Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

– Как поживает ваша золовка Антония и её очаровательный брат Франц? Я, признаться, давно не был в доме Брентано. Как-то всё не получается. Эрцгерцог Рудольф купил коллекции? Я постоянно забываю спросить его. Или дом Биркенштоков-Брентано по-прежнему представляет собой музей, где собраны роскошные гравюры на меди, карты древних государств и жёлтые одеяния китайских мандаринов?

– Это все вы можете там найти.

– А что поделывает моя любимица Макси?

– Она стоит у окна и ждёт.

– Чего?

– Вас, господин ван Бетховен. Впрочем, Франц и Антония объявили меня полной и к тому же чрезмерно самонадеянной дурой, когда я обещала им сразу же забрать и привести вас в наш дом. Они сказали, что вы стали настоящим отшельником и никого к себе не подпускаете. – Беттина лёгкой пружинистой походкой прошлась по комнате и как бы невзначай взглянула через плечо Бетховена. – Ой, вы пишете музыку к моему любимому стихотворению Гёте? Пожалуйста, спойте, господин ван Бетховен.

– Но у меня ужасный голос.

Он беспомощно улыбнулся, чувствуя, что готов покориться Беттине, ибо в ней была та самая искренняя женственность, которой ему так долго не хватало. Насколько он помнил, Беттина была невестой поэта Ахима фон Арнима, но сейчас это не имело никакого значения, ибо он воспринял её как волшебницу, своими чарами заставившую его забыть о постылом одиночестве.

Когда он закончил играть, она сказала, как бы судорожно глотая слёзы:

– Я даже всплакнула, господин ван Бетховен. Нужно непременно отослать вашу композицию Гёте. Поверьте, он тоже не выдержит.

Но глаза её оставались совершенно сухими, в них не было боли.

– Я положил на музыку ещё одно его стихотворение.

– Я их оба отошлю ему, господин ван Бетховен, но теперь нам нужно идти. Я сегодня устраиваю большой приём. – Заметив его колебания, она вкрадчиво спросила: – Или вы хотите жестоко разочаровать маленькую Макси?

– Нет-нет... – Присутствие Беттины кружило ему голову, её голос журчал, как ручей, проникая в самую душу и теплом разливаясь по всему телу.

– Но только снимите этот старый потрёпанный сюртук. Иначе мне будет стыдно показаться рядом с вами, господин ван Бетховен.

Он недовольно пробурчал в ответ и отправился переодеваться. Вскоре они вышли на улицу.

– Подождите. – Бетховен вдруг замер и отвернулся. – Давайте выберем другой путь.

– Но почему?

– Потому что я не хочу идти мимо собора Святого Стефана, где меня подстерегает, правда с добрыми намерениями, патер Вайс. Сей славный человек вбил себе в голову, что сумеет исцелить Людвига ван Бетховена, накапав ему в уши какой-то чудодейственный эликсир. Вряд ли это поможет.

Они свернули на другую улицу, и Бетховен снова остановился в нерешительности.

– Придётся сделать ещё больший крюк.

– Ещё один патер...

– Нет-нет, здесь другое, – торопливо прервал он её, не желая объяснять причины своего столь странного поведения: ни в коем случае нельзя было проходить мимо галереи Мюллера, так как Жозефина с мужем сейчас находились в Вене и встречаться с ними ему очень не хотелось.

Возле дома Бегтина Брентано схватила его за руку.

– Слышите? – Она забыла о его глухоте и говорила вполголоса, тем не менее Бетховен понял её. – Некая дама из приглашённых. Имени её я не знаю, но хорошо помню, как перед моим уходом она усиленно упражнялась на рояле, чтобы потом блеснуть своим искусством перед маэстро.

В этот дивный майский день все окна в доме были широко распахнуты. Из них доносились исполняемые в стремительном ритме пассажи и аккорды «Лунной сонаты».

Он недоверчиво посмотрел наверх, подавляя в себе желание вернуться, как вдруг из дверей к нему бросилась маленькая девочка в пёстром платьице.

– Дядюшка Бетховен!

– Макси! Я прихватил с собой твои любимые конфеты.

– Не хочу. – Маленькая хрупкая девочка решительно покачала головой.

– Но...

– Я хочу только к тебе, дядя Бетховен. Пойдём, там все уже ждут тебя, но сперва навестим моих кукол.

Между церковью Святого Карла и гостиницей «Под луной» находилась принадлежавшая Штейну фабрика роялей.

Бетховену очень нравились здесь запахи дерева и используемой для полировки морилки. Раньше он с удовольствием лично опробовал новые инструменты, но сегодня торопливо прошёл мимо, к стеклянной двери, за которой двигались чьи-то тени.

У него вызывала раздражение затея Штейна (или эта мысль пришла в голову его зятю Штрейхеру?) устроить здесь своего рода музей гипсовых масок, снятых со знаменитых музыкантов. Недавно профессор Клейн получил заказ на маску Гировеца, написавшего музыку к «Вильгельму Теллю».

Тут он в очередной раз вспомнил отзыв на неё рецензента «Всеобщей музыкальной газеты»: «Хорошо продуманная, она придаёт драматическим образам ещё большую выразительность». Ну хорошо, о Гировеце хоть что-то сказали, а о музыке к «Эгмонту» даже словом не упомянули. Видимо, решили избрать в отношении Бетховена тактику полного замалчивания.

Ладно, об этом потом, сейчас ему предстоял серьёзный разговор со Штейном.

– Господин Штейн, оказывается, некто Эрнст Теодор Амадей Гофман[98]98
  Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776—1822) – немецкий писатель, композитор, художник. Его литературным произведениям присущи тонкий философский романтизм и причудливая фантастика, порою мистический гротеск («Эликсир дьявола», «Крошка Цахес», «Житейские воззрения кота Мурра» и др.). Он был и одним из основоположников романтической музыкальной эстетики и критики. Автор первой романтической оперы «Ундина».


[Закрыть] написал о Пятой симфонии восторженную рецензию и даже заявил, что меня следует поставить в один ряд с Гайдном и Моцартом.

– Ради Бога, господин ван Бетховен, не произносите вслух имени этого безумного советника Берлинской судебной палаты и автора историй о всяких ужасах! Одну из них я забрал у своей дочери Нанетт и немедленно бросил в печь.

Бетховен поднялся по двум ступеням к двери с медной табличкой, на которой было чётко выгравировано: «И. Н. Мельцель». Она была открыта, и Бетховену не было надобности нажимать на ручку звонка, после чего из домика у притолоки, растопырив крылья, вылетал железный петушок и скрипуче выкрикивал: «Ку-ка-ре-ку!» В этой квартире неожиданности подстерегали на каждом шагу, ибо её владелец был превосходным механиком и любил подшутить над гостями. Например, посадить их на стулья, истошно вопившие от малейшего прикосновения к ним.

Пройдя сквозь длинный полутёмный коридор, Бетховен увидел ожидавшего его маленького суетливого человека в сером халате.

– Садитесь, господин ван Бетховен. Нет-нет, кресло обычное, можете быть спокойны.

Иоганн Непомук Мельцель[99]99
  Мельцель Иоганн Непомук (1772—1838) – немецкий механик. С 1792 г. жил в Вене; известен как изобретатель механических инструментов, в том числе пангармоникона, один из изобретателей метронома.


[Закрыть] служил в Шёнбрунне придворным механиком. Эрцгерцог Рудольф вызывал его всякий раз, когда требовалось что-либо отремонтировать. В конце концов Мельцель скопил достаточно средств, чтобы открыть в доме Штейна мастерскую.

– Мой слуховой рожок готов, господин Мельцель?

– Придётся немного подождать. А пока я приготовил для вас сюрприз. – Он вытащил из ящика утыканный иголками небольшой валик. – Пружина заведена, несли повернуть рычажок...

– И что же тогда произойдёт с этим таинственным ящиком?

– Вы же знаете, мой отец был органных дел мастером в Регенсбурге, и я ещё в детстве научился изготовлять органы самых разнообразных конструкций. Отец сперва был очень недоволен, ибо считал, что я принижаю его ремесло, но потом смирился. Я ведь ещё могу обучать игре на фортепьяно, но предпочитаю зарабатывать на хлеб изготовлением и починкой механических изделий. Если мне удастся наладить эту вещь, я заработаю больше, чем вы со всеми вашими симфониями. Уж не обижайтесь за откровенность.

– Что вы, что вы, я прекрасно понимаю вас.

– Так вот, этот прибор может заменить не только трубача, но также барабанщика и литаврщика. Написали бы вы мне что-нибудь для него, господин ван Бетховен, но такое, чтобы душа от счастья пела, и побольше бум-бум-бум. Не смейтесь, я лучше вас знаю, что нужно людям, – добродушно проворчал Мельцель. – Ну ладно, сейчас я покажу вам небольшое приспособление. По-моему, оно вам очень пригодится.

– Каким образом?

– Несколько месяцев назад вы жаловались, что исполнители ваших произведений часто берут неправильный темп.

– Не часто, а всегда. Я должен задавать им его, но не знаю как. В партитуре написано «адажио состенуто», но один играет анданте, а другой – ларго[100]100
  Различные небыстрые темпы, указывающие характер движения в музыке (ит.).


[Закрыть].

– Так, может, сей небольшой инструмент вам и впрямь поможет. Надо бы, конечно, немного улучшить внешний вид.

Мельцель поставил перед Бетховеном небольшой ящик, имевший форму пирамиды. В середине в определённой последовательности размещались надписи: ларго, адажио, аллегро, престо, а справа и слева были обозначены линии и цифры. Над шкалой был установлен маятник со сдвигающимся грузиком.

– Название я ещё не придумал, – внёс небольшое уточнение Мельцель. – Хронометр не подходит, поскольку таковыми являются все часы. В общем, это метроном, но особый, позволяющий устанавливать ритм любого музыкального произведения. Я сейчас заведу его. Какой желаете темп?

– Медленное адажио.

– Прекрасно, сдвигаем рычажок, скажем, к отметке «сто двадцать» и...

Маятник закачался под ритмические звуки: так, так, так, так, пинг, так, так, так, так, пинг...

– Внутри ящичка звенит серебряный колокольчик в четыре четверти тона. Если угодно, можно задать престо в три четверти тона. Рычажок справа сдвигаем к цифре три, и тогда всё перемещается к отметке «двести». Уже почти престиссимо[101]101
  Максимально быстро (ит.).


[Закрыть].

Пинггата! Пингтата!

– Превосходно, Мельцель! Позднее нужно лишь перенести цифры на ноты, чтобы музыканты знали, какой приблизительно темп хочет задать композитор... Может, вы дадите мне метроном с собой, господин Мельцель. Он будет моей... музой.

– Кем?

– Глупая мысль, разумеется, – смущённо улыбнулся Бетховен, – но мне кажется, он вдохновит меня при работе над Восьмой симфонией.

– Только ненадолго, господин ван Бетховен. У меня пока только один экземпляр, я хочу потом дать его посмотреть кое-кому из наших светлых умов.

После его ухода Мельцель долго сидел, погруженный в раздумья. Затем он встал, потрогал острые штыри на валике и принялся расхаживать по комнате, не замечая, что разговаривает сам с собой:

– Механический орган я сделаю, но как мне помочь Бетховену? Ведь он поистине великий композитор. Что, что бы мне такое изобрести?

Так-так-так...

Бетховен угрюмо посмотрел на метроном. Он мог отбивать такты торопливо или, наоборот, с тягучей медлительностью, но всё равно каждый удар его маятника отмерял заодно и время. Уходил в небытие один день, начинался следующий...

Так-так-так...

Одолеваемый тяжёлыми предчувствиями, Бетховен сильно стиснул губы. Пятнадцатого марта 1811 года в силу вступил так называемый «финансовый патент», лишивший его половины назначенной ему друзьями пожизненной пенсии.

Теперь он будет получать не 4000, а лишь 1360 гульденов. Это было чистейшей воды кражей, но только узаконенной государством.

Да и вообще из этой пенсии он тогда получил только половину суммы. Ныне же у прекрасной сказочной птицы под названием «надежда» окончательно подрезали крылья. Оставалось ещё ощипать её и...

Ко всему прочему, ему приходилось содержать семью брата Карла, которому, несмотря на громкое звание чиновника для особых поручений финансового ведомства, вполовину урезали жалованье. Жену его Бетховен терпеть не мог, но он не мог допустить, чтобы голодал его юный племянник, которого также звали Карлом. У Иоганна же дела, напротив, пошли в гору. Он никогда звёзд с неба не хватал, но весьма преуспел в перепродаже французских лекарств и стал владельцем аптеки в Линце.

Слух Бетховена всё более ухудшался, и он, по настоятельному совету врачей, отправился в Теплиц, где литрами пил целебную воду, закапывал её себе в уши и истратил на эти лечебные меры последние деньги.

– Ну и как вы себя чувствуете после Теплица, господин ван Бетховен?

– Во всяком случае, пребывание там мне ничуть не повредило, дорогой Мельцель. В будущем году я снова поеду туда. Врачи лечили меня лошадиными дозами. Мало того, что вода уже не лезла в меня, пришлось ещё облить себя ею с головы до ног. Они хотели направить меня из Теплица в Карлсбад, а оттуда куда-то ещё.

– Но выглядите вы хорошо.

– Что я вижу, дорогой Мельцель! Секретер, изготовленный в самом модном имперском стиле?

– Ну не совсем. – Мельцель скользнул по лицу Бетховена хитрым взглядом и показал настоявший посредине мастерской предмет, действительно внешне напоминавший конторку. – Не бойтесь, господин ван Бетховен! Мой музыкальный Гомункулус не взорвётся.

Мельцель нажал где-то сбоку на рычажок, и внутри секретера сильно заурчало.

Бетховен приложил ухо к секретеру и раздражённо отошёл. На его лице появилась недовольная гримаса.

– Не беспокойтесь, господин ван Бетховен, я налажу его. Позднее он будет заводиться совершенно бесшумно. А пока потерпите немного. Есть!..

– Боже правый! – От неожиданности Бетховен даже отпрыгнул назад.

Раздался трубный сигнал, и секретер затрясся, как бы радуясь своей способности издавать звуки такой мощи.

– Славный голос, не правда ли? – Мельцель с наслаждением потёр руки.

– Да это страшнее, чем гром французских пушек! Немедленно выключите сей сатанинский инструмент!

В ответ Мельцель заорал во всё горло, стараясь перекрыть трубный гул:

– Пока не могу! Сперва нужно встроить туда соответствующее приспособление. Татера-трарэрэ-трарэрэ! – Он с удовольствием подпел и, подойдя вплотную к Бетховену, вновь начал кричать: – Вы присутствуете при историческом моменте! Во всём мире нет второго такого механического трубача! Лишь вчера мне удалось найти счастливое сочетание сигнальной трубы и кузнечных мехов.

Наконец трубный сигнал замолк, внутри секретера что-то проурчало, и наступила тишина.

– Как вам моё изобретение?

– Возьмите топор и изрубите его на куски. – Бетховен обессиленно рухнул в кресло.

– Моего механического трубача? – Мельцель даже закатил глаза от возмущения. – А разве вы не видите возможности?..

– Не понимаю.

– Мы с этим моим изобретением перешли рубеж новой эпохи, оставив в прошлом куранты и им подобные вещи. Мой трубач – родоначальник грядущей плеяды самых разнообразных механических музыкальных инструментов.

– Но ведь он только «тэтерэта» может исполнять. Французский кавалерийский марш.

– Ничего, ещё будут «чингдара» и «бумбум». Я сделаю из него пангармоникон. Да-да, именно так я хочу его назвать, ибо это будет не просто механический орган, а целая система длиной десять – двенадцать футов и примерно столько же высотой. Не стоит так пренебрежительно относиться к моему пангармоникону, господин ван Бетховен. Напротив...

– Ну продолжайте, продолжайте, – весело проговорил Бетховен.

– ...вам следует как можно скорее воспользоваться им. Так попросите же у меня разрешения сочинить с его помощью композицию...

– По-моему, механический трубач выдул вам последние мозги, – холодно остановил его Бетховен.

Выходя из квартиры Мельцеля, Бетховен у входа в выставочный зал встретил Штейна, сразу попытавшегося придать своему простоватому лицу выражение восторга, смешанного со снисходительным упрёком. Золотая кольчужная цепь обтягивала пухлый обвислый живот так туго, что, казалось, должна была воспрепятствовать его дальнейшему разрастанию.

– Подождите минуточку, господин ван Бетховен. Я уже давно сделал заказ профессору Клейну и сейчас...

– Какой заказ?

– Ну как же, господин ван Бетховен. – Выпиравшее из-под сюртука брюхо заколыхалось от такого наивного вопроса. – Он же должен снять с вас маску. Без неё моё собрание будет неполным. Пойдёмте, я провожу вас.

Не дожидаясь ответа, он семенящими шажками поплёлся впереди. Бетховен покорно побрёл следом.

– Ну как вам образец моего нового рояля? Стоит лишь слегка коснуться клавиш кончиками пальцев, как они тут же начинают звучать.

