Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Два много, дядюшка Людвиг. И потом, я пошутил.

– Бери, бери и давай вскрывай посылки.

Едва Герхард собрался разорвать бечёвку, как в дверях появился профессор Ваврух в сопровождении какого-то незнакомца. Профессор сразу же написал на принесённом им листке бумаги:

«Это доктор Зейберт, главный хирург Общей больницы».

Сама импозантная внешность доктора Зейберта должна была внушить больному уверенность в благополучном исходе операции. Он протёр руки щёткой и небрежно бросил через плечо:

– Будем делать анестезию, господин Ваврух?

Профессор быстро написал:

«Желаете, чтобы вас оперировали под наркозом? Может, использовать корень мандрагоры?»

– Нет, не нужно.

Доктор Зейберт согласно кивнул и взял скальпель, а профессор Ваврух начал протирать раздувшееся тело Бетховена едко пахнущей эссенцией.

– Отвлеките его на минуту, господин Ваврух, – тихо проговорил Зейберт, почти не разжимая губ.

Профессор тут же принялся размахивать руками, словно марионетка, и что-то такое говорить Бетховену, который вдруг коротко вскрикнул и скорчился от боли. Зейберт тут же наклонился к нему и доброжелательно улыбнулся:

– Всё уже позади.

Из надрезанного живота Бетховена в стоящий на полу сосуд стекала мутная струя.

– Вы просто второй Моисей, доктор. Он, как известно, ударил о скалу, и из неё потекла вода.

– Похоже, у нашего пациента вообще нет нервов. – Зейберт на мгновение перевёл взгляд на Вавруха.

– Да, наверное. Но вода течёт и течёт.

Лишь через час Герхарда снова впустили в комнату. Профессор Ваврух положил ему руки на плечи:

– Запомни, мальчик, дядюшке Людвигу пока можно давать только миндальное молоко. И передай своей уважаемой маме мои наилучшие пожелания.

После ухода врачей Бетховен отмахнулся от вопросов Герхарда и попросил его немедленно вскрыть посылки. Мальчик выполнил его пожелание и не мог скрыть своего разочарования.

– Тут только сорок томов и ноты.

– Дай мне один из томов.

– Пожалуйста, но вообще-то из Лондона могли прислать что-нибудь получше.

– Ах, так это посылка от фабриканта арф Штумфа. Ты дурачок, Пуговица. Роскошное издание произведений Генделя. – Бетховен бессильно откинулся на подушки. – Забери том, Пуговица. Мне пока тяжело его держать.

Наступление 1827 года было, как обычно, торжественно отмечено колокольным звоном. В новогоднюю ночь Герхарду разрешили гулять до утра, и он, заметив свет в окне квартиры любимого дядюшки Людвига, быстро поднялся и осторожно открыл дверь спальни.

Больной сидел в кровати, держа в одной руке раскрытый том сочинений Генделя, а другой отбивая такт.

Заметив мальчика, Бетховен замер, и на стену легла огромная тень от его ладони, создавая ощущение, что её обладатель кому-то грозит или заклинает духов.

– Запомни, Герхард, Гендель – непостижимый гений, мне у него ещё многому можно было бы поучиться, и всё же... – тут в его глазах заплясали лукавые огоньки, – и всё же я хотел бы написать ораторию «Саул и Давид», чтобы посостязаться с ним. И я непременно напишу её, может быть, даже раньше Десятой симфонии. В ней я прославлю нас обоих. Ведь я Саул, а ты, Пуговица. – Давид.

– С Новым годом, господин Саул, – радостно выдохнул Герхард.

– Как, уже Новый год?

– Давно...

– Я даже не слышал колокольного звона. А салют был?

Герхард несколько раз кивнул, не сводя с лица Бетховена восторженного взгляда.

– Ну тогда с Новым годом, Ариэль. Как в школе? По-прежнему одни хорошие отметки?

– Да что школа!.. – Герхард положил руку на плечо Бетховена. – Главное, чтобы ты выздоровел, дядюшка Людвиг. Смотри, какую новинку я тебе принёс. Отрывной календарь. – Он перелистнул большим пальцем несколько листков. – В один из этих дней ты непременно выздоровеешь. Давай выберем месяц. Может быть, в январе?

– Слишком рано, Пуговица. Да, я забыл спросить, как здоровье папы?

– Уже лучше. Тогда в феврале...

Бетховен забрал у него календарь и начал сам листать его.

– Чёрные и красные дни, – задумчиво пробормотал он. – В основном, правда, чёрные, и становится жутко, когда понимаешь, что один из этих дней, которые так похожи друг на друга и отличаются только датами, станет...

– О чём ты, дядюшка Людвиг?

– Очень хорошо, что мы, люди, ничего не знаем. – Бетховен доверительно придвинулся к юному другу. – Давай не будем заниматься... чёрной магией.

В начале января Карл отбыл в свой полк в Иглау. Сразу же после его отъезда Бетховен попросил Герхарда отнести отцу письмо, на которое ожидал немедленного ответа.

«Его благородию господину доктору права фон Баху

Вена, среда, 3 января, год 1827

Уважаемый друг!

Перед смертью я объявляю любимого племянника Карла ван Бетховена единственным наследником своего имущества, состоящего в основном из семи банковских акций. Все обнаруженные у меня наличные деньги также следует передать ему.

Я назначаю вас своим душеприказчиком и прошу представить интересы моего племянника перед его опекуном, членом Придворного Военного совета Бройнингом. Храни вас Бог. Примите искреннюю благодарность за любовь и дружбу, которые вы неоднократно доказывали делом.

Людвиг ван Бетховен».

Бройнинг в изнеможении откинулся на подушку. Госпожа Констанция вошла в спальню и начала раскладывать в шкафу свежее бельё.

– Что тебя так тревожит, Стефан?

– Поведение Людвига. Он составил завещание и назначил... назначил Карла своим единственным наследником.

– Ты же знаешь, как он упрям. Вспомни хотя бы историю с кольцом. Надел на глаза шоры, чтобы не видеть, каков истинный облик Карла. Этот субъект мне чрезвычайно неприятен и всё же...

– И всё же я должен высказать ему своё мнение относительно завещания. – Бройнинг закрыл глаза, потом приоткрыл их опять. – Будь любезна, принеси мне в кровать бумагу, перо и чернила.

– Меня сейчас другое тревожит. Ваврух мне, честно говоря, не очень нравится. Поэтому выздоравливай скорей и сходи ещё раз к доктору Мальфатти. Или, может, мне самой явиться в логово льва?

– Вообще-то было бы неплохо...

– Тогда пиши ответ, а я не буду тебе мешать.

Прочтя написанное в весьма корректном тоне и содержащее достаточно осторожную, но всё же отрицательную характеристику Карла ответное письмо Бройнинга, Бетховен насупился и надолго застыл в тяжком раздумье. Наконец он решительно тряхнул головой и позвал Герхарда.

– Да, дядюшка Людвиг.

– Дай мне печать и сургуч, потом зажги свет и, когда я закончу, отнеси это письмо доктору Баху.

– Я – госпожа фон Бройнинг.

– Прошу садиться, милостивая государыня. – Доктор Мальфатти с поклоном показал на стул. – Чем могу служить? Хотя, полагаю, мой вопрос излишен.

– Речь идёт о господине ван Бетховене.

– Весьма сожалею, милостивая государыня, – аристократическое, чеканного профиля лицо врача приняло непроницаемое выражение, – но здесь совершенно безнадёжный случай. Могу лишь повторить сказанное мной вашему супругу: господин ван Бетховен – превосходный знаток гармонии и потому должен прекрасно знать, что у меня с коллегами должны быть гармоничные отношения. Я не могу вмешиваться в их дела.

– Господин Мальфатти, – непринуждённо улыбнулась госпожа Констанция, – ваши слова о гармонии звучат весьма убедительно, но я уже их слышала от своего мужа и знаю, что это просто отговорка. И я обращаюсь к вам вовсе не потому, что вы самый модный, самый знаменитый врач в Вене. У господина ван Бетховена, конечно, очень сложный характер. Человек он тяжёлый....

– Об этом можно догадаться, даже не зная его близко, – мимоходом заметил Мальфатти.

– Но сейчас он в крайне бедственном положении. Через полчаса должен состояться врачебный консилиум.

– В составе моих коллег Вавруха, Штауденгеймера и Зейберта?

– Да, но вам он доверяет гораздо больше.

– Вы так полагаете? – Мальфатти взглянул на неё с откровенной издёвкой. – Я вообще-то быстро забываю обиды, а на мелочи просто не обращаю внимания, но здесь... Он так тогда доверял мне, что обозвал полным невеждой, послал к чёрту и потребовал, чтобы я больше не появлялся в его доме.

– Узнаю Бетховена. – Госпожа Констанция опустила глаза, а когда подняла их, взгляд её стал холодным и острым. – Господин Мальфатти, как врач вы, безусловно, умеете держать себя в руках и потому сумеете спокойно выслушать мои слова. Господин ван Бетховен просит у вас прощения. Он даже лично готов извиниться перед вами.

– Что?..

– Да, вы не ослышались. Не хочу хвастаться, но именно я побудила его чистосердечно раскаяться в своём поведении.

– Никогда бы не поверил. – Мальфатти даже округлил глаза от удивления. – Заставить Бетховена делать что-либо против его воли...

– Так вы идёте?

– Мне не остаётся ничего другого, – незамедлительно отреагировал Мальфатти. – И потом, мне самому хочется посмотреть на это великое чудо преображения. Такое ведь происходит не каждый день.

Состояние бывшего пациента сразу же привело Мальфатти в ужас, но он превосходно владел собой. С невозмутимой миной наклонился к Бетховену и медленно, словно читая по складам, спросил:

– Что скажете?

– Вы видите перед собой старого осла, доктор, – растроганно ответил Бетховен.

– Зоология не по моей части, – иронически сказал Мальфатти.

Из-за спин вышедших из соседней комнаты врачей неожиданно появилась фигура Иоганна, который незамедлительно выпалил:

– Я – землевладелец Иоганн ван Бетховен. Получив известие о...

– Прошу не мешать мне обследовать пациента, – резко оборвал его Мальфатти и, присев на кровать, спросил: – Как его сердце?

– Хорошо, – ответил Ваврух.

– Это радует. Давайте посмотрим лёгкие... А почему там затемнение?

– Он перенёс двухстороннее воспаление лёгких, – испуганно встрепенулся Ваврух.

– Но сейчас главное – печень. Она у него сильно уменьшилась в размерах.

– Так, давайте положим нашего дорогого пациента поудобнее. – Мальфатти осторожно ощупал живот, ни один мускул не дрогнул на его лице. – Что вы ему прописали, коллега Ваврух?

– Миндальное молоко.

– А из лекарств?

– Вон там капли и порошки.

Мальфатти взял с приставного столика флакон, повертел его перед глазами и осторожно поставил обратно.

– Нужно немедленно сделать вторую пункцию. Приготовьте инструменты, коллега Зейберт.

– Наш консилиум именно так и решил.

– Рад, что наши мнения совпадают, господа.

После второй операции из живота Бетховена вытекло гораздо больше воды. Мальфатти немедленно попросил госпожу Констанцию зайти в комнату.

– Значит, так, милостивая государыня, я знаю, вы любите баловать нашего известного своим буйным нравом пациента разного рода деликатесами. Но сейчас ему можно только тарелку супа, немного обезжиренного мяса или рыбы...

– Я поняла.

– Что же касается лекарств, дорогой коллега Ваврух, то я хотел бы полностью заменить их.

– Вы сомневаетесь в моих знаниях, коллега Мальфатти?

– Ну почему же. Просто перемена всегда идёт на пользу. Не дай Бог, организм пациента привыкнет к чрезмерным дозировкам или у него выработается иммунитет... – Неприятные для коллег слова Мальфатти произносил таким тоном и с такой любезной улыбкой, что обидеться на него было просто невозможно. – Так, господин ван Бетховен, я прописываю вам пунш со льдом, мороженое, крем или фрукты с пуншем. Только не переусердствуйте, мой друг, а то ещё сопьётесь.

– Не беспокойтесь, господин доктор.

– Может быть, стоит попробовать дигиталис? – решился наконец напомнить о себе Иоганн ван Бетховен.

– А зачем? Дигиталис – это сердечные капли, а сердце у вашего брата – как у слона.

– Я ведь был аптекарем, господин доктор.

– Смутно припоминаю. – Кожа на лбу Мальфатти собралась в мелкие складки. – И что дальше?

– Дигиталис обладает различными полезными свойствами, – продолжал упрямо настаивать на своём Иоганн. – Один землевладелец даже вылечился им от ревматизма.

– А вашего брата он может загнать в могилу, – сурово сдвинул брови Мальфатти. – Не забывайте, что у него больная печень и водянка. И вообще богатые землевладельцы и бедные композиторы болеют по-разному.

Болезнь длилась уже третий месяц, и это время казалось Бетховену годами бесконечных мук и страданий.

В один из дней Мальфатти, стоя у постели, написал:

«Попробуем новое средство. Это ванна из сенной трухи. Правда, ваш брат наотрез отказался дать нам сена. Он по-прежнему настаивает на дигиталисе. Заодно добавим берёзовый кустарничек. Я уже убедился, что принимаемые прежде лекарства отравили ваш организм. Вам нужно хорошенько пропотеть. Согласны?»

Бетховен вяло кивнул. Пришедшие с Мальфатти два больничных служителя подогрели в кухне воду и, когда она закипела, наполнили ею стоящий в ванной чан и положили в него мелко нарубленный берёзовый кустарник. Затем они посадили на доску пациента, предварительно закутав его в простыню.

Через какое-то время Мальфатти пощупал простыню и удивлённо воскликнул:

– Но вы совершенно не потеете!

Сидевший с безучастным видом Бетховен вдруг начал медленно клониться вперёд.

В постели Мальфатти обследовал его и мрачно констатировал:

– Очень странно. Произошло нечто странное. Вопреки всему его тело впитало в себя водные пары.

Очнувшись, Бетховен почувствовал сильную слабость. Стоявший рядом с кроватью профессор Ваврух широким жестом показал на окно:

– Весеннее солнце! Весна станет вашим лучшим врачом!

Больной покачал головой с видом человека, пришедшего к окончательному и неоспоримому выводу:

– Это конец... До весны я не доживу.

Ещё через два часа он начал беспокойно оглядываться по сторонам:

– Где Шиндлер? Где мой дорогой Шиндлер?

– Хочешь, я его тебе заменю? – в комнату, неслышно ступая, вошёл Бройнинг.

– Лучше бы, конечно, Шиндлер, но если хочешь... Мне нужно срочно надиктовать письмо. Господину Штумфу в Лондон. Я ещё не отблагодарил его за великолепный подарок. Могу я... начинать?

– Пожалуйста.

– Какое сегодня число?

– Восьмое февраля двадцать седьмого года.

– Сколько же мне осталось жить?.. Но чувствую, скоро...

– Людвиг!..

– Пиши, Стефан: «Дорогой друг! Присланное вами собрание сочинений Генделя – воистину королевский подарок! Перо моё не в состоянии описать радость, которую он мне доставил. К сожалению, начиная с третьего декабря я не встаю с постели, куда меня загнала проклятая водянка. Я жил исключительно с доходов от моих произведений, а теперь уже три с половиной месяца не могу написать даже ноты». Абзац. Есть смысл в моём послании, Стефан?

– Разумеется.

– Тогда давай дальше: «Поскольку исцеления пока не предвидится, а из оставшихся у меня после арендной платы за квартиру нескольких сотен гульденов нужно платить ещё врачам...»

Бетховен запнулся. Бройнинг сдвинул брови и терпеливо ждал продолжения.

– «Я вспомнил, что несколько лет назад собирался порадовать Филармоническое общество своим концертом. Хорошо бы, они теперь пошли мне навстречу. Это спасло бы меня от крайней нужды. И если вы, дорогой друг, согласны способствовать достижению этой цели, то договоритесь с господином Смартом. Мохелесу также будет отправлено письмо. Надеюсь, вы вместе сможете для меня кое-что сделать. Примите мои наилучшие пожелания. С уважением ваш...» Дай мне письмо на подпись, Стефан.

– Ты не должен его отправлять, Людвиг, – после некоторого молчания осторожно проговорил Бройнинг. – У тебя ещё есть семь акций.

– Правильно, это трофей, доставшийся мне после «Битвы при Виттории». Но он мне уже не принадлежит.

– Во всяком случае, это не письмо, а... а выпрашивание милости. У человека должно быть чувство стыда.

– Я правильно прочитал по твоим губам, – коротко и зло хохотнул Бетховен. – Ты сказал «чувство стыда».?

– Да, Людвиг.

– Это пусть венская публика испытывает чувство стыда по отношению ко мне. Вспомни, сколько я написал и как я живу? А ведь я отнюдь не бросал деньги на ветер, а тратил их исключительно на поездки на воды. А теперь посмотри на мою квартиру. Убогая – это ещё мягко сказано. Разве я пил, играл в карты или бильярд? Можешь, конечно, назвать меня непрактичным человеком, но...

– Людвиг, не волнуйся...

– Стефан, я всю жизнь был бедолагой, развлекал игрой на фортепьяно князей и графов, давал уроки бездарным ученикам и работал, работал как вол... А в результате под конец жизни я даже не могу заплатить моим врачам. Стефан...

– Да?..

– Подойди ещё ближе и подыми руку. Так, ты ведь знаешь, где спрятаны акции. Даже Шиндлер этого не знает! А теперь, Стефан, поклянись, что ты никому ничего не скажешь! И на мою могилу пусть и крейцера не потратят, даже если меня, подобно Моцарту, как паршивую собаку, похоронят в общей могиле на кладбище для бедных. Клянись, Стефан!

– Я хоть раздавал тебе повод усомниться в моих дружеских чувствах? – глухо спросил Бройнинг.

– Спасибо тебе огромное, Стефан... Может быть, англичане окажутся великодушнее и добрее.

На этот раз разрез на животе очень сильно болел, так как произошло воспаление ткани. И снова обильно вытекала жидкость, а в соседней комнате врачи опять устроили консилиум.

Они совещались, а вода из торчащей в разрезе канюлы уже стекала с кровати на коврик и пол.

Наконец они вышли, успев, правда, дружно сделать вид, что ничего не происходит и состояние больного не внушает никаких опасений.

Увидев Шиндлера, он тут же произнёс запомнившуюся ему ещё в Бонне латинскую цитату:

– Plaudite, amici, comedia finita est!

Рукоплещите, друзья, комедия окончена!

Шиндлер на мгновение остановился и искоса взглянул на Бетховена. Comedia finita est? Нет, нет, конечно, маэстро имел в виду торжественный выход врачей из спальни. Действительно, они чем-то напоминали публику, чинно покидающую зрительный зал после окончания спектакля. Бетховен же никак не мог догадаться, что врачи отказались от дальнейших попыток спасти его жизнь.

В полдень в спальню ворвался Герхард, радостно размахивая письмом:

– Надеюсь, я принёс тебе отрадную весть, дядюшка Людвиг. Это письмо из Лондона от господина Мохелеса.

Бетховен вскрыл конверт, надел очки и попытался прочесть письмо, но потом устало зажмурился и опёрся на локоть.

– Прочтите, Шиндлер. У меня глаза словно заволокло туманной пеленой.

– Господин Шиндлер ушёл, но мама в кухне.

Тут в комнату вошла госпожа Констанция с подносом в руках. Она пробежала глазами строки письма и обратилась к сыну:

– Теперь, Герхард, скажи чётко и внятно: Лондонское филармоническое общество посылает ему сто фунтов. Они уже могут быть здесь в отделении банка Ротшильда. Их можно снять полностью или частично в любое время.

Выслушав Герхарда, Бетховен судорожно дёрнулся и тут же скрючился от боли.

– Ариэль! Ты теперь должен быть Ариэлем, Пуговица! Хочешь оказать мне любезность? Отделение банка ещё открыто?

– All right, Sir[133]133
  Совершенно верно, сэр (англ.).


[Закрыть]. Уже бегу.

– Только сними всю сумму. Боюсь, что иначе эта тысяча гульденов – как и всё в моей жизни – улетучится.

Герхард пулей вылетел из спальни. Бетховен жадно хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Отдышавшись, он смущённо пробормотал:

– Только не считайте меня алчным, госпожа Констанция. Так редко к тебе проявляют сочувствие... А какое сегодня число?

– Восемнадцатое марта. – Констанция поднесла к его лицу календарь.

– Очень хорошо. Листок мы не будем вырывать, ибо этот день – один из счастливейших в моей жизни.

Прошло уже двадцать пять минут...

Наконец Пуговица вернулся, и по движению его губ Бетховен угадал, что мальчик насвистывает какую-то грустную мелодию. Но лицо его выражало неподдельную радость.

– Извини, дядюшка Людвиг, но моей вины здесь нет. – Он приложил руку к сердцу. – Папа ползёт как черепаха. Я встретил его по дороге и попросил пойти со мной. Конечно, члену Придворного Военного совета тут же выдали деньги. Я бы их вряд ли получил.

– Ну, Герхард, совсем ты меня уморил. – В комнату, шумно отдуваясь, вошёл Стефан Бройнинг. – Бегаешь прямо как борзая. Вот твои деньги, Людвиг.

Он положил на кровать пачку банкнот.

– Убери их, Стефан. Я хочу встать и сесть за работу.

– Чего ты хочешь?

– Я просто хочу отблагодарить Филармоническое общество. Англичане, а не венцы оценили меня по достоинству, и я хочу написать для них Десятую симфонию.

– Похоже, наш пациент начал поправляться. – На пороге неожиданно появился Мальфатти и с загадочной улыбкой посмотрел на Бетховена.

– Радостное известие почти исцелило меня. И теперь я... теперь я хочу встать и начать работать.

С этими словами он тяжело осел на подушки.

– Я принёс лекарство, которое быстро восстановит ваши силы. – Он накапал из маленького флакона несколько капель в стакан с водой и метнул из-под полуопущенных век острый как бритва взгляд в сторону Бройнинга. – Мне нужно с вами поговорить, господин советник.

В соседней комнате Мальфатти сбросил с лица улыбку и каким-то приглушённым, тусклым голосом сказал:

– Он сейчас уснёт. Налицо признаки агонии. Естественно, точного дня и часа я не знаю и боюсь, что при таком здоровом, как у циклопа, сердце агония может затянуться. Я бы уже сейчас начал подготовку к соборованию.

– Боже мой. – Бройнинг судорожно вцепился в спинку стула. – Он давно так не радовался, сообщение из Лондона пробудило в нём волю к жизни. За что, за что?..

– Вы, наверное, вспомнили известное изречение Гёте, – внезапно спокойно, словно речь шла о каком-то пустяке, произнёс Мальфатти. – «Ещё никто не умер, не дав предварительно согласия на свою смерть». Увы, эти в высшей степени глубокомысленные слова следует воспринимать cum grano salis[134]134
  Не совсем всерьёз (лат.).


[Закрыть]. На самом деле смерть забирает всех, кого она выбрала, не спрашивая их согласия.

– Господин доктор Мальфатти...

– Понятно. Вы надеетесь, что я ошибся. – Он пристально взглянул на Бройнинга и задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. – Вы же знаете, что господин ван Бетховен когда-то выгнал меня из своего дома, обозвав полным невеждой и шарлатаном?..

– Да, мне жена рассказывала.

– Поверьте мне, господин советник, я был бы счастлив, если бы его слова сегодня подтвердились.

Это произошло через несколько дней.

Как только Бройнинг услышал шуршание и шелест в спальне, он немедленно вошёл туда, держа в вытянутой руке картонную табличку, на которой крупными буквами было написано:

«А la bonne hcure[135]135
  В добрый час (фр.).


[Закрыть], Людвиг. Оказывается, ты можешь спать как сурок! Ты проспал больше двух суток! Как ты себя чувствуешь?»

За это время его друг настолько изменился, что потрясённый Бройнинг чуть не выронил табличку. На нездоровом, желтовато-красного цвета лице появилось какое-то странное выражение. Казалось, Бетховен наконец-то нашёл ответ на давно мучивший его вопрос, но никак не решается смириться с ним. Глубоко запавшие чёрные глаза, словно паутиной, были оплетены тёмными тенями, а оспины на лбу превратились в маленькие бугорки. Рассыпавшиеся по подушке всклокоченные седые волосы напоминали каменную осыпь, а голос, вроде бы тихий и безжизненный, тем не менее поражал силой.

– Извини за беспокойство, Стефан, но у меня во рту всё пересохло.

– Ничего, у нас есть хорошее средство. – Бройнинг показал на несколько бутылок, стоявших на столике возле кровати. – Помнишь, ты в Майнце заказывал у Шотта вино. Первые бутылки только что доставлены специальной каретой.

– Слишком поздно.

– О чём ты? Почему поздно?

Тут больной увидел Мальфатти и Герхарда и захотел сделать им приятное:

– Потому, что за это время мои вкусовые пристрастия сильно изменились. Сейчас я хочу пунш со льдом.

– Принести тебе стакан из кондитерской, дядюшка Людвиг?

– Можно даже два, – милостиво разрешил Мальфатти.

Бройнинг удивлённо взглянул на него, но ничего не сказал и склонился над беспокойно заворочавшимся в постели Бетховеном.

– Я жду, когда же, наконец... наконец, зацокают копыта и подъедет экипаж, но его никто не увидит, кроме... кроме...

Он склонил голову набок и с изумлением почувствовал, что к нему снова вернулся слух и теперь он слышит до боли знакомые голоса.

Комнату вдруг как бы заволокло паром, сквозь который смутно наметились и потом стали всё более явственными очертания известных ему людей. Он вдруг услышал хруст засохшего пряника в зубах Элеоноры и увидел её милое личико. Она наморщила нос и, не переставая жевать, чуть жеманно сказала: «Симфонии я ставлю не слишком высоко, но буду очень рада, если ты однажды напишешь увертюру и особенно если вдруг станешь таким же знаменитым, как господин Монсиньи».

Элеонора скрылась в клубах пара, помахав на прощанье рукой, а её место занял не перестававший кланяться князь Лихновски, умерший три или четыре года тому назад. Сама комната превратилась в театральный зал, где состоялась премьера его Пятой и Шестой симфоний. Он был пуст и напоминал чью-то огромную пасть с бесчисленным количеством кресел вместо зубов. Внезапно он заполнился зрителями. Среди них Бетховен узнал Сальери и многих других своих недоброжелателей. Они бешено аплодировали, а сменивший покойного князя незнакомец выкрикивал одни и те же слова: «Плачу крейцер, если музыканты перестанут играть эту губительную для нравов симфонию». Потом все они куда-то исчезли или утонули в сверкающих на солнце водах Рейна. А может, это была совсем другая река или даже океан, разделявший континент. Несмотря на огромное пространство, Бетховен отчётливо видел оба берега. На одном женщина и девочка держали в руках развевающиеся на ветру платки, возле другого покачивался паром, и паромщик уже подал ему, Бетховену, знак...

Но каким же образом через океан вдруг оказался перекинут мост, взметнувшийся до самого неба? По нему устремились вперёд толпы народа. Что по сравнению с этим мостом жалкий дощатый настил под Арколе, где началась карьера маленького капрала. Возложив на себя императорскую корону, он полностью обнаружил свою ничтожную натуру... Но сегодня Бетховен готов простить ему столь оскорбительный для многих поступок. У него, Бетховена, своё Арколе...

В ушах защипал заливаемый в формы металл, загремели удары кузнечного молота, сменившиеся весёлым колокольным звоном. Люди на мосту опустились на колени и воздели руки к небу.

– Dona nobis pacem – подари нам мир! – молили они. Ну вперёд же, вперёд, в страну обетованную, где нет и не будет проклятых войн.

Народу на мосту всё прибывало, он уже трещал под тяжёлой поступью, молящиеся встали с колен, и из великого множества уст раздавались вдохновляющие, зовущие вперёд слова:

 
Обнимитесь, миллионы,
Слейтесь в радости одной!
Там над звёздною страной...
 

Это же его Девятая симфония.

Внезапно всё исчезло, неведомая сила сдавила ему грудь, он захрипел, обвёл мутным взглядом комнату, уже никого не узнавая, и закрыл глаза.

Мальфатти приложил ухо к его груди, прислушался, потом устало поднялся и негромко сказал:

– Это агония. Но самое поразительное, у него какое-то, не боюсь этого слова, бессмертное сердце.

Теперь они попеременно вчетвером дежурили у постели умирающего Бетховена. К ним также присоединился приехавший из Граца друг Франца Шуберта Ансельм Хюттенбреннер. Сам Шуберт был настолько подавлен сообщением о близкой кончине Бетховена, что даже не смог выйти из дома.

В первую ночь Бройнинг, сидя в соседней комнате, попытался было читать, но буквы расплывались и прыгали перед глазами.

На рассвете пришёл Шиндлер.

– Как дела, господин советник?

– Без изменений.

Из спальни по-прежнему доносился предсмертный хрип.

– Смерть маэстро столь же грандиозна, как и вся его жизнь. – Бройнинг сосредоточенно сдвинул брови и внезапно, не выдержав, со всхлипом отвернулся.

В этот вечер их было только трое, и они никак не могли понять, куда запропастился Хюттенбреннер. Бройнинг, не зная, чем заняться, принялся листать календарь.

– Сегодня пятнадцатое марта. Когда же...

– Когда остановится его бессмертное сердце, господин советник, – сдержанно продолжал Шиндлер. – Надо признаться, что от этого слова господина Мальфатти меня берёт оторопь.

Бройнинг, с трудом сдерживая дрожь в ногах, поднялся, подошёл к окну и внезапно скривился, как от зубной боли.

– Этого нам ещё не хватало. Немедленно уберите гульдены, Шиндлер! И запомните: вы ничего не знаете о денежном переводе из Англии. К подъезду в крытом экипаже, да-да, в том самом, который они когда-то отказались предоставить Людвигу, подъехали достопочтенный землевладелец Иоганн и его не менее уважаемая супруга Тереза ван Бетховен.

Иоганн вошёл в спальню с подобающей этому случаю скорбной миной. Однако по привычке он надменно улыбался, всем своим видом показывая, что знает себе цену.

– Да, он умирает. Если бы этот чересчур много о себе понимающий доктор Мальфатти последовал моему совету и прописал ему дигиталис... Ну хорошо, а теперь я попрошу отдать мне ключи.

– Какие ещё ключи? – насторожился Бройнинг.

– От его шкафов. Я хочу забрать на хранение акции. Где они?

– Акции?..

– Разве вы о них ничего не знаете, господин советник?

– Нет, ничего.

– А вы, господин Шиндлер?

– Акции... – Секретарь Бетховена довольно умело подыграл Бройнингу. – Это что-то новое.

– Может, вы, господин Хольц, скажете, где они?

Тут Бетховен захрипел, как от удушья, и Хольц, не обращая никакого внимания на Иоганна, повернулся к Бройнингу:

– Давайте осторожно чуть поднимем его, господин советник.

– А заодно вам будет не до ответа на вопрос моего мужа, – желчно усмехнулась госпожа ван Бетховен и ловко схватила лежащие на приставном столике ключи. – Не дай себя обмануть, Иоганн. Они знают, где акции, но ничего, мы их сейчас сами найдём.

Она открыла шкаф, перерыла ящики, а затем принялась бросать на пол костюмы, предварительно обшаривая карманы.

– Акции должны быть здесь, если только благородные господа уже не успели их куда-нибудь сбыть. Ведь они наживались за счёт твоего брата, Иоганн. Ты только посмотри, какое вино они пьют. Мы, бедные землевладельцы, не можем позволить себе ничего подобного.

Глядя куда-то сквозь неё, Бройнинг холодно и равнодушно сказал:

– Мой друг неоднократно говорил, что собирается оставить всё своё имущество Карлу.

– Его имущество! – визгливо закричала госпожа ван Бетховен. – Что он называет своим имуществом? Эти жалкие акции стоимостью всего-навсего тысяча гульденов каждая. И больше ничего!

– По-моему, вы ведёте себя отвратительно.

– Что? Отвратительно? А вы нам тут не комедию разыгрываете у смертного ложа? Знаешь, Иоганн, почему они нас так своевременно известили о близкой кончине твоего брата? Чтобы мы оплатили похороны и могилу! Ничего не выйдет! Покойся с миром, Людвиг. Пойдём, Иоганн!

Она подобрала юбку, нетерпеливо дёрнула за руку мужа и, выходя из квартиры, столкнулась с двумя молодыми людьми, лица которых были едва различимы в полумраке лестничной клетки.

Через две минуты Шуберт уже стоял у постели Бетховена. Сперва он собрался встать на колени, но этот жест показался ему чрезмерно театральным. Тогда он робко коснулся его руки и тут же как ошпаренный отдёрнул ладонь.

– Не беспокойся, Франц. – Хюттенбреннер легонько тронул его за плечо. – Он уже ничего не чувствует.

– А по-моему, чувствует. – Шуберт резко обернулся, в стёклах его очков запрыгали солнечные зайчики. – И я не вправе ему мешать.