Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

– Смотри, какой у неё пушок. – Жозефина ласково погладила новорождённую дочь по голове. – Надеюсь, ты даже без отца будешь счастлива. Зато у тебя будет настоящая мать.

– А может, Штакельберг всё же даст согласие на развод?

– Вряд ли. И потом... Я заметила это ещё в Праге и Карлсбаде... Людвиг любит меня, и тем не менее между нами пропасть. Пойми, это не его дети, они лишат его покоя, который ему необходим для творчества.

– А давай сделаем так, Пепи, – справившись с волнением, выдохнула Тереза. – Я возьму к себе детей Дейма и Штакельберга...

– И откажешься от собственной дочери? Нет, Тереза, я не согласна, я всё равно буду тревожиться за них. А его мы не будем беспокоить, пусть он никогда не узнает, что у него есть дочь, иначе...

– Если вспомнить, что он живёт лишь в нескольких шагах отсюда... Ты не слишком жестока по отношению к нему?

– В первую очередь по отношению к себе, Тереза. – Жозефина, с трудом приподнявшись, села, опираясь на спинку кровати. – Знаешь, как я назову его дочь? Минона.

– А почему?..

– Помнишь портрет дамы в старинном чепце, висевший в галерее предков в Мартонвашаре?

– Конечно.

– В роде Брунсвиков ею всегда очень гордились, и потом... согласно семейной легенде, её также зачали в грехе.

– Верно, – подтвердила Тереза. – Она незаконная дочь короля.

– И ты также королевская дочь в истинном смысле слова, моя маленькая Минона. – Жозефина нежно прижала свёрток к груди.

Бетховен вошёл, держа в правой руке цилиндр, а в левой – трость, и с поклоном произнёс:

– Ваше императорское высочество, прошу извинить за нарушение придворного этикета, но я сегодня перенёс солнечный удар.

– Я тоже чувствую себя неважно. – Эрцгерцог Рудольф пытливо всмотрелся в лицо Бетховена. – Пришлось изучать римское и церковное право и потому... Но ничего, этот летний день настолько хорош, что Виттория только улучшила радостное настроение.

Принц встал, прошёлся взад-вперёд, разминая ноги, и с силой провёл ладонью по узкому лицу, как бы снимая с него усталость и озабоченность.

– Народ и впрямь танцует на улицах, маэстро?

– И ещё как!

– Поймите меня правильно, маэстро. – Рудольф чуть усмехнулся и вновь заходил по комнате. – Разумеется, меня не может не радовать победа Веллингтона[105]105
  Веллингтон Артур Уэлсли (1769—1852) – герцог, английский фельдмаршал. В войнах с Наполеоном командовал союзными войсками на Пиренейском полуострове и англо-голландской армией при Ватерлоо.


[Закрыть] при Виттории... И потом, испанцы после стольких лет героической борьбы против французских войск воистину заслужили её. Я даже надеюсь, – nomen en omen![106]106
  Название говорит само за себя (лат.).


[Закрыть] – что после Москвы это явится следующим шагом на пути к окончательной виктории, но да простит мне Господь...

– Извините меня, принц. – Бетховен медленно отложил в сторону цилиндр и трость. – Об этом я как-то не подумал.

– А вы и не должны об этом думать, маэстро. Я бы и сам пустился в пляс, хотя сан архиепископа мне подобные выходки запрещает, если бы несчастная Мария-Луиза не была бы его женой. Политика – грязное дело, судьбы отдельных людей не играют в ней никакой роли...

Принц замолчал, и лишь через несколько минут Бетховен решился прервать тягостную паузу.

– Так, может быть, мы сегодня отменим урок?

– Нет, зачем же? – Глаза Рудольфа озорно блеснули. – Но сперва я хочу сам преподать вам небольшой урок, маэстро. Императрица не слишком хорошо отзывается о вас.

– Но почему?

– Вспомните о письме, отправленном вами в августе прошлого года из Теплица некоей госпоже фон Арним.

Бетховен недоумённо сдвинул кустистые брови:

– Да я уже с ней давно не переписываюсь, принц.

– Я так и предполагал, – с готовностью согласился Рудольф, – и тем не менее я должен прочесть вам письмо, своего рода corpus delicti[107]107
  Состав преступления (лат.).


[Закрыть].

– Моё письмо Беттине фон Арним от августа прошлого года? Да я вообще ничего не писал этой безумной бабе!

– Подождите, маэстро. Вышеупомянутая дама отправила «копию» своего письма князю Пюклер-Мускау, а он, в свою очередь, переслал её сюда. Я зачитываю: «Короли и князья могут присваивать людям звание профессора, но им не дано делать их великими, это удел духов, которые всегда выше светского сброда, и потому к ним нужно относиться с должным уважением...»

– Последняя фраза мне точно не принадлежит, – осторожно заметил Бетховен, – но вообще-то вполне возможно, что я высказывал нечто подобное Беттине Брентано, в замужестве фон Арним.

– Слушайте дальше: «Когда встречаются такая женщина, как я, и такой мужчина, как Гёте, то даже царственные особы должны чувствовать их величие. Вчера, возвращаясь домой, мы встретили всю императорскую семью...»

– В Теплице? Я её там никогда не видел.

– Поскольку вы всегда старались избегать встречи с ней. – Не переставая улыбаться, Рудольф медленно покачал головой. – А теперь я попрошу хоть немного соблюдать придворный этикет и не перебивать меня. Читаю дальше: «Мы увидели их ещё издалека. Гёте отошёл в сторону, а я надвинула шляпу поглубже на лоб, застегнула накидку и пошла прямо сквозь толпу. Князья и придворные шаркуны выстроились шпалерами, эрцгерцог Рудольф снял шляпу...»

– Но вас ведь тогда даже не было в Теплице!

– Нет, маэстро... я сейчас прикажу вызвать обер-церемониймейстера. Я знаю, вы не трус, но его вы испугаетесь, как ребёнок трубочиста. Продолжаю: «Господа узнали меня, и, к великому моему удовольствию, вся процессия продефилировала мимо Гёте, который одиноко стоял в стороне со шляпой в руке. Ну я ему потом такую взбучку задала, я была беспощадной и упрекнула Гёте во всех его прегрешениях.

Ваше императорское высочество...»

– Вообще-то я не всегда умею совладать с собой и забываю правила приличия. – Бетховен почувствовал, как в нём поднимается ярость, как она ползёт изнутри к голове, наполняя её знакомым звоном. – А почему? А потому, что я считаю себя выше светского сброда. Я как-то публично обозвал «свиньями» графа и графиню и до сих пор не извинился перед ними. Да и князю Лихновски я также не принёс извинений. Он, правда, извинился передо мной. Принц, вы единственный, кто после опубликования замечательного финансового патента продолжал выплачивать мне свою долю и потому, может быть...

– Что вы имеете в виду, маэстро? – холодно остановил его принц.

– Вы хотели исполнить вместе со мной здесь, в Шёнбрунне, мои Седьмую и Восьмую симфонии. Но после того как так я оскорбил императорскую семью в Теплице, было бы просто неблагодарностью с моей стороны... Гёте? Гёте? Признаюсь, я не слишком почтительно обошёлся с ним, хотя он, зная о моей глухоте, вёл себя весьма деликатно. Но... он распространяет вокруг себя такой холод... так высоко ставит себя над миром... И всё же эта вздорная баба не имела права ссылаться на меня в том письме!

Внезапно Бетховен хлопнул себя по лбу и захохотал так, что смех его стал походить на каданс.

– Эта ядовитая змейка с обликом Сивиллы! Вот где собака зарыта! Как я сразу не догадался! Гёте и его супруга Христиана весной прошлого года приказали не пускать чету Арним на порог своего дома из-за их чрезмерной любви ко всякого рода сплетням. И вот Беттина отомстила им! Его превосходительство Гёте, на обочине со шляпой в руке отвешивающий низкий поклон! До такого не каждый додумается! В прошлом году Арнимов не было в Теплице, но им, конечно, известно, когда именно императорская семья отправляется туда на лечение. Ах ты, гнусная жаба!

– А меня радует, что я с самого начала занял вашу сторону, маэстро. – Мимолётным касанием руки Рудольф успокоил его. – Только прошу вас, не пишите оной даме преисполненное ярости письмо. Я поговорю с императрицей, и мы, ко всеобщей радости, забудем эту нелепую историю.

– Не совсем вас понимаю, принц.

– Есть такое латинское выражение «Semper aliquid haeret» – «Всегда что-нибудь останется». И потом, у вас и без того достаточно врагов при дворе.

– Завистники! Шаркуны!

– Согласен, однако... они порой бывают могущественней эрцгерцогов. Вспомните, как вам отказали предоставить университетский зал. Ещё неизвестно, получится ли что-нибудь с исполнением ваших сочинений в Шёнбрунне.

– Почему вы так скептически настроены, принц?

– Когда знаешь повадки этих крыс... – брезгливо поморщился Рудольф.

Иоганн Непомук Мельцель, как всегда, был занят своим любимым делом. Он стучал молотком, точил, паял, и создавалось ощущение, что гениальный механик делает это одновременно. Пх! Пх! Затем он взялся раздувать кузнечные мехи и настраивать трубы.

Бум! Бум! Бум! Под громовые звуки литавр Мельцель вынырнул из чрева ужасного механизма, именуемого пангармониконом.

– Всё в порядке! Он работает! Видите, как от радости дрожат мои руки? Вы пришли очень кстати. Я как раз собирался разыграть свою собственную битву при Виттории. – В маленьких умных глазах Мельцеля мелькнула тень тревоги. – У вас горе, господин ван Бетховен?

– Пропади оно всё трижды пропадом! Я могу быть с вами откровенен, Мельцель?

– Я же ваш друг и стойкий почитатель. Сами знаете, это не пустые слова. Так о чём речь?

– Я тоже намеревался разыграть свою битву при Виттории, – горько улыбнулся Бетховен, – обо всём договорился с эрцгерцогом. Уже была достигнута полная договорённость об исполнении в Шёнбрунне моих Седьмой и Восьмой симфоний в присутствии императорского двора, и тут... тут крысы нам всё испортили.

– Могу предложить вам другую битву при Виттории. – Мельцель вскинул на Бетховена искрящиеся радостью глаза и озорно прищурился.

– Не понял?

– Только обещайте не разносить в пух и прах мою мастерскую, когда я изложу вам своё намерение. – Кадык на его морщинистой шее дёрнулся, словно Мельцель сглотнул слюну, что-то, видимо, мешало ему выговорить всё до конца. – Вы много бродили по улицам Вены и видели, какая там царит атмосфера. То же самое, бесспорно, творится в Мюнхене, Берлине, Лондоне, Мадриде и так далее. Повсюду народ поднимается на борьбу. Люди жертвуют деньги на изготовление пушек и ружей. Я также готов внести свою вязанку дров в костёр патриотических чувств. Только не называйте меня циником, господин ван Бетховен. Одной лишь любовью к народу и идеалам жить нельзя. Сколько всего вы сделали для венцев и как они отблагодарили вас?

– Вы совершенно правы, Мельцель. – Лицо Бетховена исказилось от ярости, он крепко сжал тяжёлые кулаки. – Для этих негодяев с графскими и княжескими титулами – среди них, правда, есть исключения, но сейчас речь не о них – я всегда был чем-то вроде камердинера от музыки! Меня вызывали для развлечений, а потом, удовлетворив свои потребности в музыке, выбрасывали, как ненужную тряпку. Сейчас я вынужден судиться с наследниками Кински и конкурсным управляющим имуществом Лобковица! Все венцы никуда не годятся – от императора до сапожника! А я, осёл, позволил ослепить себя ложным блеском!

Мельцель, казалось, думал о чём-то другом, он не сводил глаз с огромного ящика.

– Сейчас очень нужен шум битвы для моего пангармоникона. Музыкальная пьеса под названием «Победа Веллингтона в битве при Виттории» или что-то в этом роде.

– И вы ожидаете, что я напишу её? – Бетховен выпрямился и развернул плечи, словно собираясь броситься в бой.

– Я хоть слово сказал на эту тему? – Механик удивлённо вскинул брови. – Я просто размышляю. На такой музыке француз Девьен и Нойбауер гребут деньги лопатой. То же самое можно было бы сказать и о Кочваре, если бы он из озорства не повесился в Лондоне, но тут уж виной не его доходы. Господин Штайбельт отнюдь не обеднел, написав музыкальные произведения, рисующие два наземных сражения. Кауэр же, оплакав таким образом гибель Нельсона, буквально набил карманы золотом. Разумеется, вы бы описали смерть героя гораздо более достойно, у него же получилось нечто вроде танцевальной музыки. Тем не менее...

