас чернила и перо?

Ещё издали Людвиг услышал тихие звуки музыки, доносившиеся из высоких окон собора.

Он с трудом открыл массивную дверь, и в лицо ему словно подул сильный ветер. Он окунул дрожащие пальцы в чашу со святой водой, перекрестился и встал на колени перед дарохранительницей.

Проход к ведущей на хоры винтовой лестнице был загорожен железной решёткой, и Людвиг облегчённо вздохнул, ибо это препятствие избавляло его от принятия дальнейших решений. Никогда ещё ему не было так страшно. Даже перед отцовской тростью он не испытывал такого трепета. Тогда он лишь стискивал зубы и втягивал голову в плечи.

Именно так он и поступил сейчас. Но к чему все эти усилия? В следующий раз дядюшка Франц позаботится о том, чтобы дверь была открыта. Теперь же вполне достаточно просунуть руку сквозь решётку и отодвинуть засов...

У него были хорошие лёгкие, и тем не менее он едва отдышался, когда, поднявшись на хоры, увидел маленького горбуна с нестарым, но уже испещрённым морщинами лицом. Он недовольно повернулся, и в наступившей тишине его голос прозвучал подобно раскату грома: