Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

– Батюшка! Целых десять дукатов! – Магдалена в ужасе прижала руки к груди.

– Тихо, не мешай нам. Взгляни на эту покрытую серебром громаду. Ею можно убить быка, но это всего лишь дирижерская палочка, но не обычная, а наградная. Её мне вручили в тот день, когда меня назначили почётным камергером. Тебе придётся изрядно поднапрячься, Людвиг ван Бетховен, чтобы сравняться с твоим дедом Людвигом ван Бетховеном. – Старик внезапно сдвинул седые брови и неодобрительно взглянул на Магдалену: – Что, ребёнок появился на свет немым?

– О чём вы, батюшка?

– Он же всё время молчит.

– Придёт время, и он будет вовсю лепетать, – на этот раз Магдалена рассмеялась, – но вам, батюшка, придётся года два подождать. Нет, ну надо же, представить себе, что, когда ребёнку даже трёх недель ещё нет... – Она опять засмеялась.

– Нам придётся матери кое-что добавить, не так ли, Людвиг? – Придворный капельмейстер задумчиво посмотрел на внука: – Мы, правда, сумели перехитрить её... но... смех её достоин по меньшей мере пятнадцати дукатов!

– Людвиг! Пресвятая Богородица! Да угомонишься ты или нет! Иоганн...

Стройный мужчина с выразительным лицом, – когда он выходил на сцену придворного театра, то так блистательно исполнял героические роли в оперных спектаклях, что не одно женское сердце начинало трепетать, – тихо засмеялся:

– Да, батюшка?

– Ты хоть представляешь, как нужно одевать такого крошечного, упрямого человечка, который к тому же ещё более вёрткий, чем скользкий угорь? Людвиг!

– Кэт сейчас придёт. Она должна ещё посветить на лестнице, чтобы мастера с их тяжёлыми инструментами не сломали себе шеи. Вот, она уже здесь. Лене конечно же слышала грохот – поди не услышь его! – но она ведёт себя молодцом. Она догадывается, что сейчас её обязанность – затаиться как мышь.

Людвиг замахал ножками и ручками, не позволяя Кэт прикоснуться к себе. Он сегодня был явно не в настроении.

– Ну, что ты будешь делать с этим непокорным созданием? – тяжело вздохнул старик и недовольно пробурчал: – Так, Кэт, а теперь уходи. Мы сами тут во всём разобрались, не так ли, Людвиг? Осталось лишь надеть красный плащик. Что? Ну, разумеется, ты накинешь его на себя! Ты же исполняешь сегодня свою первую роль, и выглядеть тебе надлежит, как канцлеру графу Бельдербушу собственной персоной. Всё готово, Иоганн?

– Всё. Балдахин уже установлен, и последний из музыкантов, ван дён Эден, уже здесь.

Дверь отворилась, и ван дён Эден осторожно просунул в комнату седую голову:

– На колокольне Святого Ремигия пробило девять. Мой певец в порядке?

– Да. – Придворный капельмейстер посмотрел на потолок так, словно это было небо.

Затем он снял внука со стола, где его подвергли процедуре одевания, сунул трепыхающийся свёрток под мышку и отнёс его в другое помещение, освещённое только дрожащим пламенем стоявших на пюпитре свечей.

Сидевшие кругом музыканты хотели было привстать, но придворный капельмейстер жестом остановил их:

– Тихо! Тихо! Ван дён Эден, спрячьте-ка младенца под рояль, чтобы он потом вылез оттуда, как карлик из паштета...

Людвиг даже закряхтел от удовольствия:

– Вот именно! Как карлик из паштета!

– Заткнёшься ты или нет, неслух ты эдакий!

– Ну, пойдём-пойдём. – Ван дён Эден положил Людвига под рояль.

Придворный капельмейстер вопросительно взглянул на музыкантов... Риз, Ридель, Хавек и Филипп Саломон, игравший сегодня вторую скрипку.

– Гусей, Бельдеровски, Вальтер... вы также готовы?

Оба альтиста и виолончелист дружно кивнули в ответ.

– Тогда... Иоганн, осторожно приоткрой дверь комнаты Магдалены. Внимание!.. – Придворный капельмейстер, словно произносящий заклинание волшебник, вскинул руки. – Начальный аккорд!

Смычки вздрогнули, виолончелист склонился над своим инструментом.

Через минуту парадно одетая госпожа Магдалена вышла из своей комнаты и невольно зажмурилась – уж больно ярким было пламя свечей.

Иоганн ван Бетховен подвёл её к почётному месту под балдахином.

– Завтра день святой Магдалены, и батюшка пожелал, чтобы в твои именины мы особенно хорошо сыграли и спели. Ведь завтра мы будем петь, Магдалена. На музыку Стамица[1]1
  Стамиц Ян Вацлав Антонин (1717—1757) – чешский композитор, скрипач, дирижёр, педагог, руководил придворной капеллой в Мангейме, глава так называемой мангеймской школы.


[Закрыть].

Придворный капельмейстер, не переставая дирижировать, повернулся к ним:

– Разумеется, для таких целей разумно было бы обзавестись собственным домашним композитором, но мы, Бетховены, к сожалению, ничего не смыслим в сочинении музыки. Это, бесспорно, наш семейный недостаток, и тут уж ничего не поделаешь.

Госпожа Магдалена стояла с отрешённым видом до тех пор, пока не отзвучал последний такт. Затем она низко поклонилась музыкантам:

– Огромное спасибо.

Музыканты молча склонили головы, убрали ноты с пюпитров и составили их в круг, оставляющий проход для госпожи Магдалены. В середине придворный капельмейстер поставил скамейку для ног.

«А это ещё зачем?» – подумала Магдалена. Придворные певицы – обе они носили фамилию Саломон – лишь загадочно улыбнулись.

Номера концертной программы зачитал сам старик.

– А теперь, Магдалена, под аккомпанемент господина придворного органиста ван дён Эдена и именно на молоточном рояле...

– ...Который батюшка, естественно, подарил Людвигу...

– Не надо сейчас об этом, Иоганн, – резко оборвал сына придворный капельмейстер. – Во всяком случае, Магдалена, ты сегодня услышишь господина Людвига ван Бетховена, но не баса, то есть меня, а господина Людвига ван Бетховена сопрано. А ну-ка, иди сюда, карлик! Вылезай из своего паштета!

Маленький Людвиг вылез из-под рояля, дед, придерживая мальчика за плащ, осторожно поставил его на скамейку.

– Людвиг? – Магдалена даже вытаращила глаза.

– Внимание! – произнёс стоявший возле рояля ван дён Эден и сыграл первые аккорды прелюдии. – А теперь Людвиг!

Еле стоящий на ногах малыш в красном плащике сложил на груди ручонки. Его чёрные волосы были растрёпаны. Он улыбнулся матери, и в потемневших глазах на красноватом личике отразились одновременно непостижимая грусть и восторг.

С трудом выговаривая отдельные слова, он запел тоненьким голоском:

 
Я вынужден покинуть тебя, Инсбрук,
По улицам твоим
Я еду на чужбину...
 

Когда он закончил петь, воцарилась тишина. Затем старик улыбнулся и хриплым голосом сказал:

– Для канарейки у него нет никаких данных. Поёт он скорее как жаренный на вертеле цыплёнок. И всё же разве у него плохо получилось, Магдалена? Две недели тому назад я выяснил, что у него есть определённые способности, и пару раз спел ему свою любимую песню. Всё-таки он взял правильный тон, не правда ли, ван дён Эден?

– Истинно так.

Дедушка взметнул внука в воздух и посадил его на колени матери:

– Держи своего жареного цыплёнка. Ну, как сюрприз?

– Людвиг! – Магдалена прижала мальчика к себе. – Но ведь ты прекрасно пел, Людвиг. Правда, Иоганн?

– Правда. – Он ласково погладил жену по голове и, склонившись к её уху, прошептал: – А я тоже хочу сделать тебе сюрприз и подарить к именинам совершенно нового мужа.

– Но если так, Иоганн...

Людвиг прыгал на коленях матери с криком:

– Дода! Дода! Дода!

Однажды придворный капельмейстер посадил внука на плечо и спустился к берегу Рейна. Когда паром отчалил, Людвиг благодарно прижался к дедушке лицом и с неимоверным усилием произнёс: «Дода».

Дед пристально посмотрел на него:

– А ну-ка, будь любезен, ещё раз.

– Дода...

– Выходит, твоё самое первое слово относится ко мне! Дода! Для меня это самое почётное звание, я горжусь им больше, чем членством в Гильдии почётных граждан и должностью придворного капельмейстера...

– Пожалуйста, Дода, расскажи историю про карлика.

– Ах ты, мой мучитель. Ну, хорошо, раз я уже обещал. Мы ведь с ним как договорились. Если он хорошо споёт мою любимую песню, я в награду расскажу ему его любимую историю про паштет и карлика. Итак, слушай... Наш прежний его высочество курфюрст приказал как-то подать на стол гигантских размеров паштет, и всем придворным дамам и кавалерам предстояло угадать, что у него за начинка. Один предположил, что там маленькая косуля.

– Бедняжка... – тяжело вздохнул Людвиг.

– Но как тебе известно, там была вовсе не она. Никто не мог угадать, но вдруг хоп... и оттуда выскочил карлик и вот так церемонно поклонился...

– Хоп, и вот так вот. – Людвиг, подобно деду, также изобразил поклон.

– Но во всяком случае, сегодня ты прекрасно начал. Не так ли, Магдалена? А теперь давай-ка уложи твоего маленького певца спать.

– Нет, Дода! – негодующе воскликнул Людвиг.

– А ну-ка, уводи его, Магдалена. И не жди от нас пощады. Пусть тебе снятся хорошие сны, достопочтенный карлик, сопрано и жареный цыплёнок Людвиг ван Бетховен.

Маленького Людвига интересовало буквально всё.

Вот, например, воды Рейна. Спокойные, озарённые солнечным светом, они вдруг начинали бурлить, выбрасывая грязные противные брызги.

Паром ходил по реке туда, сюда, и дедушка, сидя с Людвигом на палубе, показывал ему пёстрые дома и вымощенные булыжником улицы, замок и церкви Бонна, названия которых Людвиг вскоре уже знал наизусть: церковь Святого Ремигия, где его крестили, собор, придворная церковь, церкви Святого Мартина и Святого Гонгольфа и так далее.

Или дедушка рассказывал ему на пароме историю о Драконьей скале. Людвиг мог сколько угодно раз слушать её, но обычно тут вдруг мать начинала плакать или, что ещё хуже, сидела с застывшим лицом. Людвиг понимал, что она с тревогой ждала отца.

Мальчишки на улице теперь кричали ему вслед «Шпаниоль». Об этом прозвище они, по мнению матери, узнали от рыботорговца Кляйна. Всему виной было его смуглое лицо. Шпаниолями назывались потомки изгнанных из Испании евреев, и это прозвище отнюдь не считалось оскорбительным.

Как-то он отправился к «Доде» в одиночку, ибо мать и Кэт были очень заняты. Ведь был Сочельник.

Им с дедушкой также предстоял очень тяжёлый день. Сперва им предстояло долго репетировать, а ночью...

Дедушка прямо сказал:

– Если ты после репетиции хорошо выспишься, ночью я возьму тебя с собой в церковь.

– А если я просплю?

– Я тебя разбужу.

Он всегда держал своё слово. Мать, правда, пыталась возражать, но дедушка умел настоять на своём. Это был вынужден признать даже господин Луккези, хотя он пользовался благорасположением монсеньора за то, что сам сочинял музыку. А вообще что такое сочинять музыку? Накорябал что-то такое на бумаге – и готово. Как-то он сам явился к дедушке с несколькими исписанными листами:

– Дода, я тут кое-чего сочинил.

– А что именно?

– Симфонию.

Даже если ежедневно слышать это слово, произнести его тем не менее очень трудно.

– Ни одному из произведений Стамица с ним не сравниться. Подумать только – симфония Людвига ван Бетховена.

Выяснилось, что дело это довольно простое, и вот тогда-то в награду дед с ним отправился кататься на пароме.

Падал снег, было очень холодно, но мать хорошо укутала его, и потом, он уже не считал себя малышом. Ведь несколько дней тому назад ему исполнилось три года.

Несколько мальчишек с издёвкой кричали ему вслед:

– Шпаниоль! Шпаниоль!

Глаза Людвига засверкали от ярости. Мальчишки были гораздо старше его, всё равно он не побоялся бы вступить с ними в драку. Но ему ни в коем случае нельзя было опаздывать на репетицию. Дедушка терпеть не мог неаккуратных людей.

Он упрямо вскинул голову, придал лицу презрительное выражение и зашагал дальше. А вот и знакомый дом.

Он с трудом вскарабкался по высоким ступеням, и обычно, услышав звуки его шагов – туп! туп! туп! – дедушка открывал дверь. Но сегодня этого не произошло.

Он дотянулся до ручки, однако она выскользнула из его рук. Наконец дверь распахнулась, и он увидел дедушку, сидящего в кресле с высокой спинкой у окна.

– Добрый день, Дода.

– Добрый день. Извини, что не встретил тебя, но я так устал.

Людвиг опёрся локтями о колени деда и прикрыл смуглое лицо ладонями.

– Разве мы не пойдём на репетицию?

– Её перенесли. У нас ещё есть время.

– Тогда поспи немного, Дода. Я разбужу тебя. Скажи во сколько?

Придворный капельмейстер надвинул Людвигу шапочку-«блин» на нос и слабой дрожащей рукой погладил его по голове. Затем он посмотрел в окно на кружащиеся в каком-то загадочном танце снежинки.

– У меня отказывает сердце, но спать я не хочу. Об этом я ещё вчера сказал доктору, чьи микстуры мне не помогают. – Он вяло махнул ладонью. – Это всё из-за тебя, мой маленький Людвиг. Мне очень хотелось, чтобы у тебя было счастливое детство и чтобы ты жил как в раю. Извини, если не получилось.

Дедушка говорил сегодня довольно странно. И вообще, казалось, был чем-то встревожен. Внезапно он закрыл глаза, свесил голову набок, громко всхрапнул и замер.

Боясь его разбудить, Людвиг осторожно поставил рядом обитую бархатом скамейку для ног. Теперь ему нужно было внимательно следить за часами, которые, правда, усердно тикали, но стрелки двигались слишком медленно. На улице мерно падали снежные хлопья, было довольно красиво. Зато весной можно кататься на пароме.

Часы издавали один и тот же шепелявый звук.

Вдруг то ли оглушительно загремел маятник, то ли пророкотал сильный голос дяди Франца Ровантини, похожего сейчас на Деда Мороза и склонившегося в глубоком поклоне.

– Я пришёл по поводу нот...

– Дядюшка Франц! – Людвиг вскочил с виноватым видом. – Я тоже заснул, но теперь мы должны...

– Господин придворный капельмейстер!..

Ровантини схватил старика за руку и тут же опустил её. Она безвольно повисла.

– Пойдём...

– Но мы же с Додой собрались на репетицию, – попытался было возразить Людвиг.

– Нет, мальчик. – Дядя Франц резко покачал головой. – Он... заснул. Навсегда. Он умер.

– Умер? Но как же так? Он ведь хотел... – глаза Людвига медленно наполнились слезами, – ...весной покататься со мной на пароме. Мы твёрдо договорились.

– Пойдём, малыш. Твой добрый дедушка умер.

– Дода!.. – во всё горло закричал Людвиг, но, видимо, действительно произошло нечто ужасное, так как дедушка ему ничего не ответил.

Молодой скрипач, которого в придворный оркестр привела надежда быть зачисленным в штат, взял мальчика за руку.

– Взгляни на него на прощанье, Людвиг. И будь всегда таким же добрым и честным, как твой дед. Ибо ты теперь последний Людвиг ван Бетховен.

Вскоре они перебрались с Боннгассе в так называемый «Треугольник».

Но там они жили очень недолго, поскольку квартира оказалась ещё хуже предыдущей, и они вскоре поссорились со сварливыми соседями. Затем нашли себе новое жильё.

– Ты только посмотри на Людвига. – Он подошёл кокну. – Ну надо же, пытается щёлкать большим бичом.

– А теперь извозчик даже позволил ему подержаться за поводья. – Она потёрлась о его щёку.

Иоганн нежно поцеловал её.

– Итак, дорогая, за новую жизнь.

– Людвиг!.. – Магдалена заткнула уши.

– Его манит то, что теперь называется акустическим эффектом, – улыбнулся Иоганн. – Музыка особенно громко звучит в пустом помещении, где полы ещё не устланы коврами, а на окнах нет штор.

Он наклонился к сложенным штабелем картинам и взял одну из них.

– Там будет самая настоящая музыкальная комната, мы откроем нечто вроде салона и будем устраивать домашние концерты. На прежних квартирах с их тесными убогими комнатами такое было просто невозможно... – Он отнёс картину в соседнюю комнату. – А ну-ка, чуть подвиньтесь, господин виртуоз.

Но Людвиг, похоже, даже не заметил, что отец отодвинул его в сторону и прошёл мимо, держа в руках лестницу и картину. Он сидел с выпученными глазами у рояля и яростно бил пальцами, а порой даже кулаками по клавишам.

Стройный мужчина влез на лестницу и прислонил картину к стене.

– Так, Магдалена?

– Место выбрано очень удачно, Иоганн. Посмотри, как твой достопочтенный отец внимательно наблюдает за Людвигом.

Мальчик с силой ударил по клавишам и закричал, как безумный:

– Си-бемоль, фа-диез!

– Нет, он точно не Моцарт. – Иоганн ван Бетховен недовольно поморщился, – не вундеркинд в музыке. Придётся с этим смириться.

Глаза мальчика стали похожими на чёрные бриллианты. Он взглянул на портрет деда и принялся вновь с каким-то неистовым восторгом играть на рояле.

– Фа-диез мажор! – воскликнул он.

– Людвиг! Это просто невыносимо, – возмутилась госпожа Магдалена.

Но мальчик ничего не слышал, и тогда отец подошёл поближе.

– Фа-диез мажор, похоже, твоя любимая тональность. Ах ты, мартышка без слуха, что ты там себе воображаешь? Услыхал где-то названия нескольких тонов и тональностей и думаешь, что если ты барабанишь по клавишам и приговариваешь до или фа мажор, то так оно есть? Нет, в музыке дело обстоит далеко не так просто.

Он придвинул к себе стул и посадил Людвига на колени.

– Позволю прочесть тебе что-то вроде лекции. Начнём с небольшого фокуса. Давай стукнемся ладонями. Что ты слышишь?

– Папа!!

Тут Иоганн ван Бетховен услышал за спиной шаги и резко повернулся.

– Ах, это ты, Цецилия.

Хорошенькая двенадцатилетняя девочка с поклоном присела:

– Родители велели вам кланяться и посылают в знак приветствия каравай хлеба и немного соли.

– Ты смотри, какой горячий. – Вышедшая в музыкальную комнату Магдалена с любезной улыбкой взвесила на ладонях подарок.

– Прямо из печки. – Цецилия робко посмотрела на рояль. – Неужели такой малыш...

– Ну, разумеется. – Иоганн ван Бетховен спустил Людвига на пол и встал, – наш Людвиг – гениальный музыкант, и вы ещё установите на доме, где он живёт, мемориальную доску. Передай родителям? мою благодарность, Цецилия. А теперь я должен расставить кровати, иначе нам придётся сегодня ночью спать на полу.

– А мне пора в лавку. – Девочка ещё раз сделала книксен.

Когда отец ушёл в спальню, Людвиг схватил мать за руку:

– Пойдём, мамочка.

– Куда, Людвиг?

– К роялю. Играй.

– Но я не умею.

– Ты... не умеешь... играть на фортепьяно?

Это оказалось одной из первых непостижимых загадок в его жизни.

Новорождённый кричал, а в музыкальной комнате, двери которой были открыты, со злостью били по клавишам.

– До... до... Да пропади всё пропадом!

– Людвиг!

Мальчик разговаривал с портретом деда. Он довольно часто обращался к нему.

– Ты же сам слышишь, Дода. Ничего не поделаешь. До... да.

– Перестань кривляться, Людвиг.

Мальчик осторожно приблизился к кровати матери. Она с болезненной гримасой сморщила полные губы.

– Кривляться? Я проверял силу голоса Карла. Ведь дедушка именно так поступал с певцами и певицами в Доксале. – Он пренебрежительно махнул рукой. – И Карл позорно провалился. Нам в придворной капелле он совершенно не нужен.

– Ах ты, негодник!

Но госпожа Магдалена произнесла эти слова без особого гнева. Было уже поздно, и потом, сегодня торжественный ужин по случаю крещения...

– Людвиг, а ну-ка, быстро в постель. И позови Кристину.

На лестнице послышались быстрые, уверенные шаги. Это, несомненно, был Иоганн.

Сегодня он был одет в придворный парадный костюм – фрак цвета морской воды и зелёные штаны до колен с серебряными пряжками. Белый шёлковый жилет перетянут тонким золотым поясом, парик выгодно подчёркивал резкие черты лица, густая шевелюра безупречно подстрижена. Зажатой в руке шляпой он описал круг и сделал изящный поклон.

– Пардон! Может быть, мадам соизволит обратить внимание на придворного курфюрста и первого тенора Иоганна ван Бетховена.

– Ты так ничего и не выпил! – Магдалена счастливо улыбнулась.

– Не выпил! – Он гордо взглянул на потолок. – Эта невежественная особа говорит «не выпил». Пресвятая Дева Мария! Гром и молния! Прах вас всех разбери!

– Я умоляю тебя, Иоганн. Людвиг уже, как попугай, повторяет за тобой страшные ругательства.

– Вот как? Дьявольщина, меня это радует. «Не пил»! Да я даже ничего не пригубил, хотя праздновали крещение не кого-нибудь, а моего сына. Хотя его крёстный отец, господин первый министр и канцлер граф Бельдербуш, и крёстная мать, настоятельница монастыря в Билихе Каролина фон Затценхофен, пили за благополучие семьи ван Бетховен. Граф Бельдербуш даже выразил надежду, что хотя бы один из мальчиков станет хорошим гобоистом, ибо в настоящее время в его собственном оркестре таковой отсутствует, а настоятельница преподнесла пакет со всевозможными сладостями.

– Где он? – Людвиг стремглав выбежал из угла комнаты.

– Ах... – Иоганн ван Бетховен с размаху ударил себя по лбу. – Я забыл его в замке.

– Папа! – разочарованно вздохнул Людвиг.

– Ах ты обжора! – Отец схватил Людвига и подкинул его. – Ах ты бездарь музыкальная! Разумеется, я не забыл пакет, а просто оставил его в прихожей, чтобы немного подразнить тебя. Пойди забери его, а то ещё, чего доброго, кошка сожрёт!

Он поставил мальчика на пол и посмотрел на его руки.

– Опять на них мука. А всё потому, что он не вылезает из пекарни Фишера. Может, ему лучше стать пекарем?

– Хорошо. Но умоляю, не называй его музыкальной бездарью, Иоганн. Раньше он так уважал отца, а теперь лишь обезьянничает и повторяет за тобой громкие слова и ещё... твою брань.

– Ты даже не представляешь, какой это был день, Магдалена. Когда в церкви граф Каспар Антон фон Бельдербуш и настоятельница Каролина фон Затценхофен держали на руках своего крестника Карла, я, Иоганн ван Бетховен, был счастлив, как никогда. Но это ещё не предел. Следующего нашего ребёнка будет крестить сам монсеньор. Или, ты полагаешь, он откажется?

На самом деле Иоганн прекрасно понимал, что такой высокой честью он обязан вовсе не своему таланту певца. Просто случайно застал монсеньора и считавшуюся среди его любовниц бесспорной фавориткой настоятельницу в самый неподходящий момент, и её согласие было своего рода платой за молчание. Разумеется, граф Бельдербуш что-то подозревал, но не осмелился противиться приказу своего повелителя.

Иоганн присел на край кровати и широко раскинул руки. Шпага мешала ему, он отстегнул подвешенные на серебряной цепочке ножны и небрежно швырнул их на половик.

– Итак, я хочу ещё мальчика, чтобы курфюрст стал его крёстным отцом, а ещё двух девочек с твоими глазами. – Внезапно он сурово насупил брови: – Надеюсь, я стану преемником отца, если, конечно, этот проныра итальянец Луккези всеми правдами и неправдами не сделается любимчиком монсеньора. К сожалению, он... умеет сочинять музыку.

Послышался стук в дверь, и через несколько минут в комнату вошла совсем ещё юная, несколько неуклюжая девушка:

– Господин придворный музыкант, вам письмо.

– Давай его сюда, Кристина, и убирайся.

Иоганн стал читать письмо, и руки его вдруг задрожали.

– Что случилось?

– Ну надо же! Именно сейчас! Мать сбежала.

– Из монастыря? Из Кёльна?

– Пишут, что калитка была открыта и она, видно, отправилась к нам. Мы должны вернуть её обратно.

Они не подумали, что маленький Людвиг уже давно находился в комнате. Он сидел в углу с пряником в руке. Теперь он спросил:

– Твоя мама – это моя бабушка, папа?

– Да, – рассеянно ответил отец.

– Но ведь она умерла? – продолжал допытываться Людвиг.

– Да-да-да! – истерически рассмеялся Иоганн ван Бетховен. – Она умерла, но вот сейчас, именно сейчас воскресла!

Маленькому Людвигу предстояло проникнуть в новую тайну их жизни. Его детский ум пытался по-своему разгадать эту загадку.

Давно умершая бабушка вдруг взяла да и ожила? Если такое может быть, значит, Дода тоже?..

Он даже вздрогнул от радости и тихо, почти беззвучно рассмеялся, чтобы не выдать себя. Его вечно взлохмаченные волосы встали торчком от восторга и страха перед чем-то таинственным.

Утром, пока Кристина одевала его, Людвиг просто изнывал от нетерпения. Затем он с заговорщицким видом хитро подмигнул портрету деда и зашагал по направлению к кладбищу.

В этот ранний час никого ещё не было у могил. Цветы в стоявшей на могильном холме глиняной урне поникли, а над озарённым тусклыми лучами солнца могильным камнем громко жужжала пчела.

Людвиг долго ждал, надеясь на чудо, а когда так ничего не произошло, уныло поплёлся домой. Он ещё более погрустнел, увидев на лице матери следы слёз. Всё было как-то странно и очень грустно.

– Неужели с бабушкой что-то случилось, мамочка?

– Нет, ничего, сынок.

Весь день прошёл под знаком «ничего», которое, казалось, таилось во всех углах. Мать постоянно прислушивалась к этому слову, и даже Кристина, вытирая тарелки, казалось, высматривала в окно на улице «ничего».

После обеда пошёл сильный дождь, а отец вернулся домой только поздно вечером. Он раздражённо швырнул на стул насквозь промокший плащ.

– Где ты был, Иоганн?

– Везде. – Отец устало махнул рукой. – Даже немного постоял на пароме. Никого. – Он осторожно взял жену за руку: – Прости меня.

– Иоганн...

– Пожалуй, это действительно возмездие. – Он тяжело повёл головой. – Отец предупреждал меня, что если я войду в семейство Кеверих... Нуда... ведь мы, Бетховены, – почти что аристократы.

Людвиг ничего не понимал, он слушал очень внимательно, стараясь запомнить все слова.

– Хочу спать. – Отец с силой встряхнулся. – Я замёрз и очень испачкался. Да нет, не возражай, я знаю и чувствую, что... очень грязен, госпожа Магдалена ван Бетховен, урождённая Кеверих. Ты-то как раз очень чистая...

Паром! Ну конечно же паром!

Как же он об этом раньше не подумал!

Ведь Дода в одиночку тайком уплыл на пароме, и конечно же ожившие покойники возвращаются тоже на нём...

Уже на следующий день Людвиг оказался на берегу Рейна, до которого теперь было совсем недалеко. Он от души радовался, что наконец сумел ускользнуть от зорких глаз Кристины.

Паром как раз причалил, и тут произошёл довольно комичный эпизод, до слёз рассмешивший пассажиров и перевозчиков.

Пьяная старуха, шатаясь, сделала несколько шагов по трапу и с громким всплеском плюхнулась в воду.

Один из перевозчиков с бранью и смехом зацепил её багром и как тюк мокрого белья вышвырнул на берег.

– Ванна пойдёт тебе на пользу, – с откровенной издёвкой произнёс он.

– Бла... благодарю, месье, – заикаясь, пробормотала женщина, вытащила из сумки, которую она не выпускала из рук даже при падении, бутылку водки, отхлебнула от неё, шумно выдохнула, взглянула остекленевшими глазами на растёкшуюся под ней лужу и заорала на уличных мальчишек: – Пошли прочь, мерзавцы!

Мальчишки радостно били руками и ногами по луже, и старуха вновь принялась угрожать им:

– Я вд... вдова придворного капельмейстера ван Бетховена, так-то вот, к вашим услугам, и я немедленно позову моего сына, придворного музыканта и тенора Иоганна ван Бетховена, так-то вот, ван... ван Бетховена...

Проходивший мимо солидный пожилой господин на мгновение остановился, а затем резко приказал перевозчикам:

– Немедленно прогоните этих сорванцов.

– Будет исполнено, господин надворный советник! – в один голос рявкнули перевозчики.

– А ты... ты подойди ко мне, малыш.

Отбежавшие в сторону мальчишки нашли себе новый объект для насмешек.

– Шпаниоль! А это его бабка! – дружно завопили они.

Людвиг, не обращая никакого внимания на обидные выкрики, робко улыбнулся незнакомому господину.

– Неужели это моя бабушка?

У склонившегося к нему высокого мужчины были светлые добрые глаза. Он осторожно взял Людвига за руку и, чуть помедлив, ответил:

– Она очень больна, и мы должны...

– Больна?

Людвиг презрительно выпятил широкие губы и возмущённо сказал:

– Она не больна, а пьяна. Папа тоже иногда бывает таким.

– Пойдём, я отведу тебя домой. – Надворный советник ловко посадил Людвига на плечо. – Где вы живете?

– Теперь на Рейнгассе. Я покажу дом.

– Хорошо, но ведь тебя зовут Людвиг, как твоего дедушку, не так ли?

– Да. – И он повторил слова отца, сказанные накануне вечером: – И мы, Бетховены, – почти что аристократы.

Уставшая «праздновать роды» Магдалена встала, оделась и, проходя по комнате, мельком взглянула в большое зеркало. Оттуда на неё смотрело незнакомое лицо.

Она ещё больше похудела, но в глазах было спокойствие и умиротворение. Карл родился здоровым ребёнком, а Иоганн бросил пить.

Квартира у них была довольно уютной, однако у Магдалены появилось ощущение, будто она очень вовремя вернулась из долгой поездки – в убранстве её совершенно не чувствовалось опытной женской руки. Теперь нужно было хотя бы вытереть пыль и почистить ковры.

А где Людвиг?

Она подошла к окну. Нет, во дворе среди играющих с куклами девочек его, конечно, не оказалось.

– Людвиг!

В ответ молчание.

– Кристина!

Никакого ответа. Может быть, она с ним?..

На лестнице послышались осторожные шаги, и вошедшая в комнату Цецилия, как обычно, сразу же сделала книксен.

– Уже изволили встать, госпожа ван Бетховен?

– Попробовала. – Магдалена печально улыбнулась. – Ты не видела Людвига?

– Он в амбаре, куда я отнесла корм для кур. – Цецилия чуть приподняла миску с горсткой зерна. – Стоит там и высматривает сквозь чердачный люк паром. Такой странный, молчит, на вопросы не отвечает. Привести его?

– Будь так любезна, Цецилия. Мне пока ещё трудно спускаться по лестнице.

Через несколько минут Цецилия привела мальчика. Госпожа Магдалена тут же отвела его в гостиную и посадила к себе на колени.

– Ну, хорошо-хорошо, я понимаю, тебе было очень тяжело, ты был, по сути, совершенно один, но теперь всё позади, и я снова смогу позаботиться о тебе. Но скажи, почему ты в последнее время так редко подходил ко мне? Может, ты решил, что теперь я люблю только твоего брата?

Он замотал головой.

– Или это из-за бабушки?

Вполне возможно. Во всяком случае, сейчас Людвиг был совсем не похож на себя.

– Я всё тебе расскажу. Твоя бабушка перенесла много горя. Почти все её дети умерли, и единственный, кто выжил, был твой отец. С горя она начала пить, и Дода был вынужден отправить её в монастырь. Поэтому мы говорим о ней как о покойной.

– Значит, она не умерла? – Людвиг недоверчиво сощурился.

– Нет, и отец отвёз её обратно в монастырь. Там ей хорошо.

Он недоверчиво скривил рот.

– Нет, ей на самом деле там хорошо, Людвиг, поверь мне. – Мать погладила его по лбу и тут же отдёрнула руку. – Да ты весь горишь. Как я сразу не заметила, что у тебя такое красное лицо.

– Я же шпаниоль, мамочка, – невольно вырвалось у Людвига.

– Тихо, он спит. Сходить за врачом? – Любезная толстощёкая госпожа Фишер на цыпочках подошла поближе. – Дайте-ка я посмотрю на его сыпь.

– То ли скарлатина, то ли корь. – Магдалена осторожно откинула одеяло и ласково погладила Людвига по голове. – Бедняжка, я в эти дни никак не могла позаботиться о тебе. Кто знает, как долго он носил в себе болезнь!

– Успокойтесь. Сыпь может ничего не значить, а температура у детей проходит, как летний дождь.

На следующий день вечером госпожа Фишер снова зашла в квартиру Бетховенов.

– Ну, как там наш пациент?

– Сыпь прошла. Только Людвиг ещё довольно вялый, и у него совершенно нет аппетита. Думаю, он только притворялся больным, хотел, чтобы мать приласкала его. Ну, ничего, я завтра заставлю его встать. И пусть не ждёт пощады.

– Ах, это ты, Цецилия. – Госпожа Фишер обернулась, заслышав шум шагов.

– Можно я вечером прогуляюсь с Карлом до Рейна?

– Я тоже хочу. – Людвиг попытался было встать.

– Ещё чего выдумал. – Мать сильным толчком заставила его снова лечь. – Сегодня нет. Будь умницей.