– Мельцель, вы дьявол.

– Или просто ваш истинный друг. Подумайте.

Лицо Бетховена помрачнело, он принялся раздражённо ходить по мастерской. Сколько миль он вот так прошагал и чего же достиг? Нет, конечно, теперь он берёт хорошую плату за уроки и время от времени вынуждает издателей выплачивать ему солидные гонорары, заставляя их вспомнить, что Людвиг ван Бетховен – один на свете. Но может ли он таким образом обеспечить себе спокойную безмятежную жизнь? Нет, деньги он получает крайне нерегулярно, их количество явно недостаточно, и потому он вечно испытывает финансовые трудности. А если ещё вспомнить отношение к нему...

Что там орал на галёрке этот наглый субъект? «Я дам крейцер, если они прекратят!» И это во время исполнения «Героической симфонии»! А как они освистали «Крейцерову сонату» и скрипичный концерт! А единственный зритель, оставшийся в зале, которому он просто обязан был поклониться. Нет, им он ничем не обязан. К тому же узы, связывавшие его с «вечно любимой женщиной», окончательно порваны.

– Вот вам моя рука, Мельцель.

– Господин ван Бетховен!

– Остаток разума говорит мне, что ваш дьявольский механизм наделает много шума; и если я, Людвиг ван Бетховен, сочиню для него разные там «чингдара» и «бумбум», то остальные произведения такого рода можно будет просто положить на полку.

– Я знаю, это будет грандиозный успех.

– Вы твёрдо убеждены?

– Попомните мои слова, господин ван Бетховен! Деньги потекут рекой, а уж прославимся мы так, как вам и не снилось. Единственное условие: во всём следовать моим указаниям. Должно возникнуть ощущение настоящей битвы.

– Да я уже сейчас слышу, как литавры гремят канонадой. – Лицо Бетховена озарилось вдохновенной улыбкой. – Но как прикажете изобразить ружейную стрельбу? Видите, голова моя ещё способна на плодотворную мысль. Так, может быть, пускай французы вступят в битву под звуки «Marlborough s’en va-t-en guerre»[108]108
  «Марльбрук в поход собрался» (фр.).


[Закрыть], а англичан вдохновляет «Britannia, rulle the waves»[109]109
  «Правь, Британия, над морями» (англ.).


[Закрыть]?

– Отлично.

– А потом «чингдара» и «бумбум», только в гораздо более мощном звучании!

– У меня тоже есть грандиозные планы, как... как... – Он замялся, подыскивая подходящее сравнение.

– Как?..

– Скажем, как ваша «Героическая симфония».

Мельцель опустил глаза, по его лицу блуждала странная улыбка.

Бетховен с такой одержимостью взялся за работу, что казалось, поставил перед собой цель убить себя непосильным трудом. Правда, пангармоникон, несмотря на свои устрашающие размеры, всё же стеснял полёт его безудержной фантазии.

Мельцель обозначил продолжительность и характер будущего произведения, исходя исключительно из длины валиков.

– Первая часть? Отлично, господин ван Бетховен! Как раз есть нужная длина.

Бетховен медленно обошёл шкаф и встал у конца второго валика.

– Что вы опять собираетесь делать, Мельцель? Вообще что с вами?

– Я укрепил штифтами ваш первый валик, господин ван Бетховен, и так заинтересовался, что сразу же пустил его в ход! Впечатление потрясающее! Сбежался весь дом, даже господин Штейн пришёл, и господин Мотелес, помните, он недавно посетил фабрику?

– Молодой пианист?

– Да. Видели бы вы их растроганные лица, а господин Штейн даже воскликнул: «Маска! Где маска Бетховена? Немедленно повесить её на стену! Такого второго композитора не найти! И послать кого-нибудь за моим зятем!» Мастер собрался было бежать, но тут господин Штейн отменил своё распоряжение: «Нет, постой! Маску нужно сперва отнести профессору Клейну, дабы он украсил её лавровым венком!»

– Вы... вы шутите, Мельцель? – недоверчиво спросил Бетховен.

– Да что вы! Какие уж тут шутки! – Мельцель устало поморщился и присел к столу. – А вообще-то я хотел кое-что обсудить с вами, но боюсь вашей бурной реакции – вы ведь как раскалённое, начиненное порохом ядро, того и гляди взорвётесь. У меня к вам есть новое предложение, только я прошу хорошенько обдумать его. В отличие от вас, я видел восторженные лица слушателей при запуске первого валика и, честно говоря, даже не ожидал такого успеха. Он перечеркнул все мои планы, и теперь я твёрдо уверен... Словом, не смогли бы вы... приспособить «Победу Веллингтона в битве при Виттории» для оркестрового исполнения?

– В качестве моей Девятой симфонии?

– Я бы предпочёл оставить прежнее название. Оно более звучное, более притягательное, чем «Девятая симфония Людвига ван Бетховена».

– И где же она будет исполнена?

– В зале университета.

– Туда мне доступ закрыт, несмотря на все усилия эрцгерцога Рудольфа, – вяло усмехнулся Бетховен.

– Господин ван Бетховен. – Мельцель неожиданно заговорил сухим, официальным тоном, – в мои намерения отнюдь не входит неуважительно отзываться о его императорском высочестве, но тем не менее, в отличие от него, я распахну перед вами двери университетского зала.

– А мои враги и завистники?

– Им останется лишь скрежетать зубами от злости.

– Да вы с ума сошли, Мельцель!

– Ничуть. Я просто хорошо разбираюсь в человеческой душе и знаю, на каких её струнах можно играть. Я дал несколько грандиозных концертов в Вене и, когда слава о них обойдёт всю страну, отправлюсь с моим пангармониконом в Берлин и Мюнхен. Итак, вы готовы сделать из «Битвы при Виттории» симфонию, пригодную для исполнения оркестром в расширенном составе?

– И сколько вы заплатите мне за неё? – Бетховен медленно растянул рот в злой ухмылке.

– О чём вы?

– Речь идёт не о гульденах. Дайте-ка мне ноты с первого валика. Можно было бы создать особый оркестр, где фанфары изображали бы гром орудий, трещотки – стрельбу из орудий, а прочие ударные инструменты...

– А дирижировать им будет господин Сальери, который в своё время прямо заявил, что уволит без права обратного приёма любого музыканта, сыгравшего на вашем концерте?

– Да вы просто умеете читать мысли, Мельцель.

– Это не слишком сложная загадка. – В голосе Мельцеля слышалось раздражение. – Хорошо, пусть он будет им дирижировать, но момент выберу я, а это многое значит.

К удивлению Бетховена, все билеты на назначенный в университетском зале 8 декабря концерт были мгновенно проданы. А ведь 12 декабря должен был состояться второй концерт.

– Валики работают безупречно, – весело объяснил ему ситуацию Мельцель. – Здесь собралось свыше ста выдающихся музыкантов, господин ван Бетховен, и, насколько мне известно, участие господина Сальери нам не помешает. Было просто невозможно отказать в моей настоятельной просьбе посодействовать в устройстве благотворительного концерта в пользу участников битвы при Ганау. Я только совершил одну маленькую ошибку. Откуда мне было знать, что затем последовало ещё гораздо более грандиозное сражение при Лейпциге[110]110
  ...битвы при Ганау... сражение при Лейпциге... – В Лейпцигском сражении 16—19 октября 1813 г. между наполеоновской армией и войсками России, Пруссии, Австрии и Швеции участвовало свыше 500 разных национальностей, и потому оно получило название «битвы народов». Разгром наполеоновской армии привёл к освобождению Германии и Голландии и к распаду Рейнского союза.


[Закрыть]. Я устроил бы оба концерта в пользу жертв «битвы народов», и тогда они принесли бы вам ещё большие барыши, господин ван Бетховен.

– До чего ж всё это мерзко. Неужели нельзя по-другому?

– А с вами они разве по-другому обходились, господин ван Бетховен? А что творил с нами Наполеон? А как поступил император Франц с тирольцами, а прусский король – с офицерами майора Шиля? Теперь Наполеон низвергнут, и, скажите, освободители во главе с господином Меттернихом ведут с нами честную игру? Нет, моя совесть чиста. Я уже давно так хорошо не спал.

После ухода Мельцеля Бетховен нервно расхаживал по небольшой аудитории, отведённой под артистическую комнату. Горящие свечи на кафедре отбрасывали причудливые тени на стены и книжные полки. Таким же причудливым и неровным было настроение Бетховена.

– Ну всё, ваш выход, господин ван Бетховен, – с повелительной интонацией заявил появившийся на пороге Мельцель. – Публика бурлит, заинтригованная присутствием сразу трёх оркестров. Господин Сальери стоит возле орудий, готовый в любую минуту открыть огонь, а нервы капельмейстера господина Хуммеля дрожат, как туго натянутая кожа барабанов, на которых он сейчас тихонько отбивает такт. Не хватает только главного дирижёра и композитора Людвига ван Бетховена.

– Как же мне надоело быть вашей марионеткой, – зло проворчал Бетховен.

– У вас ко мне претензии, господин ван Бетховен? Хорошо, я вам отвечу. Увы, вы так и не стали моей марионеткой в полном смысле слова, ибо обрезали нить. Ваша Седьмая симфония некоторым образом тревожит меня. Но сейчас у нас нет времени. Идёмте на сцену.

Бетховен буквально подбежал к дирижёрскому пульту. Полы его сюртука развевались, как боевые знамёна.

Он взял дирижёрскую палочку и постучал ею по пюпитру, не обращая внимания на жидкие аплодисменты, которыми его приветствовали из зала несколько друзей. Потом он метнул стремительный взгляд на галереи. Музыканты, сидевшие там, походили на замерших в боевой готовности солдат, и даже свои инструменты они держали на изготовку, как ружья.

Он взмахнул дирижёрской палочкой, и ему показалось, что перед глазами сверкнула молния. «Так, переходом от ля к до мажор я изменил не только тональность, но и состояние ваших душ! Теперь: томтомтом! Томтомтом! Томтом!» Он неистово дирижировал, даже не догадываясь, что кое-кто из зрителей сперва тихо, а потом всё громче захихикал, ибо маленький невзрачный музыкант напоминал никудышного волшебника, размахиванием волшебной палочки пытавшегося запугать упрямого великана. Именно так в их глазах выглядели его жесты и движения.

В перерыве Мельцель догнал его в полутёмном коридоре:

– Оставайтесь в зале, господин ван Бетховен, и, как только будут запущены валики, начинайте исполнять «Битву при Виттории». Мы не должны давать им даже минуту времени на раздумье...

– Вы поступили со мной нечестно, – раздражённо оборвал его Бетховен. – Зачем вы хотите привести в движение вашу музыкальную машину сразу же после заключительных аккордов симфонии? Хотите, чтобы аплодировали вам, а не мне?

– Да я вас спас своим изобретением! – решительно не согласился Мельцель и, видя застывший от недоумения взгляд Бетховена, поспешил пояснить: – Я на цыпочках ходил по залу, наблюдая за выражениями лиц, и прислушивался к репликам. Могу сказать, что ваш знаменитый коллега аббат Штадлер всё время корчил недовольные гримасы и в конце концов заявил: «Совершеннейшая чушь». И я сразу заметил, как это слово пошло по рядам. Так вот, трубные сигналы и барабанный бой моего пангармоникона несколько исправили положение. Так что, если вы хотите отомстить, то, пожалуйста, не мне, а достопочтенному аббату и остальной публике.

– Но каким образом?

– Сочетая своё дирижёрское искусство с возможностями моего пангармоникона. Идёмте! Моя пушка уже выдала первый залп, и я должен поставить новый валик.

Аплодисменты, прозвучавшие в зале при их появлении, Бетховен воспринял как хлёсткие удары по его от боли и стыда ещё сильнее покрасневшему лицу. Наверное, оспу перенести было гораздо легче.

Второй валик уже заканчивал играть, и Мельцель взволнованно пробормотал, сопровождая свою речь бурным жестикулированием:

– Скорее на подиум! Дайте палочкой им знак! Оркестры на галереях должны приготовиться! Не тяните, не тяните, господин ван Бетховен! Начали!

На галереях справа резко прозвучали трубные сигналы, сразу же заглушившие вспыхнувшие было аплодисменты. Это строятся французы! Теперь настал черёд англичан! Ну давайте же, Хуммель, давайте усильте барабанную дробь. Вот так, теперь простая духовая музыка, и весь оркестр на полную мощь! Пусть вступает оркестр слева, пусть звучат его трубы – дерзко, радостно, упруго.

«Ну, господин Сальери! Давайте залп из всех орудий! Бумм! Это же битва, господин Сальери, и потому попрошу вас ещё сильнее – бум-бумм... А почему у Мейерберга трещотки звучат не слишком резко? Ружейный огонь! Рррррр! Бум-бум-бум. Так, битва достигла своего апогея! Рррррр и бум-бум-бум! Фортиссимо, англичане переходят в атаку! Ощущение, что вот сейчас порвутся струны и лопнет кожа на барабанах!»

Мельком он заметил сидевшего в первом ряду эрцгерцога Рудольфа. Лицо его было грустным. Почему? Но на размышления об этом у него не было времени. Отступление французов происходило в тональности ре мажор. Победу возвестили фанфары, флейты пикколо, тарелки и большие барабаны. И конечно же аллегро кон брио[111]111
  Быстро, весело (ит.).


[Закрыть], как в его Седьмой симфонии.

«Анданте грациозо – мягче, мягче – вы же исполняете «God save the king»[112]112
  «Боже, храни короля» (англ.).


[Закрыть].

Последнее аллегро и как избавление – последний аккорд.

На несколько минут зал замер, но когда Бетховен, как и полагается, низко поклонился, перед ним словно разразилась буря. Крики: «Бетховен! Бетховен! Бетховен!» – слились в единый гул. Он даже не успел опомниться, как был сдернут с дирижёрского пульта и оказался на плечах нескольких зрителей.

«О таком триумфе я даже не осмеливался мечтать...» – вихрем пронеслось в его голове.

– Бетховен! Бетховен! Бетховен!

В артистической комнате Бетховен, шатаясь от усталости, нетвёрдыми шагами приблизился к зеркалу.

– Как же я измял сюртук.

– Но зато вы теперь прославились, вот именно прославились, – спокойно повторил Мельцель. – На музыкальном небосводе взошла новая звезда. Поверьте мне, кто-нибудь из рецензентов напишет о вашей Седьмой симфонии как о «вершине инструментальной музыки». Да, пока не забыл: сборы от следующего концерта целиком пойдут вам, и от четвёртого тоже. Я же отправлюсь со своим пангармониконом в Мюнхен, где ваша батальная пьеса уж точно обеспечит мне полные сборы.

– Поздравляю, господин ван Бетховен, – в приоткрытую дверь просунулась голова блистательного скрипача Шпора.

– Благодарю.

– Все в один голос говорят, что внезапно объявился замечательнейший композитор Европы. Кстати, а почему вы так долго нигде не появлялись? Болели чем-нибудь?

– Не я. Болели мои сапоги, я был вынужден отнести их сапожнику, а других у меня нет.

– У знаменитейшего европейского композитора нет второй пары обуви? – Шпор недоверчиво покачал головой. – Вы, наверное, шутите?

«Венская газета» писала: «Поразительная по своей мощи композиция Бетховена в сочетании с его дирижёрским искусством довели публику до исступления. Шквалом аплодисментов завершился концерт, не только принёсший славу отечеству, но и облегчивший страдания тех, кто получил увечье на службе ему. И не зря в нём приняли участие лучшие музыканты столицы». «Лейпцигским быкам» оставалось лишь скрежетать зубами, когда Бетховена за его батальную пьесу провозгласили «генералиссимусом музыки».

Оркестр медиков исполнял долго и упорно замалчиваемую увертюру к «Эгмонту», и даже правоведы согласились играть сочинения Бетховена в университете. В свою очередь, Мельцель навёл издательство «Артария» на мысль выпускать гравюры с изображением Бетховена, которые теперь красовались чуть ли не во всех витринах. Ему самому лучше было вообще не показываться на улице, так как вокруг тут же начинали толкать друг друга локтями в бок и с придыханием произносить: «Бетховен! Вон идёт Бетховен!»

– Очень холодно. – Мельцель протянул озябшие руки к огню, – и всё равно в воздухе пахнет весной. Я вас вот о чём хочу спросить, господин ван Бетховен... Какой зал мы выберем для следующего концерта?

– А разве университет нам отказал?

– Глупости. Для Бетховена нынче везде открыты двери, но университетский зал слишком маленький. Худо-бедно подошёл бы танцевальный зал.

– Но ведь он вмещает...

– Совершенно верно, от пяти до шести тысяч человек. Но тут есть некоторые условия. Треть доходов забирает в пользу театра его интендант граф Палфи, а пятую их часть придётся раздать... каторжникам.

