Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

– Сильно сомневаюсь. Сама себя я считаю эдакой бесстыжей тигрицей. Что ты скажешь относительно моей последней выходки? У меня даже руки дрожали. Интересно, почему он так резко отказался играть в моём присутствии?

– Во всяком случае, набросок сонаты был предназначен именно для тебя.

– Неужели? – Жозефина насмешливо скривила губы. – Неужели ты всерьёз полагаешь, что я этого не заметила? Запомни, Тереза, от меня ничего ускользнуть не может. Ну ты ещё не готова? Как же ты любишь копаться!

Она кинула пудреницу на туалетный столик и демонстративно отвернулась.

«Глупышка, – с нежностью подумала Тереза. – Кое-что ты всё-таки не заметила».

Она кивнула своему отражению в зеркале и быстро набросила на плечи шарф.

Графиня Брунсвик объявилась лишь под вечер в сопровождении невысокой, полной, оживлённо жестикулировавшей дамы. Сзади на почтительном расстоянии шествовала величественная, несколько сутуловатая фигура придворного скульптора Мюллера.

Девочки бросились навстречу даме с криком:

– Тётя Финта! Тётя Финта!

– Сейчас вы делаете вид, что готовы от любви прямо-таки растерзать меня, – маленькая полная дама с негодованием отмахнулась от них, – но ещё два дня назад вы даже не вспомнили, что здесь, в Вене, живёт бедная одинокая тётя Финта! Ну хорошо, ладно. – Она поцеловала Терезу в щёку и прищурилась. – А это ещё кто такая? Помнится, лет семь назад в Мартонвашаре у вас, кроме Франца и Каролины, в семье было ещё малокровное невзрачное существо по имени Пепи. Она дёргала себя за косы и постоянно просила у меня шоколад.

– Это моя любимая тётя, – жалобно произнесла Жозефина, – а это господин ван Бетховен.

– Кто-кто?

С этими словами графиня Элизабет фон Финта, урождённая фон Брунсвик, доверительно взяла его под руку и отвела в сторону.

– Очень хорошо, что я вас встретила, молодой человек. Нам вместе нужно помочь моим племянницам, этим невинным провинциальным овечкам, открыть глаза на мир. Я, к примеру, могу предложить выезды за город и танцевальные вечера в моём доме. Как вам моё предложение?

– Меня оно полностью устраивает, госпожа графиня. – Бетховен улыбнулся, ему нравилась её несколько ироническая манера выражать свои мысли.

– Девочки, а вам уже известен самый модный танец – галоп?

– А что это такое, тётя Финта? – восторженно спросила Жозефина.

– Сами видите, господин ван Бетховен, что этим достойным сочувствия созданиям из диких венгерских лесов не хватает образования. Прямо скажу вам, медведи и волки запросто подходят там к кухне. И разумеется, именно вы должны заполнить пробел в их образовании, обучив галопу.

– Но я его и сам не знаю.

– Господин ван Бетховен! И это вы говорите перед провинциальными девицами, считающими нас, столичных жителей, едва ли не высшими существами? Не слушайте его, девочки. Кстати, я недавно имела честь ещё раз прослушать фортепьянное трио, впервые исполненное вами в присутствии князя Лихновски. Разумеется, наилучшая его часть – до минор. Такого ещё не было, и я понимаю, что вы горды этим и не слишком хорошего мнения о господине Гайдне. Что ты вылупила глаза, Пепи? Лучше прослушай трио ещё раз.

– Я раздобуду ноты, госпожа графиня, – торопливо заметил Бетховен.

– Прекрасно, а затем советую тут же заглянуть к князю, чтобы кто-то заменил вас за роялем. Ибо мне долго не удастся снять кухонный фартук: надо приготовить гору бутербродов для пикника.

– И когда же нам начнут преподавать галоп? – осторожно осведомилась Жозефина.

– Тебе нужно всё сразу, – с упрёком взглянула на неё тётя Финта, – к тому же ты ещё и страшная эгоистка. Не раньше сегодняшнего вечера.

– О, милая, славная тётя Финта!

– Конечно, если маме это удобно. Или ты слишком устала после всей этой беготни, Анна Барбара?

Графиня Брунсвик с тяжёлым вздохом откинулась на спинку стула, и господин Мюллер тут же оказался рядом с ней:

– Позвольте, я подложу вам подушку, ваше сиятельство.

– Вы очень любезны, господин придворный скульптор. – Она чуть приподнялась и опустилась на подушку. – Нет, Элизабет, я вопреки ожиданиям не слишком измучилась. Перед господином придворным скульптором все двери распахивались как по волшебству, он достал для нас билеты в театры и галереи, мы увидели много интересного.

– Не стоит даже упоминать мои скромные услуги, – энергично запротестовал господин Мюллер. – Просто за время долгого пребывания в Вене у меня появились кое-какие связи. Позволю себе пригласить дам совершить сегодня вечером короткую экскурсию в мою галерею. Я намерен преподнести вам маленький сюрприз.

– Вы имеете в виду ярко освещённые верёвки с нанизанными на них бисеринками? – небрежно бросила через плечо графиня Финта. – Это ведь, кажется, ваше изобретение?

– Истинно так, госпожа графиня.

– Что ж, дети, могу подтвердить, что это довольно красивое зрелище.

Бетховен чуть наклонил голову, прислушиваясь к прозвучавшим за окном ударам колокола собора Святого Стефана, и тихо, но твёрдо сказал:

– Нотные магазины сейчас закроются! И потом, я забыл, что мне сегодня нужно дать урок ещё одному ученику. До свидания!..

– Как «до свидания»?! – Жозефина даже всплеснула руками от удивления. – Нет-нет, постойте! Тётя Финта, когда? В девять? Значит, сегодня в девять, если вы о нас, конечно, не забудете.

– Надеюсь, нет. – Бетховен чуть улыбнулся краешками губ и буквально пулей вылетел из ворот сада.

– Вы нас тоже покидаете, господин придворный скульптор? – со вздохом сожаления спросила графиня Брунсвик.

– Я бы хотел всё тщательно подготовить, ваше сиятельство, и потому низко припадаю к вашим ногам.

Он поклонился и направился к выходу, неся свою шляпу и трость, словно символы королевского достоинства. Графиня Анна Барбара пристально посмотрела ему вслед.

– Уж больно он любезен. Ты, конечно, его тоже пригласила, Элизабет?

– А зачем, Анна Барбара? Он уже давно не танцует, и потом, Йозеф его терпеть не может. Впрочем, я тоже. Господин придворный скульптор! Что это вообще такое? Что это за звание? Йозеф говорил, что это лишь Эолова арфа, которая висит на ветру и отзывается на все звуки. Разумеется, его восковые фигуры, за которые он, кстати, берёт огромную цену, просто превосходны, но этого явно недостаточно для того, чтобы внушить к себе симпатию. И Йозеф, который много лет прослужил в гвардии и потому так и не мог отвыкнуть от крепких выражений, всегда говорил, что он шулер не только в картах, но и в жизни.

– Пока же он жертвовал своим временем ради нас отнюдь без всякой корысти, – возразила графиня Брунсвик.

– Позволю себе в этом усомниться, Анна Барбара. У тебя такой здравый, светлый ум, но ты прямо-таки растаяла перед ним. Может даже прийти такая странная мысль...

– Элизабет!..

Графиня Анна Барбара резко встала, намереваясь уйти в дом. Перед террасой она оглянулась и раздражённо воскликнула:

– Помоги мне собраться, Тереза!

Графиня Финта тихо рассмеялась вслед свояченице.

– Тем не менее мы никому не позволим испортить себе настроение, Пепи. Но наша славная мама...

– Если бы она вдруг безумно влюбилась в господина скульптора, произошла бы страшная трагедия, – с наигранным сожалением произнесла Жозефина, – поскольку он – мне, право, даже неловко это произносить – влюбился в меня.

– В кого?..

– В меня. – Она присела в полупоклоне. – Правда-правда, именно я – его избранница. Сегодня ещё шести утра не было, а он уже прогуливался под моими окнами.

– Ты вконец сошла с ума, Пепи.

– Уж точно нет, тётя Финта.

– Тогда он сошёл с ума... Да расскажи я такое дяде Йозефу, он бы хохотал три дня или пришёл бы в дикую ярость из-за того, что эта старая похотливая лиса хочет достать слишком высоко висящий для неё виноград, и расколотил бы, пожалуй, мою вазу. Мужчинам никогда нельзя доверять. Бетховен тоже не исключение. Женщины вообще легковерны и летят в их объятия, как бабочки на огонь.

– А знаете, тётя Финта, я, видно, напрасно просила его сыграть мне...

– Что? – Она присвистнула сквозь зубы и громко рассмеялась. – Слышишь, я свищу, как венский уличный мальчишка. Неужели он всерьёз влюбился в тебя? Тогда будь с ним поосторожнее, не разрывай ему сразу сердце. Знаешь, эта история с его ушами... – Графиня Финта приложила палец к губам. – Он плохо слышит, но даже не предполагает, что мы все знаем об этом. Конечно, он отнюдь не образец мужской красоты, даже напротив, но под этой грубой оболочкой скрывается доброе сердце. Я бы не раздумывая отдала ему в жёны любую из моих дочерей, но с условием, что она станет ему в жизни поддержкой.

– И всё-таки почему он не хочет играть в моём присутствии?

– Если я не ошибаюсь, – тётя Финта повела плечами, – он действительно в тебя влюбился... Может, он просто не захотел сразу ослепить своим божественным даром. Впрочем, все мужчины уверены в неотразимой силе своего божественного блеска, даже если такового у них нет.

Ровно в полночь во всех церквах города ударили в колокола, торжественно возвещая о пределе, за которым новое время начнёт обретать своё лицо.

Но они сейчас были просто не в силах предаваться меланхолии или философским размышлениям, ибо их душил смех.

Тереза первой сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и, отдышавшись, спросила:

– А над чем вы, собственно говоря, хохочете?

Вопрос вызвал у них новый приступ смеха. Их смешили и собственные тени, которые при ходьбе в лучах уличных фонарей то уменьшались, то, напротив, принимали немыслимо огромные размеры, и майские жуки, словно крошечные планеты вокруг солнца крутившиеся у фонарей.

Наконец Бетховен с глубокомысленным видом приложил к губам набалдашник трости.

– А не стоит ли нам порадовать достопочтенного графа и госпожу графиню Финту исполнением оперы?

Девочки пришли в полный восторг, и Жозефина заявила:

– А затем мы устроим нечто подобное под окнами мамы. Что будем петь?

– Есть только одна достойная композиция. – Бетховен медленно покачал головой. – Я имею в виду канон, перемежаемый нашим «ха-ха-ха-ха» по поводу майских жуков.

– А ещё есть кошка. – Жозефина показала на дерево, с которого доносилось громкое «мяу».

– Отлично, сударыня. Это будет произведение, пронизанное духом живой природы, и не хватает только поэтического текста драматического или лирического свойства для подкреплённого хором главного голоса.

– Уж об этом я позабочусь, – громко объявила Жозефина. – Я сочиняю по меньшей мере не хуже господина фон Гёте, но уж точно быстрее, чем он. Подождите! Вот, пожалуйста! – Она выразительно, чётко выговаривая каждый слог, продекламировала: – Приветствуем вас, господин граф, а также и вас, госпожа! Ха-ха-ха-ха! Ж-ж-ж-ж! Мяу!

– Браво! – Бетховен сорвал с головы цилиндр и низко поклонился. – Гениально!

– Ну, естественно, гениально, господин ван Бетховен, и причём, учтите, это всё экспромт. Потом я придумаю также экспромтом отдельный вариант для мамы, но вам придётся положить мои стихи на музыку.

– Ну если только для этого хватит моего скромного дарования. – Он на мгновение задумался, а затем сунул руку в цилиндр. – Если мне сейчас удастся один трюк. – Он сделал вид, что читает с листка: – Канон на стихи благородной девицы Жозефины фон Брунсвик. Попрошу вас, дамы, стать возле меня полукругом. Сейчас я распределю голоса. Надеюсь, сударыня Финта не откажется исполнить хор «ха-ха-ха»? А мы можем попросить Яноша и Бранку спеть хором партию майских жуков?

– Конечно. – Жозефина жестом подозвала лакея и служанку: – Запомните, вы теперь майские жуки.

– А что остаётся мне? – спросила Жозефина.

– Ты будешь петь за кошку.

– Господин ван Бетховен!

Он не обратил ни малейшего внимания на её слова.

– Начинаем репетировать. Я тихо напеваю: «Ха-ха-ха!» Прошу вас, благородные девицы Финта.

– Ха-ха-ха!

– А теперь Янош и Бранка: «Ж-ж-ж„.» А где же кошка?

– Мяу...

– Вынужден вас прервать. – Бетховен раздражённо ударил тростью по фонарному столбу. – У кошки слишком мало экспрессии. А ну-ка ещё раз.

Тут Жозефина не выдержала и, дрожа от возмущения, сделала шаг вперёд:

– Получается какой-то траурный марш, господин ван Бетховен, ибо как капельмейстеру вам никак не удаётся нас воодушевить. В лучшем случае вы способны исполнить партию кота, а я лично готова продемонстрировать, какие звуки способен извлечь из оркестра настоящий капельмейстер.

– Очень любезно с вашей стороны, сударыня. – Бетховен поклонился с видом человека, покорившегося обстоятельствам. – Вот вам дирижёрская палочка.

– Зачем мне эта дубинка, – презрительно отмахнулась Жозефина и подняла руки. – Следите за моими пальцами. Указательным я дирижирую теми, кто исполняет «ха-ха-ха». Средним даю сигнал майским жукам, а если я скрючиваю мизинец... я его правильно скрючиваю, господин ван Бетховен? Так, как вы учили?

– Превосходно, сударыня.

– Меня это радует. – Она ехидно улыбнулась. – Не правда ли, я оказалась весьма способной ученицей? Итак, если я скрючиваю мизинец, значит, ваша очередь. Внимание... Начали!

– Ха-ха-ха! Ж-ж-ж! Мяу!

– Господин ван Бетховен! – тяжело вздохнула Жозефина. – Ощущение, что мяукает полудохлый кот. Нет, темпераментный кот должен ещё плеваться и шипеть. Вот так примерно: «Ф-ф-ф, мяу-у-у». Какой-то вы не слишком музыкальный.

– Да, я сам понимаю, – смущённо пробормотал Бетховен. – Право, не знаю, стоит ли приводить единственную оправдательную причину. Ведь все мои преподаватели как-то не удосужились обучить меня партии поющего кота. Может быть, сударыня будет настолько любезна, что займётся мною?

– Охотно. Ф-ф-ф, мяу!

– Ф-ф-ф, мяу!

– Уже лучше, господин ван Бетховен, только требуется ещё украсить «мяу» колоратурой.

Внезапно она широко раскрыла глаза, быстро подошла к Бетховену и взяла его за руку, как бы желая найти у него защиту. Он почувствовал, что Жозефина вся дрожит.

– Пожалуйста, отведите меня в гостиницу, господин ван Бетховен. – На её лице появилась вымученная улыбка. – Не знаю, почему я так испугалась, когда он, словно призрак, почти бесшумно вышел из тёмного переулка. Убеждена, что он долго наблюдал за нами. Нет, так дальше невозможно. Я непременно в самых резких выражениях поговорю с мамой об этом господине придворном скульпторе.

Он решил немного пройтись. Во всём теле чувствовалась усталость после бессонной ночи. Спать ему сегодня осталось лишь несколько часов, ибо он непременно должен был принять участие в этой затее. Однако ему было жаль тратить драгоценное время на сон, а комната, отделённая от остального мира круглой, как скала, винтовой лестницей, вдруг показалась ему тесной клеткой.

На шёлковой занавеске плясали три золотых пятна. Жильцы уже уснули, и лишь часовой беспокойно расхаживал взад-вперёд.

Возможно, из Франции от Бонапарта прибыли курьеры, и теперь его юный посол Жан-Батист Бернадот[39]39
  Бернадот Жан-Батист (1763—1844) – маршал Франции, участник революционных и наполеоновских войн. В 1810 г. был уволен Наполеоном и избран наследником шведского престола.


[Закрыть] внимательно изучал полученные депеши.

Бонапарт, Арколе[40]40
  Арколе – местечко в итальянской провинции Верона, где 15—18 ноября 1796 г. произошло сражение, принёсшее победу французским войскам и явившееся началом их успешных походов.


[Закрыть] и Риволи! В Арколе Бонапарт, уже главнокомандующий французской армией, во главе своих ринувшихся в атаку солдат со знаменем в руках под градом пуль перешёл мост, а после битвы при Риволи продиктовал в Кампоформио[41]41
  ...в Кампоформио... условия мирного договора. — Кампоформийский мир 1787 г. завершил победоносную для Франции войну против Австрии, которая теряла Австрийские Нидерланды, признавала Цизальпинскую республику, но получала Зальцбург, часть Венецианской республики и баварских земель.


[Закрыть] побеждённой Австрии условия мирного договора. Его посланец, будучи сам генералом революционной армии, вполне мог занять дворец в Хофбурге, однако он удовлетворился обычным домом. Он по-прежнему ощущал себя сыном скромного адвоката, который никогда не мог похвастаться наличием богатых клиентов.

Он, Бетховен, как-то сказал ему:

– Вы редко носите шитый золотом мундир, генерал.

Он никогда не забудет ответной улыбки Бернадота.

– Я предпочитаю носить в голове нашу идею.

Правда, у Австрии тоже была своя идея. Множество добровольцев стекалось под её знамёна, и Йозеф Гайдн как патриот в час величайшей опасности для отечества написал свою наиболее пламенную песню «Боже, храни императора Франца»... Даже он, Бетховен, внёс свою лепту в патриотический подъём, создав две композиции.

Интересно, закончил ли уже Родольф Крейцер[42]42
  Крейцер Родольф (1766—1831) – французский скрипач, композитор, дирижёр, педагог. Немецкого происхождения, но с 1783 г. солист Королевской капеллы в Париже, с 1801 г. – Парижской оперы, камер-виртуоз двора Наполеона I, Людовика XVIII.


[Закрыть] свои упражнения? Бернадот позволил себе единственную роскошь – он взял с собой этого профессора Парижской консерватории и поистине выдающегося скрипача. К тому же он оказался весьма обходительным и скромным человеком.

– Qui vive?[43]43
  Кто идёт? (фр.).


[Закрыть]

Окрик часового прозвучал как выстрел. Солдату не понравилась поза человека, прислушивавшегося неизвестно к чему, и он перешёл через улицу.

Внезапно озорное настроение накатило на Бетховена, словно волна, и он решил проверить, какое впечатление произведёт его паспорт. Он вынул из бумажника белую карточку и протянул её часовому сперва пустой, а затем заполненной стороной.

Солдат мгновенно взял ружьё «на караул» и даже застыл от изумления, не сводя широко раскрытых глаз с лица штатского, которого он, согласно строгому приказу, был обязан приветствовать как генерала.

Бетховен улыбнулся и пошёл дальше. Бедный солдат ещё долго будет ломать голову, но, конечно, так и не догадается, что «на караул» он взял, приветствуя такую великую силу, как музыка.

После Кампоформио географическая карта сильно изменилась, и короны действительно теперь валялись в пыли, – но только не корона её величества музыки и уж тем более не в этом проникнутом её духом доме, где бывали многие нотабли[44]44
  Нотабли – представители высшего духовенства, придворного дворянства и городских верхов.


[Закрыть] Вены. Ни у кого больше не было такого паспорта.

Здесь, в Вене, обычно музыкантов не причисляли к нотаблям. Им разрешалось услаждать своим искусством общество в благородных домах, а как только рояли смолкали, сразу же давали понять, что они люди из низшего сословия, попросту говоря, плебс, зарабатывающий себе на жизнь уроками и сочинением музыки. Исключения только подтверждали правила.

Тут он вспомнил о Жозефине. Ему казалось, что он знает её миллион лет и ощущает как вторую, лучшую половину своего «я». Но ведь она также принадлежала к знатному роду – его первая в жизни и самая сильная любовь. Выходит, его ждёт отказ...

Наконец он добрался до своей квартиры, зажёг свечи, и их отблеск отразился в лежащей на комоде золочёной табакерке. Он порылся в ящике письменного стола и извлёк оттуда изящную коробочку, подаренную ему принцем Луи-Фердинандом Прусским, сразу напомнившую о гастролях в Праге, Берлине, Дрездене, Лейпциге и Нюрнберге. В Берлине принц позволил себе сыграть на рояле, и Бетховен тогда ещё похвалил его:

– Вы играете не как принц или король, а как настоящий и весьма одарённый музыкант.

Воспоминания грели душу, но было это очень давно, и мир этот уже безвозвратно погиб.

Остались только глаза девушки.

День ничем не отличался от остальных, за исключением тех часов, когда в ушах вновь мягко зашелестел ветер и в глазах заплясало пламя, яркими бликами показывая ему путь... Но куда?

Эта девушка была также подобна пляшущим огненным языкам, и куда же она его приведёт?

Он уже привык платить за свои мечты одну и ту же цену, ибо всё всегда заканчивалось его полным одиночеством.

Каждое утро в пять часов от «Золотого грифа» отъезжали кареты, направляясь в Аугартен, Дорбах или Пратер. Там накрывались столы для завтрака и звучал весёлый смех. Около одиннадцати все снова возвращались в Вену, потому что ни в коем случае нельзя было пропускать уроки. Вечерами они посещали кондитерскую близ Грабена, ели мороженое, любовались майскими жуками, с громким жужжанием пролетавшими над столами, а над примыкавшим к кондитерской садом синел купол начинающейся ночи.

Как-то в перерыве между уроками Тереза робко пробормотала:

– У меня к вам просьба, господин ван Бетховен.

– Да, сударыня. – Он чуть наклонился вперёд и замер в ожидании.

– Наш покойный отец, которому мы, собственно говоря, и обязаны своим пребыванием в Вене... А вообще это были для нас незабываемые дни...

Бетховен сразу понял, что она произносит слова прощания.

– Так вот, отец однажды собрал всех нас, сыграл вашу сонату и сказал: «Дети, в этой музыке есть нечто особенное не только в музыкальном, но и в человеческом отношении, и если вам когда-нибудь доведётся встретиться с господином ван Бетховеном... (отец уже тогда был тяжело болен) ...то попросите его вступить в нашу «Республику друзей человека». Это Пепи придумала название.

– Радуйтесь, что я его придумала для вас. – Жозефина стояла у окна и перебирала пальцами бахрому на шторах. – Мне оно нравится гораздо больше, чем провозглашённое во Франции: «Все люди братья». Оно гораздо более революционно, ибо речь здесь идёт не о званиях и сословиях, а о человеке.

– Да, – кивнула Тереза, – папа, подобно Диогену с его фонарём, тоже всегда искал человека. Ну так как, господин ван Бетховен? Вы согласны исполнить желание нашего покойного отца и тем самым оказать нам большую честь? Разумеется, последнее слово остаётся за моим старшим братом Францем как главой семьи и вам ещё придётся съездить в Мартонвашар, где состоится торжественная церемония приёма. Там так красиво, мы могли бы целый день напролёт музицировать.

– Ну если вы считаете меня достойным вашего сообщества. – Он поклонился и поцеловал ей руку. – А когда сударыни изволят ехать?

– В воскресенье, не правда ли? – Тереза внимательно посмотрела на сестру. – Мама ведь говорила про воскресенье?

– Верно, рано утром в воскресенье, а сегодня среда. – Жозефина звякнула прикреплённым к бахроме колокольчиком.

– Выходит, мы ещё три дня пробудем в Вене, а за это время небо может обрушиться на землю, а та, в свою очередь, разверзнуться. Может, мы продолжим урок, господин ван Бетховен? Теперь моя очередь. Слушай, Пепи, давай уже сейчас от имени нашего брата примем господина ван Бетховена в «Республику друзей человека».

– Я не вхожу в неё. – Кожа на лбу Жозефины собралась в мелкие складки, она с оскорблённым видом намотала на палец завиток волос. – Вы забыли включить меня в её состав, и потому мне слово «дружба» не нравится.

– Это позор, – сказала Жозефина. – Из-за всей этой суматохи я так и не успела посетить собор Святого Стефана.

– Как, вы там ещё не были, сударыня?

– Нет и потому чувствую себя варваркой.

– У нас ещё есть время. – Бетховен вынул из кармана часы. – Может быть, заглянем туда? Я хорошо знаю собор, но, конечно, разглядывал его в основном с хоров. Я иногда здесь играл, упражнялся и фантазировал. И потом, здесь великолепный орган. У меня даже остались ключи от него...

– Точно. Вы ведь и на органе виртуозно играете, господин ван Бетховен.

– Виртуозно? – Он равнодушно повёл плечами. – Не знаю, но игра на нём требует больших усилий...

Они вошли внутрь собора. Служитель хриплым голосом объяснял группе иностранцев смысл изображений на стенах и алтарях. Наверху Жозефина подошла к ограждению и окинула восхищенным взглядом неф. Вдалеке под теряющимися в высоте сводами поблескивало багровое пятнышко. Там перед главным алтарём горел вечный огонь.

– Боже мой...

– Я так и знал, что вид отсюда произведёт на вас сильное впечатление. Я лично не любитель каменных крыш, куполов, сводов, монументов и прочих творений рук человеческих. Природа мне представляется более достойной почитания. В лесу я однажды прошёл сквозь такие огромные, образованные деревьями врата, что эти здесь кажутся просто смешными.

– Здесь невольно проникаешься благочестием, и потом... Надеюсь, господин ван Бетховен сыграет для меня.

Его лицо сразу помрачнело, он резко ответил вопросом на вопрос:

– А кто мне будет нажимать на педали?

– У меня ещё остался дукат, я хотела ещё купить какую-нибудь безделушку на память о Вене. Думаю, если я предложу эти деньги служителю, он не откажется. Позвать его?

– Нет, сударыня! – Он умоляюще вскинул руки.

– Вы для всех готовы играть, только не для меня... Проси, умоляй, никакого толка.

Он почувствовал себя мальчишкой, пойманным на краже яблок, втянул голову в плечи и робко взглянул на неё. Она поняла, что игра становится опасной, и даже физически ощутила, как неровно, с перебоями бьётся его сердце, но её женское естество требовало продолжения.

– Вы играли для Терезы, для её подруг и, насколько мне известно, даже для княгини Лихновски, но это, правда, было давно. Но я, конечно, слишком ничтожна для вас...

– Сударыня...

Сейчас здесь она, в этом простом платье, казалась ему дороже всех святых, чьи мантии сверкали золотом и серебром. Может быть, всё-таки уступить, чтобы не выглядеть в её глазах упрямцем или даже невоспитанным человеком. Но с другой стороны...

– Извините, сударыня, но...

– Это ваше окончательное решение?

– Да.

Её глаза словно подёрнулись дымкой, она так тряхнула головой, что запрыгали завитки волос.

– Нет, вы будете играть! Женщина должна уметь настоять на своём. Я хочу услышать торжественное богослужение... скажем, в честь моей помолвки. Правда, я ещё не знаю, когда выйду замуж. Но венчаться я буду вон там, внизу у алтаря. Могу я попросить вас, господин ван Бетховен, сыграть для... для вашей невесты?

Он недоумённо посмотрел на неё. Жозефина издала тяжкий вздох:

– Как же мне с вами трудно. Бедная, слабая, дрожащая девушка сперва просит сыграть ей, потом – вашей руки, но при условии, что вы будете добры к ней. Вы хоть немного меня любите?

Он продолжал молча смотреть на неё.

– Господин ван Бетховен, я здесь, в далеко не самом подходящем месте, объяснилась вам в любви. Вы же молчите как рыба. И всё же я попрошу вас высказаться относительно моего предложения.

– Но я... – он даже не знал, что сказать, – ...так уродлив.

– Ну, разумеется, вы далеко не красавец, – она оценивающе взглянула на него, – но я, по-моему, вполне мила. Для нас обоих этого вполне достаточно.

– А?.. – Лицо его выражало сплошную муку.

– Ваша глухота? Она пройдёт. Моего слуха также хватит для нас обоих. Есть у вас ещё какие-либо веские причины? Тогда юная баронесса фон Брунсвик готова там внизу сказать вам «да».

Она вплотную подошла к нему и с откровенным вызовом спросила:

– Ну, может, вы, наконец, поцелуете меня? Здесь же никого нет.

Он в страхе отвернулся и беспомощно посмотрел на орган.

– Или ты сперва хочешь сыграть?

– Да... да!

Он был очень благодарен ей за отсрочку, позволяющую хоть немного осознать вдруг свалившееся на него немыслимое счастье и привести в порядок низвергнутый в хаос внутренний мир. Он быстро спустился в неф и обнаружил служителя, с важным видом объясняющего что-то группе иностранцев. Вскоре тот уже стоял на хорах, а затем скрылся за органом. Жозефина победно вскинула голову, а когда Бетховен закончил играть, медленно встала на колени на органной скамье.

– Таких почестей ещё не воздавали ни одной королеве. Что ты играл?

– Я?.. – Он задумчиво потёр лоб. – Если б только знать...

– Людвиг, когда ты это сочинил?

– Что? Я просто играл.

При выходе из церкви иностранцы почтительно расступились перед ними и выстроились шпалерами. Кое-кто из них даже поклонился. Жозефина сдержанно кивнула в ответ.

– Они тебя знают? – спросил он.

– Меня? Откуда?

– Но тогда почему?..

Она взяла его под руку и нежно прижалась к нему.

– Такой талантливый и такой глупый.

– Мы могли бы довериться Терезе, Людвиг, а также моему брату Францу. Наша младшая сестра Каролина чересчур болтлива, но Франц станет тебе добрым другом. – Она помолчала немного, а потом горько усмехнулась: – Теперь ты хоть понимаешь, почему на меня не действует слово «дружба». Тогда у тебя был такой вид, словно ты проглотил навозную муху. Ты меня вообще-то любишь? Ты даже толком не сказал, что я тебе нравлюсь. Для женщин это – как вода для цветов. Ты слушаешь меня?

– Я внимаю каждому слову. Просто я размышляю. Почему ты любишь меня?

– Что за вопрос? Я и сама не знаю, но ничего изменить не могу. Может, я руководствуюсь практическими соображениями: дескать, потом меня будут бесплатно обучать игре на фортепьяно. Мы столько денег сэкономим!

– Ты – чудо.

– Полностью с тобой согласна. – Она дёрнула его за рукав, заставляя остановиться перед витриной. – Что ты видишь там?

– Тебя.

– Только меня? А разве ты не замечаешь, какое там у тебя просветлённое и красивое лицо? Видишь, как просто сделать себя красивым.

– Любимая, как бы я хотел поцеловать твой локон и твой лоб. Ведь за ним такие мысли рождаются.

– Только их?

– Нет, рот тоже.

Когда Жозефина осторожно открыла дверь в музыкальную комнату, Тереза уже сидела за роялем, уставясь невидящим взором в клавиши.

– Ты злишься потому, что мы опоздали?

– А вы разве опоздали?

– Мы прошлись по ярмарке и заглянули в собор Святого Стефана. Принесли тебе пряничное сердце. – Тут Жозефина насторожилась и нерешительно спросила: – Что с тобой, Тереза? Что случилось? Где мама?

– Там у себя наверху. – Тереза равнодушно повела плечами. – Внезапно вернулась из города и запёрлась в своей комнате. Потом позвала меня. Очень плохие новости. Могу я?..

Тереза внимательно взглянула на сестру, потом перевела взор на Людвига. Жозефина всё поняла и, глядя в её умные глаза, ответила:

– Ну, конечно, ты теперь спокойно можешь говорить в его присутствии. Неужели нам придётся продать Мартонвашар, чтобы покрыть долги?

– Если получится...

– Ясно одно. – Жозефина отошла на два шага в сторону. – Если вы, господин ван Бетховен, рассчитываете на богатое приданое, вас ждёт горькое разочарование. Я не сказочная принцесса со своим замком. Можете взять своё согласие обратно.

– Могу я в присутствии вашей сестры дать окончательный ответ? – Он чуть наклонил голову. – Я так счастлив, узнав, что за тобой ничего нет. И если ты готова выйти за меня замуж, считай, что я твой навеки.

Он чуть коснулся губами её щеки. Жозефина улыбнулась:

– Знала бы ты, Тереза, как трудно заставить этого человека себя поцеловать. Могу я подняться к маме?

– Нет. У неё сейчас господин придворный скульптор Мюллер.

– Что же нам тогда делать, Людвиг? Может, сходим погуляем и послушаем музыку? Или приступим к занятиям?

Нет, Тереза, ты просто обязана уступить мне место за роялем. Я сыграю великолепно. В день помолвки у меня и без того превосходное настроение, и потом... Я вспоминаю герцогиню. Она готовилась к балу и внезапно получила дурную весть. Тогда она сказала: «Очень жаль, но плакать я смогу только завтра».

Час она увлечённо играла, но потом всё же была вынуждена прерваться, ибо графиня Анна Барбара, видимо, серьёзно заболела. Сперва к ней позвали Терезу, потом Жозефину. Через несколько минут она вернулась в музыкальную комнату.

– Я знаю, что с мамой. На всякий случай я вызвала врача. Людвиг, дорогой, пойми меня правильно. Маме сейчас нельзя оставаться одной.

– Конечно, конечно. – Он встал. – Что с ней?

– Я не хочу ничего от тебя скрывать, любимый. Она... она ужасно встревожена.

Тут на пороге появился Янош:

– Её сиятельство просит обеих сударынь немедленно подняться к ней.

– Хорошо, Янош. Иди первой, Тереза.

Она дождалась ухода сестры и вновь повернулась к Бетховену:

– Огромное тебе спасибо, Людвиг. Я никогда не слышала более прекрасной музыки.

– Ты моя вечная возлюбленная. – Он осторожно привлёк её к себе.

– Как ты сказал? Ты слишком высокого мнения о себе. Тогда ты также должен быть вечен. Уж об этом я позабочусь. Когда мы поженимся, я каждое утро рано-рано буду дёргать тебя за волосы и восклицать: «Вставайте, господин Людвиг ван Бетховен! Начинайте трудиться, чтобы сделать ваше искусство бессмертным! Сони на такое не способны».