– Прекрасно, – небрежно бросил на ходу Бетховен.

– Вам тоже нравится? Вот и его императорское высочество архиепископ Рудольф в полном восхищении.

Так вот где собака зарыта. Теперь всё ясно.

– Знаете, господин ван Бетховен, это пустое место на стене над роялем, как бы это выразиться, не красит нас. Надеюсь, вы вскоре сможете уделить немного времени профессору Клейну. Мой зять Штрейхер хочет выставить в своём салоне не только вашу маску, но, возможно, также и бюст. – Он искоса взглянул на хмурое лицо Бетховена и поспешил сменить тему: – Вы были у господина Мельцеля? Небось он показывал вам свои механические музыкальные инструменты. Что бы Мельцель там ни утверждал, полагаю, они никогда не смогут стать достойными соперниками фортепьяно, скрипкам или, к примеру, гобоям.

– Я не столь категоричен, – иронически улыбнулся Бетховен. – У механических музыкальных инструментов есть одно бесспорное преимущество.

– Какое же, господин ван Бетховен?

– Их... их легче учить.

– Только честно, Карл. Кактебе концерт ре-бемоль мажор?

– Он столь же великолепен, как и все остальные его сочинения, господин фон Цмескаль.

– Истинно так, но только с предыдущими композициями связаны ужасные воспоминания. Он совершенно прав, когда говорит о «проклятом венском сброде». Целых два года прошло после триумфа в Лейпциге, пока наконец...

Карл Черни легко коснулся его локтя, застегнул сюртук и поправил галстук.

– Я начинаю готовиться к выходу.

С лёгким шелестом раздвинулся занавес, и воцарилась тишина.

В Карле Черни произошла странная перемена. Он вышел на сцену, скромно поклонился, сел за рояль и неожиданно со всей силой двумя руками выбил аккорд ре-бемоль мажор, как бы бросая вызов публике и говоря ей: я здесь посланец великого Людвига ван Бетховена!

В эти минуты он вспомнил все и мысленным взором окинул путь, приведший его сюда.

Утром он посмотрел на календарь. Сегодня 12 февраля 1812 года. За окнами унылый серый день, и маэстро, остро чувствующему погоду, точно было не по себе. Но наверняка он пересилил себя, сел за рояль и на протяжении многих часов упражнялся, совершенствуя технику игры. Он делал так каждый день, стремясь передать рукам свойства слуха. Казалось бы, отчаянная и совершенно бессмысленная попытка, но маэстро невозможно было отговорить. И потому он ежедневно засовывал голову под сооружённое для него Мельцелем над роялем приспособление, по форме напоминавшее колпак. Правда, этот усилитель звуков ему ничем не помог. Но маэстро продолжал изнурять себя, действуя вопреки не только божественной, но и сатанинской логике.

Князь Лобковиц вёл чересчур роскошный образ жизни, буквально швыряя деньги на ветер, в результате на его имущество за долги был наложен арест, и Бетховен перестал получать его часть пенсии. Кински из милости пару раз подбросил несколько дукатов, и только эрцгерцог Рудольф регулярно вносил свою долю. Знай принц подлинную историю с маской, он, несомненно, купил бы вместе с ней тот рояль. А так маска лежала, заваленная всяким хламом, в доме Штейна, и владелец фабрики музыкальных инструментов затаил злобу на Бетховена.

Но может быть, ему, Карлу Черни, удастся сделать так, чтобы маска оказалась на давно подобающем ей месте?

Господин Зейфрид уже застыл в напряжении, подняв дирижёрскую палочку. Ну, пожалуйста, господин Зейфрид, начинайте.

Рамм!..

Уже после первого каскада звуков Карл Черни проникся уверенностью, что сегодня всё будет как нельзя лучше и маска займёт пустое место на стене.

Рамм!..

Дирижёрская палочка метнулась вниз, и оркестр возвестил гордую, героическую тему.

А теперь вторая тема – ми минор! Тут для него главное – не начать подпевать в приливе радостных чувств. Пунктирный ритм басов, потом переход к соль-бемоль мажор! Блистательно! Нет, ну надо же, чтобы такое могло родиться в человеческой голове! Трубачи... трубачи берут простейшие натуральные аккорды, но как они звучат! Победа! Победа!

Тише. Музыканты, играющие на смычковых инструментах! Играйте кон сордино[102]102
  Под сурдинку, то есть тихо, приглушённо (ит.).


[Закрыть]. Эту трогательную песню он сам сочинил, а я... я обрамлю её цепочкой триолей. Звучат фанфары, и цепочка, сотканная из поистине жемчужных звуков, порвалась, и разорвалась незримая нить, связующая сцену и зрителей. Как это произошло? Я... я не смог долго держать публику в напряжении.

Но ничего, господин Зейфрид, сейчас мы соединим оборванные концы, сейчас пойдёт рондо! Аллегро! А теперь всё зависит от вас, господин Зейфрид, от оркестра и от меня, его любимого ученика, одним словом, от всех нас. Сейчас докажу, что заслужил это почётное звание, сейчас любимый ученик сыграет для своего любимого учителя маэстро Людвига ван Бетховена!

В перерыве Карл Черни бросился в гардероб и попросил своё пальто.

– Ну скорее, пожалуйста, скорее.

Вторая часть программы должна быть выдержана в лёгком жанре, и потому он хотел как можно быстрее уйти. Тут кто-то похлопал его по плечу.

– Вы нас просто заворожили своей игрой, Черни. Жаль...

Новый драматург придворного театра Теодор Кернер был приблизительно одного возраста с ним. Рядом стояла его невеста Антони Адамсбергер, совершенно прелестное создание, исполнявшая в «Эгмонте» роль Клэрхен и певшая на сцене песни на музыку маэстро.

– ...Мне искренне жаль вас, Черни. Не только вы, но также Зейфрид и весь оркестр поистине превзошли сами себя. Но... – Кернер приподнял плечи, показывая, что у него нет слов описать всю безнадёжность ситуации.

– Я готов взять вину на себя, Кернер.

– Нет, никого из вас не в чем упрекнуть. Но налицо явный провал. Даже самые ярые поклонники Бетховена не отважились сдвинуть ладони. Кто... кто сообщит ему о случившемся?

– Господин фон Цмескаль уже пошёл туда.

– Я ему не завидую, – скорбно вздохнул Кёрнер. – Я уже сказал, что вашей вины здесь нет. По нелепой случайности музыкальный сумбур, именуемый фортепьянным концертом, вклинился между живыми картинами в исполнении Тро, Пуссена и Рафаэля, способными удовлетворить самый взыскательный слух, и игрой в четыре руки фрейлейн Зесси и господина Зибони. Верно, Тони?

– Бетховена всегда заносило слишком далеко. – Она пробежала тонкими пальцами по изысканному ожерелью. – Возьмём, к примеру, его музыку к «Эгмонту». Я предлагала сделать мелодию «Плача, ликуя...» более утончённой. Он мне прямо сказал: «Никаких мордантов». Представляете, он спутал это слово с мордентом[103]103
  Мордант (mordante – фр.) – язвительно; мордент – один из видов мелодических украшений.


[Закрыть]. Мне было так стыдно за него, господин Черни.

– «Крейцерова соната» провалилась, сегодня тоже неудача. – Карл Черни задумчиво склонил голову к плечу. – Мне тоже очень стыдно.

– Могу лишь повторить: вы ни в чём не виноваты, – утешающе заметил Кернер.

Сверху донёсся знакомый каждой женщине шум. Шварканье тряпки о пол, громкий плеск воды в ведре.

Она поднялась на последнюю ступеньку и сквозь приоткрытую дверь увидела рояль, другие музыкальные инструменты, секретер и аккуратно, что совершенно не свойственно Людвигу, разложенные кипы нот.

– Добрый вечер.

Мывшая пол приходящая служанка подняла голову:

– Добрый вечер.

– Могу я поговорить с господином ван Бетховеном?

– Нет.

– А когда он придёт?

– Не знаю. Он уехал сегодня ночью.

Не успела! А ведь она могла прийти ещё вчера вечером. Ох уж эта нерешительность, вечные сомнения – самая губительная черта её характера.

– А куда он уехал?

– А в чём, собственно, дело?

Служанка с подозрением посмотрела на неё. Странная особа, скрывающая, несмотря на жару, своё лицо под вуалью.

Незваная гостья правильно истолковала её взгляд и откинула вуаль.

– Собственно говоря, это не так уж важно. Господин ван Бетховен старый друг нашей семьи и был бы очень рад моему приходу. Я хотела пригласить его к нам.

Зачем она лгала, зачем? Ведь речь вовсе не об этом.

– Он вернётся через две-три недели. – Служанка, кряхтя, поднялась и выжидающе уставилась на неё.

– К этому времени нас уже не будет в Вене. Могу я оставить ему записку?

Лицо служанки смягчилось. В конце концов, почему бы хозяину не получить письмо от давней знакомой. Может, оно ему на пользу пойдёт?

– Вы можете написать ему в Теплиц. Врачи посоветовали господину ван Бетховену съездить туда на лечение. Два-три дня он пробудет в Праге, а потом сразу отправится в Теплиц.

– Я даже знаю, где он остановится и там и там. Ну хорошо, спасибо.

Служанка присела с поклоном. Дама попыталась улыбнуться, но лицо у неё оставалось грустным. «Выходит, страдают не только бедняки», – сделала для себя вывод служанка.

Нависшие над городом серые клочковатые тучи как-то незаметно налились тёмной влагой, а затем выплеснули её на городские улицы.

Он вспомнил, что туманная пелена дождя так же висела над Веной в день отъезда и что всю дорогу по крыше почтовой кареты били крупные капли. Теперь ливень застиг его в Праге.

Промокший насквозь плащ свинцовой тяжестью давил на тело. Он повесил его на вбитый в дверь крюк и окинул беглым взглядом комнату.

Из открытых окон сильно дуло, ветер заносил внутрь брызги дождя, но это его нисколько не тревожило. Эрцгерцог Рудольф, милый, славный принц! Без его помощи он никогда бы не смог приехать. Пусть даже поездка окажется напрасной, пусть...

В Теплице очень многие хотели исцелить болезнь, именуемую скукой. Но это к нему никак не относится. Он присел и вытянул усталые ноги. Бетховен опустил тяжёлые веки, и перед его внутренним взором мелькнуло лицо человека, с которым он сегодня вёл переговоры и который обещал ему попытаться вымолить у князя Кински хотя бы несколько гульденов или дукатов в счёт пресловутой пожизненной пенсии. Князь – мерзавец, и вообще всё вокруг мерзко и отвратительно. Нужда воистину заставляет идти на всё, и тут уж не до морали.

Он с усилием встал и раздражённо щёлкнул пальцами, глядя на голые стены. В снятом из экономии самом дешёвом номере он чувствовал себя, как в давно не мытой клетке.

Какой здесь затхлый, спёртый воздух! Треснувшая миска для умывания, кувшин с отбитым носиком, заляпанное маленькое зеркало, забрызганные чем-то бумажные изображения святых над убогой кроватью.

Ну ничего, осталась только одна ночь, он попросил вечно сонного слугу разбудить его в четыре часа, а в пять он уже будет сидеть в почтовой карете.

Услышав скрип открывающейся двери, он недовольно оглянулся и замер.

– Да это я, Людвиг. – Она с усилием улыбнулась. – Добрый вечер. Я приехала из Вены на почтовой карете. ...Ты не хочешь ничего сказать мне или... – Она в страхе распахнула сверкавшие завораживающим блеском глаза: – У тебя совсем плохо со слухом? Я пришла, чтобы попросить у тебя прощения, Людвиг, ведь все эти годы я не заботилась о тебе. И я чувствовала, что не обрету покоя в душе, пока не выскажу тебе всё. Знаешь, как тяжело говорить такое, особенно женщине.

Она говорила не умолкая, стремясь словесным потоком заглушить страх. Она очень боялась, что он выгонит её из комнаты, не дав сказать самые важные, самые нужные слова.

– Само решение поехать сюда далось мне очень нелегко. Ведь я замужняя женщина. О твоём отъезде я узнала от служанки. Но в Теплиц, в это захолустье, я не хотела ехать. Город маленький, пойдут сплетни. А Прага город большой... Ну вот, я всё сказала, ещё раз прости меня, Людвиг, я... я... я пойду.

Она закрыла лицо руками, повернулась к двери, и этот её жест наконец вывел Людвига из оцепенения.

– Жозефина! – Он схватил её за руку.

– Ты ещё помнишь моё имя, Людвиг? – еле слышно спросила она.

– Что с тобой? – Его глаза сверкнули холодной сталью. – Что они осмелились с тобой сделать?

– Ты так беспокоишься обо мне, Людвиг... Но знаешь, мне так хочется услышать из твоих уст слова, навсегда запавшие мне в душу. Я понимаю, что не имею права, и всё же...

– Ты моя вечно любимая женщина...

– Людвиг!

Она припала к нему и стала покрывать поцелуями смуглое, изъеденное оспинами лицо, а потом вдруг осела и сползла бы на пол, если бы он не подхватил её.

Некоторое время она лежала неподвижно на кровати и, лишь когда Бетховен легонько коснулся её волос, тяжело приподняла голову:

– Людвиг, можно я немного посижу здесь на стуле? Минуту-другую, не больше. Можно, Людвиг? Спасибо.

Она бросила затравленный взор на измятую постель, затем на щербатые половицы и вдруг со всхлипом произнесла:

– Как... как здесь хорошо...

– Здесь?

Она усердно закивала головой так, будто в её шее вообще не было позвонков.

– Да-да-да, Людвиг, конечно... именно здесь, но я лучше помолчу, и... и вообще я сейчас пойду... Я всё потеряла.

– И это говорит баронесса фон Штакельберг?

Улыбка проглянула на её лице, подобно солнечному лучу, робко показывающемуся из косматых туч, – из её, казалось, уже навсегда ими обоими забытого прошлого.

– Ты, наверное, будешь бранить меня, Людвиг. Но ведь я пришла к тебе с добрыми намерениями... А может, мне просто захотелось совершить легкомысленный поступок. – Она решительно тряхнула волосами. – Только не злись на меня... Знаешь, всю дорогу сюда я действительно чувствовала себя баронессой фон Штакельберг, но когда в этой захудалой гостинице я спросила, в каком номере ты живёшь, и коридорный, вытаращив свои глупые глаза, захотел узнать, кто я... Так вот, я повернулась к нему спиной и через плечо небрежно бросила: «Вы изволите разговаривать с мадам Жозефиной ван Бетховен». Я тебя сильно обидела, Людвиг? Прости меня.

– Жозефина!..

Она опустилась на пол и положила голову ему на колени.

– Нет-нет, не спорь, мне подобает именно такая поза кающейся грешницы. Потерпи немного, мадам ван Бетховен скоро вновь исчезнет из твоей жизни. Я искренне любила тебя, Людвиг, и потому... потому жестоко расплачиваюсь сейчас за то, что тогда не сказала «нет», когда меня просто-напросто продали.

– Не кори себя. Разве ты могла выйти замуж за бедного музыканта?

– А ты знаешь, что Штакельберг оказался ещё большим мошенником, чем Дейм? Эдакий святоша с молитвой на устах и без каких-либо угрызений совести. Он разорил не только меня, но ещё и Франца.

– Я кое-что слышал.

– В память о себе он оставил мне лишь двоих детей.

– Я знаю, Жозефина.

– Я очень люблю их, но Штакельберга я безжалостно выгнала из дома. Даже Тереза заклинала меня твёрдо стоять на своём. Между нами всё кончено, только он не даёт мне развода, и вот я пришла к тебе.

– Чем же я могу помочь? – вновь глубоко уйдя в себя, пробормотал Бетховен.

– А при чём здесь твоя помощь? Я пришла потому, что не могла не прийти. Я уже сказала, что виновата перед тобой, что не смогла быть рядом, когда ты так нуждался во мне...

– Ни у одной из близких мне женщин я не видел такого лица.

– Людвиг!..

– Да?..

– Ты можешь поцеловать меня на прощанье. И... и хотя я не достойна тебя, позволь мне всё же... ответить на твой поцелуй.

Он проснулся, так как над ухом кто-то удивительно знакомым голосом сказал:

– Доброе утро, Нептун.

Увидев недоумённое выражение на его помятом со сна лице, Жозефина поспешила пояснить:

– Когда Нептун выныривает из волн, у него, наверное, такие же всклокоченные волосы, как у тебя сейчас.

– Ты уже оделась?

– Я от счастья так и не смогла заснуть, Людвиг. – Она медленно подошла к кровати. – Сидела у окна и слушала щебетанье птиц. – Она наклонилась и прижалась лицом к его голове. – Мне пора. Его сиятельству супругу самое время подыматься с перин.

– Жаль, очень жаль, – озабоченно нахмурился Бетховен. – Но меня в Теплице ждёт господин Гёте. Хочет обсудить со мной музыку к «Эгмонту». Это очень важно. Как сегодня погода?