– Кому? – яростно рявкнул Бетховен. – Я собирался исполнить также Восьмую симфонию, а тут... Отдать пятую часть дохода каторжникам! Истинный творец до такого никогда не унизится!

– Меттерних умён и прозорлив, – жёстко проговорил Мельцель. – Целая армия шпиков занята тем, что пополняет каторжные тюрьмы. Скоро их будет уже не хватать. Попридержите лучше язык, господин ван Бетховен, и пореже высказывайте свои политические взгляды, особенно после моего отъезда в Мюнхен. Пангармоникон уже на пути туда. Я надеюсь в июне – июле вернуться в Вену.

– Полагаете, что победители соберутся на свой конгресс именно здесь?

– Их посланцы уже в городе.

14 марта 1814 года император всероссийский Александр I во главе союзных войск торжественно вступил в Париж. Через месяц Наполеон отрёкся от престола в Фонтенбло и был выслан на остров Эльба.

Интенданты венских театров ломали голову, не зная, как отметить столь выдающееся событие. Но они твёрдо знали, что появление на афишах имени Бетховена означало полные залы, а значит, и отличные сборы.

Трое роскошно одетых господ поднялись по скрипучей лестнице, и один из них постучал в дверь со скромной табличкой «Бетховен».

Изнутри послышался женский голос:

– Входите, не заперто.

Все трое дружно поклонились сидевшей в кресле даме в обшитом траурным крепом платье. Бетховен стоял к ним спиной, вертя в пальцах отделанную серебром пенковую трубку. Он несколько раз щёлкнул крышкой и, словно сквозь засевший в горле ком, хрипло спросил:

– Когда это произошло?

– Двенадцатого апреля, а пятнадцатого Карл скончался. Его последними словами были: «Передай Людвигу после моей смерти эту пенковую трубку. Она столько раз утешала меня. Людвиг всё поймёт...»

– Он прав, – тяжело кивнул Бетховен. – Я понимаю смысл этого подарка как призыв к примирению. Карл в общем-то всегда был мне добрым другом, остальное не важно.

Бетховен зашёл в другую комнату, осторожно положил трубку на рояль и, вернувшись, срывающимся от гнева голосом выкрикнул в лицо посетителям:

– Что вам нужно?

– Мы певцы... – робко начал один из них.

– Говорите громче, – поспешила напомнить княгиня Лихновски.

– Мы певцы, господин ван Бетховен. Меня зовут Зааль, а это мои коллеги Фогель и Вейнмюллер.

– Да, правильно, я узнал вас. Вы из Венского театра. Так...

– В свой бенефис мы хотели бы исполнить вашего «Фиделио».

– Моего?.. – От удивления Бетховен даже приложил ладонь к уху.

– Да, именно вашу великолепную оперу «Фиделио».

– А как же граф Палфи?

– Он согласен.

– Когда же бенефис?

– В конце мая. Что прикажете передать графу Палфи?

– Мой отказ. – Он резко повернулся и скрестил на груди дрожащие руки.

– Уходите, – хрипловатым, надтреснутым от волнения голосом тихо сказала княгиня Лихновски. – Я потом похлопочу за вас.

– Премного благодарны, ваше сиятельство.

– Хорошо, очень хорошо, что вы отослали их. – После нескольких минут молчания Бетховен резко повернулся и подчёркнуто гордо и высокомерно произнёс: – Подумать только, оказывается, «Фиделио» – великолепная опера. Давно ли? Даже не помню, сохранил ли я её партитуру. Прошло столько времени, а при моих вечных переездах... – Он открыл секретер и вынул связку нот. – Вроде бы сохранилась, только пожелтела... Мария Кристина, вы только посмотрите! Партитуру обгрызли мыши. Хоть им мой «Фиделио» доставил удовольствие... Нет, один раз эта опера провалилась и пусть теперь покоится на дне секретера.

– Где ваша табакерка, Людвиг?

– Да где-то на подоконнике, – он небрежно махнул рукой. – Там рядом и кресало лежит.

Она набила трубку и чиркнула огнивом.

– Покурите, и тогда мир предстанет перед вами совсем в ином свете. Так когда-то сказал мне Карл.

Бетховен с шумом затянулся дымом крепкого морского табака, а княгиня заинтересованно и как-то устало сказала: