Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Мальчик бешено замотал головой и, привычно тщательно проговаривая каждый слог, сказал:

– Папа уже дома. Пойдём к нам.

– Позже.

Бетховену не хотелось вновь слышать злобное карканье наглых воронят. Он подошёл к распахнутому окну, и чистый свежий воздух вскоре очистил лёгкие от мерзких запахов тюремной больницы. Он грузно опустился на стул. Хорошо бы ещё изгнать из памяти жуткие физиономии убийц, мошенников и грабителей. Они напоминали ему карнавальные маски.

С наступлением темноты он отправился в «Красный дом» и сразу же спросил Бройнинга:

– Стефан, ты ведь сам когда-то был молодым офицером. Скажи, сколько стоит экипировка для кадета?

– Примерно пятьсот – шестьсот гульденов. А почему тебя это интересует?

– Понимаешь, Карл... – Бетховен, не выдержав, отвернулся и безнадёжно махнул рукой.

– Что?

– У тебя ведь есть связи?

– Разумеется, но я тебе руки не подам, если...

– Стефан, давай вместе поможем юноше.

– Людвиг, неужели ты всерьёз веришь в возможность для него военной карьеры?! Взял и вздумал стать кадетом. Что за безумная мысль!

– Сейчас он, конечно, просто мечтает о золотых офицерских эполетах, – устало вздохнул Бетховен, – и тем не менее я хочу, нет, я обязан верить в него. Прошу тебя, Стефан, напиши мне имена твоих влиятельных знакомых.

На глаза Бетховена навернулись слёзы, он протянул другу карандаш и бумагу. Бройнинг брезгливо передёрнул плечами.

– Нет, Людвиг, тебя не переубедишь.

Затем он размашисто написал на протянутом ему Бетховеном листке бумаги:

«Фельдмаршал-лейтенант фон Штуттергейм. Его полк стоит в Иглау. Он, кстати, большой почитатель твоего творчества».

Бройнинг небрежно покрутил в пальцах карандаш.

– Есть ещё какие-либо пожелания, Людвиг?

– Да, Стефан. Я уже говорил с главным врачом, а Хольц, в свою очередь, наведался в полицию. Или Карл отправится в тюрьму за попытку самоубийства...

– Чего я ему от всей души желаю!

– Или ему будет назначен особый опекун. Им должен стать человек, уважаемый в обществе. Таковым я, к сожалению, не являюсь.

– И ты бы хотел, чтобы его звали Стефан? – Бройнинг удивлённо сдвинул красивые полукружья бровей.

Бетховен выпрямился и вскинул голову:

– Именно. У меня нет другого друга.

Он опять начал харкать кровью, но понимал, что на этот раз причиной тому поступок Карла. Воистину племянник тяжело ранил его. По ночам ему снились больничная палата и Карл, лежащий в окружении преступного сброда. До чего ж всё это омерзительно! Теперь рана как бы начала гноиться, и всё вокруг тоже было залито мерзким жёлтым гноем. Мерзкими были и выкрашенные в синий цвет кровати, и синие больничные халаты заключённых, и, главное, сам Карл, не испытывавший ни малейшего раскаяния и мечтавший только о мундире с золотыми эполетами и аксельбантами.

Самое удивительное, что душевные и физические муки не мешали Бетховену успешно трудиться. Он уже завершал работу над циклом квартетов, один из которых собирался посвятить фельдмаршал-лейтенанту фон Штуттергейму в благодарность за согласие взять к себе Карла кадетом.

И тут Стефан сказал ему, что надлежит сделать с Девятой симфонией. Он действительно был по-настоящему верным другом и подобно ему, Бетховену, с неприязнью относился к венской публике и императорской династии.

– Людвиг, ты не можешь все свои произведения дарить исключительно эрцгерцогу и архиепископу Рудольфу. Я настоятельно советую тебе посвятить симфонию королю Пруссии. Не скрою, мною движут не только дружеские чувства, но и злоба на здешнее высшее общество. Ведь пруссаки и австрийцы со времён Силезской войны[131]131
  Силезская война. — Силезскими войнами назывались три войны, которые Фридрих II Прусский вёл против Марии-Терезии и её союзников в 1740—1763 гг. и закончившиеся завоеванием Силезии, отошедшей к Пруссии.


[Закрыть] относятся друг к другу достаточно неприязненно. Я же считаю, что пришло время нам всем исправлять ошибки прошлого. И может быть, премьера твоей симфонии в Берлине разозлит наших аристократов и заставит их изменить своё поведение.

– Ну куда мне уезжать на старости лет!

– Уезжать?! – В голосе Бройнинга отчётливо зазвучали горделивые нотки. – Наоборот, ты вернёшься в родные края!

Бонн ведь входит в состав Пруссии. У них есть отличный орден «Pour la merite»[132]132
  За заслуги (фр.).


[Закрыть]. Вот если бы ты его получил!

– Орден? Зачем он мне?

Карл довольно долго пролежал в тюремном отделении Общей больницы и лишь в конце сентября в сопровождении полицейского появился в «Красном доме».

– Арестант Карл ван Бетховен передаётся мною под надзор его опекуна, господина члена Придворного Военного совета фон Бройнинга.

– Прекрасно. Вы курите сигары?

– Так точно, и с превеликим удовольствием.

Полицейский, получив расписку и целую кучу сигар, развернулся и, продемонстрировав отличную выправку, удалился, а фон Бройнинг подчёркнуто вежливо обратился к Карлу:

– Прошу садиться. Как ваша рана?

Левый висок Карла был всё ещё заклеен пластырем.

– Она постепенно заживает, господин советник. Полагаю, что через две-три недели уже ничего не будет заметно, и тогда я смогу быть представлен господину фон Штуттергейму, которому господин советник так любезно меня...

– А пока вы, если не ошибаюсь, отправитесь в Гнейксендорф? – тихим, каким-то безжизненным голосом перебил Бройнинг.

– Так точно, господин советник, по приглашению моего дяди Иоганна.

Бройнинг брезгливо скривил губы и отвернулся. Ему очень не нравилась подчёркнуто раболепная поза Карла, сидевшего неестественно прямо на краешке стула и не сводившего преданных глаз с него. А уж эти ухоженные редкие усики... Он повёл в его сторону узкой аристократической ладонью и продолжил:

– Настоятельно рекомендую вам перед визитом к господину фельдмаршал-лейтенанту сбрить усы... И потом, я надеюсь, не слишком отрадный период вашей молодой жизни навсегда закончился.

– Можете не сомневаться, господин советник. Я твёрдо решил покончить с прошлым.

– Знайте, что вашим выстрелом вы причинили вашему дядюшке гораздо больше страданий, чем себе. Искупить вину вы можете только искренней любовью к нему. Кстати, со здоровьем у него не всё в порядке.

– Господин советник, в больнице, за тюремной решёткой я имел время поразмыслить над своим поведением. – Карл вскочил так стремительно, что чуть было не опрокинул стул. – Своим выстрелом я что-то убил в себе самом и что-то, наоборот, воскресил. Но я ни в коем случае не собираюсь утверждать, что полностью исправился. Поэтому у меня к вам есть одна просьба, господин советник.

– Какая именно?

– Попросите, пожалуйста, господина фельдмаршал-лейтенанта фон Штуттергейма, чтобы он держал меня в строгости и не давал никаких поблажек.

– Это ни к чему, – снисходительно улыбнулся Бройнинг. – Держите лучше сами себя в строгости и не давайте себе подобных поблажек.

Через несколько минут в комнату зашла госпожа Констанция и застала мужа сидящим у окна.

– Кого ты там выслеживаешь, Стефан?

– Да вот смотрю, не завернёт ли мой подопечный в ближайший трактир. Нет, зря я так плохо думал о нём. Он направился прямо в «Дом Чёрных испанцев».

Тем не менее Бройнинг не опускал гардину до тех пор, пока Карл не скрылся в подъезде.

Дорога оказалась настолько ужасной, что даже лошади не выдержали и под конец, понуро свесив головы, пошли шагом.

Бетховен, уже однажды посещавший брата, решил вдруг взять на себя роль гида:

– Пойми, Карл, нет более убогого и жалкого местечка не только в Австрии, но и во всей Европе, чем Гнейксендорф. Я не хотел бы быть здесь похороненным. Но сама местность довольно живописная, хотя я лично предпочёл бы, чтобы она была более холмистой. Зато рядом полноводный Дунай, а вода – это жизнь. Имение довольно роскошное, есть даже башни, и если ты взойдёшь на одну из них, то сможешь передать привет далёким горам Штирии. – Он оглянулся на забившегося в угол экипажа брата, и губы его тронула ехидная улыбка. – Что с тобой, Иоганн? Чем ближе мы подъезжаем к Гнейксендорфу, тем более кислой делается у тебя физиономия. Ты хоть набрался храбрости известить о нашем прибытии? Надеюсь также, что ты приказал моей любимой свояченице зажарить к нашему приезду гуся. Поверь, вопреки слухам, я ничего не имею против твоей приёмной дочери. В остальном же я воспринимаю всё это как своего рода мистерию. Зачем ты нас вообще пригласил? Неужели всё дело в числе восемь? Тогда уменьши его на единицу. Ну хорошо, хорошо, я верю, что ты поступил так от чистого сердца, исключительно из любви к брату. Как, мы уже приехали? Тогда пусть всё идёт своим чередом.

В тёмном дворе, куда они въехали, лишь смутно угадывались очертания дома и многочисленных хозяйственных строений. Иоганн сразу же схватил фонарь и высоко поднял его.

– Не старайся, дорогой брат, – мрачно пробормотал Людвиг. – Всё равно ты не обнаружишь ни одного освещённого окна.

Подошедший слуга, сонно моргая глазами, долго скрёб грудь, а затем нехотя повёл лошадей в конюшню. В прихожей Иоганн с искажённым от страха лицом прошептал:

– Подождите здесь! Только не разговаривайте!

Через какое-то время он появился и вяло махнул рукой, призывая их следовать за ним. На втором этаже он показал Карлу его комнату и вновь понизил голос до сиплого шёпота:

– Пойдём, Людвиг. Только, умоляю, тише.

Он открыл дверь, зажёг свечу и мгновенно исчез.

Людвиг огляделся и поразился убожеству обстановки. Старый деревянный стол, на котором даже не было тарелки с куском хлеба. На давно не мытом полу тазик для умывания, рядом треснувший кувшин.

Ну почему, почему он не сказал «нет» в ответ на приглашение брата? А ведь хотел, ибо знал, что Иоганном двигал исключительно холодный расчёт, лицемерно прикрываемый мнимой братской любовью. Здесь же от него даже этого не требовалось. Личина заботливого брата осталась в Вене, в Гнейксендорфе всем заправляли его жена и приёмная дочь...

Бетховен устало зажмурился, разделся и лёг на старую, расшатанную кровать. Он долго не мог заснуть, так как грубое серое одеяло больно тёрло кожу, а каждый поворот его грузного тела отзывался скрипом ржавых пружин.

Вот такой приём устроил ему родной брат.

После довольно скудного завтрака они отправились с Карлом гулять, и настроение Бетховена улучшилось. Он никогда ещё не видел племянника таким искренним, таким весёлым. Карл, казалось, от души радовался поездке и называл имение Иоганна «разбойничьим логовом». Глядя на сверкающие на солнце крыши монастыря «Дар Божий», он неожиданно спросил:

– Хочешь есть?

– К сожалению, – скорбно вздохнул Бетховен.

– Я тоже. – Карл размашистым жестом ткнул себя в грудь и вынул из одного кармана куртки ветчину, а из другого два куска хлеба. – Я тут немного польстил этим двум глупым бабам и долго рассказывал, что в кладовой у них крысы и черви. Они слушали меня раскрыв рот и верили каждому слову. А ведь крысы и черви – это мы с тобой, понимаешь?

Бетховен уже давно не ел с таким аппетитом. Он присел на траву и с удовольствием заметил в глазах Карла тревогу.

– Ты не простудишься?

– Да нет, Карл, я ведь из железа сделан. Ночью я чувствовал себя довольно скверно, но сейчас полностью оправился и очень хочу заняться любимым делом. Я придумал новую концовку квартету си-бемоль мажор. – Он многозначительно посмотрел на Карла. – Окажи-ка мне любезность. Объясни дяде Иоганну, твоей дорогой тете и хорошенькой кузине, что мне сейчас нужно уединение, и потому я хотел бы есть отдельно в своей комнате. Намекни, что у меня хандра, что я склонен к безумным поступкам...

– И что ты вообще изверг рода человеческого.

– Думаю, что в душе наши родственники так и считают.

Они дружно рассмеялись.

В полдень обед Людвигу принёс лично младший брат. Людвиг расставил миски, мельком заглянул в супницу и дерзко усмехнулся прямо в лицо Иоганну:

– Знаешь, меня ещё никто не называл обжорой, но я ведь и не воробей.

Иоганн смущённо потупился.

– Может быть, твоя жена хочет, чтобы я доплачивал? Хорошо, я согласен.

Иоганн, поколебавшись, схватил лист бумаги и написал:

«Нет, моя жена этого не хочет. Две недели ты можешь у нас жить и питаться бесплатно».

– Вот как? – Людвиг недобро прищурился и, скривившись, потёр затылок. – А я полагал, что смогу пробыть у тебя столько, сколько захочу.

Иоганн написал:

«Если бы не налоги! По возвращении я нашёл новое платёжное извещение налогового ведомства. Мы бедные сельские хозяева. Собираем плохие урожаи, а налоги всё растут!»

– Можешь оказать мне любезность, которая ничего не будет стоить и полностью освобождена от налоговых сборов? – Людвиг осторожно разложил на тарелке маленькие кусочки мяса.

– Какую ещё любезность?

– Посиди со мной, дорогой Иоганн. Нет ничего приятнее, чем есть и смотреть на такого подкаблучника, как ты.

К вечеру появился слуга – мальчик лет пятнадцати с добродушным лицом и оттопыренными ушами. Его звали Михаэль Кренн. Сразу же выяснилось, что он не умеет писать, зато любит петь тирольские песни. Бетховен очень обрадовался этому обстоятельству.

– Смотри, вот ноты, хотя я не знаю, можешь ли ты ими пользоваться. Я всё равно ничего не слышу, и потому можешь спокойно играть на дудочке и петь фальцетом. А я пока буду марать нотную бумагу.

Бетховен теперь вообще не выходил из комнаты, музыка заставляла его забывать обо всём на свете. Услуги Михаэля Кренна ему требовались лишь в тех случаях, когда приступы непонятной болезни укладывали его в постель. Как-то он поднял голову и с удивлением обнаружил, что за окном кружатся снежинки. Оказывается, на дворе был уже конец ноября.

Что происходит с его телом? Оно так разбухло, что пришлось наложить бандаж. Карл даже приличия ради не интересовался его здоровьем, ибо ухитрился наладить превосходные отношения с тёткой и кузиной. Он теперь был во всём с ними заодно, и Бетховен ничуть не удивился, обнаружив как-то на столе письмо следующего содержания:

«Мой дорогой брат! Я теперь могу быть полностью спокоен за дальнейшую судьбу Карла. Он привык здесь к спокойной размеренной жизни. По его поведению я вижу, что он охотно остался бы здесь. Напомню, что Бройнинг ожидал его возвращения через две недели, а прошло уже два месяца. Поэтому я полагаю, что до следующего понедельника...»

– Михаэль, скажи своему хозяину, что я хочу с ним поговорить.

Иоганн, переступив порог комнаты, сразу же заявил:

– Я думаю только о Карле.

– Знаю, и потому мы немедленно уезжаем. Собери мои вещи, Михаэль, но сперва сходи к моему племяннику. Иоганн, прикажи запрячь экипаж.

Иоганн гордо вздёрнул плечи и с надменной улыбкой ответил:

– Увы, сегодня я не могу его тебе дать. Он может потребоваться жене.

– Значит, нам придётся ждать до завтра?

– Завтра тоже ничего не получится.

– Так когда же?

Иоганн помолчал немного, а потом написал:

«Почему ты так спешишь с отъездом? Но если не терпится, могу дать только телегу, на которой развозят молоко. Её как раз запрягают. Но едет она не в Креме, поэтому по дороге тебе придётся...»

Бетховен подошёл к заиндевевшему окну. Снаружи мела позёмка, всё вокруг окутал стылый мрак. Он медленно повернулся и, не глядя на брата, тихо сказал:

– Иоганн, я вовсе не хочу тронуть твою душу, ибо здесь всем заправляет твоя жена. Но ведь ты знаешь, что я болен. Сегодня ночью я почти не спал из-за болей в боку и сильного озноба. И ты даже не хочешь дать мне до Кремса закрытый экипаж. А ведь я и зимней одежды с собой не взял.

Он скрючился от нового приступа боли, схватился за бок, потом за живот.

На лице Иоганна не дрогнул ни один мускул. Оно по-прежнему сохраняло упрямое выражение.

Наконец Людвиг выпрямился и произнёс сквозь зубы:

– Ну хорошо, надеюсь, я ничего не должен.

Иоганн молча вскинул пять пальцев на правой руке и два пальца на левой.

– Семь гульденов? За что?

Иоганн показал на груду поленьев у печи.

– Правильно! Извини. Я не хотел тебя обмануть.

Иоганн жестом показал, что готов простить ему эту сумму.

– Нет, Иоганн. – На губах Людвига заиграла ядовитая усмешка. – Жена тебе этого никогда не простит, а я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Вот деньги.

Ветер свирепо дул в лицо, нагоняя чёрные облака с их белой круговертью. Кучер в овечьей шубе с трудом угадывался за белой пеленой, лошади фыркали и взбрыкивали, явно не желая выезжать куда-либо в такую погоду. Карл плотнее закутался в полученное от Иоганна одеяло, а Бетховен попытался было укрыться от холода среди бочек с маслом, но они, естественно, ничуть не грели. Ему казалось, что тысячи иголок впиваются в измученное болезнью тело.

По дороге кучер высадил их возле деревенского трактира, где, как выяснилось, крошечная комната для гостей даже не отапливалась. Вид Бетховена крайне встревожил трактирщика.

– Только бы он тут у меня не умер! Он же смертельно болен. Нет, господин, почтовая карета здесь не ездит. Сани дать не могу, поскольку просёлочная дорога очищена от снега. Переночуйте, а утром я, если хотите, дам обычную телегу, но, разумеется, за плату.

Бройнинг, стоя на своём любимом месте у окна, с удовольствием попыхивал трубкой. Зима в этом году началась на удивление рано, и жёлтый цвет заходящего солнца предвещал ещё усиление холодов. Бройнинг проводил равнодушным взглядом въехавшую на площадь телегу и вдруг закричал, как безумный:

– Констанция! Посмотри, кто там свернулся в комок на соломе. Это же Людвиг. Я сейчас же бегу к нему. Констанция, брось всё и тоже иди туда!

Но быстрее всех оказался Пуговица. Он подбежал к телеге и обхватил Бетховена за плечи.

– Обопрись на меня, дядюшка Людвиг.

Подбежавший Бройнинг расплатился с возницей и долго вместе с сыном затаскивал Бетховена на второй этаж. В квартире они тут же опустили его на кресло с высокой спинкой. Глаза Бетховена были закрыты, лицо горело, руки бессильно свисали на пол.

– Дела плохи, – прошептала госпожа Констанция.

Бройнинг согласно кивнул. Внезапно Бетховен открыл глаза и хрипло спросил:

– Я у вас?

– Да.

– А Пуговица здесь?

– Здесь! – Мальчик от усердия даже щёлкнул каблуками.

– Прекрасно, только не уходите. Завтра я уезжаю в Лондон. Решено.

Уже в кровати он ещё раз сбивчиво повторил эти слова и, обращаясь к Пуговице, добавил:

– Завтра я непременно уеду в Лондон. Там я вступлю в Филармоническое общество, навещу господина Штумфа. Хочешь поехать со мной, Пуговица?

– Я сейчас схожу за врачом, дядюшка Людвиг.

– Не нужен мне никакой врач. Я спрашиваю, хочешь поехать со мной?

– Ну конечно, дядюшка Людвиг.

– У тебя, кажется, водобоязнь?

– Да, так мама иногда говорит. А почему вы спрашиваете, дядюшка Людвиг?

– Потому что до Лондона можно добраться только морем, – произнёс Бетховен с заговорщицкой миной. – Мы, Пуговица, поплывём на настоящем парусном корабле. Даже на пароме можно далеко уехать. Не веришь, спроси у моего дедушки.

– У портрета?

– Ну да. Только разговаривай с ним вежливо. Он всё-таки придворный капельмейстер. Мне до него далеко.

Бетховен бессильно свесил голову набок и закрыл глаза.

В другой комнате госпожа Констанция с тревогой сказала мужу:

– Боюсь, у него воспаление лёгких.

– А почему он так разбух? Не дай Бог, у него ещё воспаление брюшины. Герхард, немедленно беги за врачом.

– А кто у дядюшки Людвига врач, папа?

– В последнее время его лечил доктор Браунхофер, но, к сожалению, он очень далеко живёт.

– Я уже одеваюсь, папа.

Вернувшись, Герхард с горестным видом сообщил:

– Он сказал, что так далеко и в такой холод он не поедет. И потом, у него сейчас очень много пациентов.

– Это всё потому, что Людвиг откровенно издевался над всеми своими врачами. – Бройнинг в раздумье пожевал губами. – Попытайся уговорить доктора Штауденгеймера.

На этот раз Герхард вернулся с радостной вестью:

– Он обещал прийти.

– А когда?

– Пока ещё не знает.

Они попеременно всю ночь дежурили у кровати Бетховена. Госпожа Констанция постоянно меняла ему компрессы. Врач так и не пришёл.

Холода сменились оттепелью, под ногами опять захлюпала грязная каша, а затем снова ударил сильный мороз. Вспыхнула эпидемия гриппа, и врачи были загружены сверх всякой меры. На этот раз уговорить кого-нибудь из них прийти к Бетховену отправился Карл, который не только не привёл врача, но и сам не вернулся домой.

Как вскоре выяснилось, Карл, проходя мимо одной из бильярдных, решил ненадолго заглянуть, чтобы проверить, не утратил ли он навыков обращения с кием и шарами из слоновой кости. Но партия затянулась, и он отправил на поиски врача маркера.

Наконец, когда уже были потеряны целых три дня, Хольц привёл профессора Вавруха из Гражданского госпиталя. Этот маленький человечек в пенсне на большом мясистом носу пользовался репутацией чудака. Он заранее приготовил письменное обращение к Бетховену. На обширном листе бумаги большими чёрными буквами было написано:

«Я профессор Ваврух, и, уж если вы попали ко мне в руки, считайте, что всё уже позади. Я сам большой любитель музыки, играю на виолончели и контрабасе и готов помочь коллеге».

В воспалённых глазах Бетховена вспыхнули огоньки недоверия. Ваврух послушал сердце, потом постучал по грудной клетке, проверяя лёгкие, и недовольно посмотрел на Бройнинга. Но тут же, почувствовав на себе взгляд Бетховена, засиял, вытащил из своей сумки какой-то порошок, насыпал его в стакан с водой и тщательно размешал.

– Вот выпейте. Горько? Ну ничего, ничего.

Затем он написал:

«Наш пациент должен немного поспать. Не беспокойте его. Я ещё загляну сюда».

В коридоре он заявил Бройнингу:

– Передайте мои комплименты вашей очаровательной супруге. Это ведь она делала ему компрессы? У него обширное воспаление лёгких.

– А есть опасность для жизни?

– Мы, несчастные, всегда подвергаем свою жизнь опасности. В момент рождения можно задохнуться. Вообще чем дольше живёшь, тем ближе к смерти. Я, например, сейчас могу сломать себе шею.

Длинную тираду Ваврух неожиданно закончил громким хихиканьем, а на вопрос о причинах такого сильного разбухания тела Бетховена небрежно отмахнулся: дескать, даже не стоит обращать внимания на такие пустяки.

Бройнинг вернулся в спальню и тут же отвернул голову. Он не мог смотреть на корчившегося от боли Бетховена.

– Кого вы мне привели? Это же шут гороховый! Где Мальфатти? Приведите мне Мальфатти!

Бройнинг уже говорил с этим воистину лучшим врачом Вены, но между ним и Бетховеном что-то произошло, и с тех пор Мальфатти преисполнился лютой ненавистью к композитору.

– Я сейчас схожу к нему.

– Только скорее, Стефан, умоляю, скорее!

В соседней комнате Шиндлер, показывая на лежащий на столе небольшой свёрток, допытывался у Карла:

– Как это попало сюда?

– Доставил советник посольства господин фон Вернхарард.

– Это неправда, господин ван Бетховен. Господин надворный советник был здесь, но маэстро спал, и я не стал у него ничего брать. Господин надворный советник проявил желание прийти сюда ещё раз. Я что-то не припомню свой визит в посольство Пруссии.

– Зато я там был.

– С какой целью, позвольте узнать?

– А вам не кажется, что вы слишком вмешиваетесь в дела нашей семьи? – негодующе повысил голос Карл. – По-моему, это я племянник Людвига ван Бетховена, а не вы. Я хотел доставить дяде радость. Может быть, благодарственное письмо короля Пруссии и содержимое свёртка поспособствует его скорейшему выздоровлению.

Утром профессор Ваврух, осмотрев больного, сделался мрачнее тучи. На его лице было ясно написано, что состояние Бетховена безнадёжно. Ваврух даже высказал предположение, что он вряд ли доживёт до вечера.

На следующий день Герхард, даже не сняв ранца, вбежал в кухню.

– Мама, дядюшка Людвиг очень зол на тебя, ибо ты заставляешь его голодать. Он хочет супа и мяса, которое собирается приправить листиком из лаврового венка.

– Какого венка?

– Я рассказал ему, что все, кроме тебя, уже считают его покойником. Теперь он надеется, что вы заказали к его похоронам хоть один лавровый венок. Ну хорошо, мама, давай покорми его, он голоден как волк.

– Я сейчас отнесу тарелку мясного бульона! – обрадованно воскликнула госпожа Констанция.

В «Доме Чёрных испанцев» она застала также Вавруха. Профессор непрестанно морщил узкий лоб, низко заросший чёрными густыми волосами.

– Ну надо же, мы думали, он умирает, а это, оказывается, был лишь кризис. Сейчас я ухожу и приду завтра утром.

Пришедший вскоре Бройнинг долго с удовольствием смотрел, как Людвиг ест суп, а потом приказал Карлу принести письмо и свёрток.

– Что это?

– Сюрприз, – выдержав многозначительную паузу, заявил Бройнинг. – Оденься и посмотри сам. Подожди, я разрежу конверт, а Карл вскроет посылку.

На изящной, украшенной короной бумаге было написано:

«Композитору Людвигу ван Бетховену.

Мне было очень приятно получить от композитора, чьи произведения пользуются огромной известностью, одно из его сочинений. В знак благодарности я посылаю вам кольцо с бриллиантом.

Берлин, 25 ноября 1826 года.

Фридрих-Вильгельм».

– Слишком канцелярский стиль, не так ли? – Бетховен повертел в пальцах письмо. – Так обычно монархи разговаривают со своими подданными. Ты пророчествовал, что меня наградят орденом, дорогой Стефан, но король решил обойтись кольцом с бриллиантом. Думаю, что егеря, который выведет короля на крупного оленя, он наградит точно так же. А уж за двух оленей наверняка полагается орден. – Он открыл коробочку и близоруко сощурился. – Я не слишком разбираюсь в украшениях. Стефан или, нет, лучше вы, госпожа Констанция, посмотрите, пожалуйста.

– А по-моему, красных бриллиантов не бывает, – неуверенно произнёс Стефан, глядя на отливающий красным цветом камень.

– Это не бриллиант и, уж если быть до конца честным, отнюдь не королевский подарок. – По лицу госпожи Констанции пробежала тень. – Обычное кольцо с рубином, правда, довольно милое.

– Карл, дай мне бумагу, перо и чернила. – Лицо Бетховена пошло багровыми пятнами. – Мы сейчас напишем прусскому послу. Нет, мы отправим письмо прямо королю и вернём ему его подарок. Я посвятил едва ли не лучшее своё сочинение, а он...

– Только не волнуйтесь. – Госпожа Констанция положила ладонь на его лоб. Бетховен лёг, но тут же вновь приподнялся в постели.

– Прикосновение руки твоей жены – вот истинно королевский подарок. Он дорогого стоит.

Шиндлер, незаметно вошедший в комнату и какое-то время молча прислушивавшийся к разговору, теперь счёл нужным вмешаться:

– Скажите, госпожа советница, во сколько раз бриллиант ценнее рубина?

– Ну, раза в три-четыре, господин Шиндлер.

– Вот как? – Карл алчно провёл языком по внезапно пересохшим губам. – Может быть, произошла путаница?

– Господин ван Бетховен, – взгляд Шиндлера, словно кинжал, пронзил Карла, – о путанице даже речи быть не может. Если прусский король пишет: «кольцо с бриллиантом», – значит, так оно и есть.

– Хольц?.. – Карл от ужаса даже вытаращил глаза.

– Вы же знаете, Карл, что я не слишком хорошо отношусь к господину Хольцу, но, к моему глубокому сожалению, его здесь не было.

– Это как понимать?

– Я бы не позволил ему так быстро бросить в печь обёрточную бумагу с королевским гербом.

– Вы полагаете, что это сделал я? Ну если только случайно, по рассеянности.

Шиндлер, не отвечая, захлопнул за собой дверь.

Профессор Ваврух не уставал поражаться непреклонной воле Бетховена. Он не позволил болезни сломить себя. Когда же через несколько дней профессор пришёл к Бетховену с очередным визитом, то, к немалому своему удивлению, застал его вернувшимся с прогулки. А ведь он позволил ему лишь вставать с кровати.

– Вы что, с ума сошли?

– Ну почему же. Просто обожаю ходить по свежему снегу. Кажусь сам себе первооткрывателем новых земель.

– Выходит, я больше не нужен?

– Уважаемый господин профессор, признаюсь, я вообще-то не слишком высокого мнения о врачах, но вас я всегда встречу с распростёртыми объятиями. Может быть, завтра заглянете ко мне на чашку кофе? Я всегда расходую на чашку шестьдесят зёрен. Вот увидите, вам моё лекарство понравится.

– С удовольствием. А во сколько?

– Часа в три.

Однако на следующий день, едва колокола пробили двенадцать часов, в Гражданском госпитале к Вавруху подошла сестра и сказала:

– Господин профессор, на улице вас ждёт мальчик по имени Герхард фон Бройнинг.

– Что ему нужно?

– Не знаю. Но он очень взволнован.

По бледному, исхудалому лицу Герхарда текли слёзы.

– Господин профессор, дядюшка Людвиг... Пойдёмте скорее.

– Кто? Господин ван Бетховен?

– Умоляю вас, пойдёмте скорее.

В квартире Бетховена Вавруха поразило оплывшее пожелтевшее лицо больного с дряблыми отёчными мешками под глазами.

– Ещё вчера он выглядел вполне здоровым. – Профессор несколько ошалело взглянул на Бройнинга. – Что же довело его до такого состояния?

– Не знаю, – с горьким сожалением ответил Бройнинг. – По словам Людвига, его всю ночь рвало, потом он упал. Соседи, услышав шум, прибежали, положили его на кровать и сообщили нам.

– А кто был с ним?

– Не знаю. Мы думаем, что Карл...

– Его племянник? И где же он сейчас?

– Постель не тронута. Подождите, а это что такое, Констанция? – Он показал на приставной столик. – Триста гульденов и квитанция, выданная придворным ювелиром за проданное кольцо с рубином.

– Придворный ювелир? – Герхард мрачно потупился. – Значит, я прав. Это дядюшка Людвиг вчера вечером выходил из дома.

– Да, у тебя хорошие глаза, малыш. – Госпожа Констанция провела рукой по волосам сына.

– Выпейте вот это. – Профессор Ваврух накапал лекарство в стакан и протянул его Бетховену. Тот нервно затряс головой.

– Мне уже ничто не поможет.

– Дайте мне стакан и пропустите меня к нему, господин профессор, – решительно заявила госпожа Констанция и присела на край кровати.

Бетховен безропотно подчинился ей и, поморщившись, процедил сквозь зубы:

– До чего ж горькое, но из таких чистых рук я что угодно приму. Вы... вы ангел.

Он сомкнул отяжелевшие веки. Бройнинг поднял его бессильно свисавшую руку и, приглушив голос, спросил:

– Опять воспаление лёгких?

– Нет, господин советник, проявились признаки водянки и... и... – Ваврух всплеснул руками, – и печень. Поэтому у него пожелтела кожа.

Болезнь, словно пламя, пожирала его тело, и теперь он сравнивал себя со срубленным деревом. Однако в нём по-прежнему жила неистребимая любовь к злым, оскорбительным шуткам. Когда в дверях спальни появился Шуппанциг, Бетховен сделал вид, что из-за полного упадка сил не узнает его.

– Как... ваше... имя? – слабым голосом спросил он.

– Шуппанциг, – ответил его старый знакомый, по привычке тщательно артикулируя каждый слог.

– Шуппанциг... Шуппанциг, – после довольно долгого раздумья повторил Бетховен. – Кажется, припоминаю. Был такой третьестепенный скрипач, играл во дворце Разумовского. Квартеты в его исполнении никогда не имели успеха.

– А всё потому, что они были написаны неким Людвигом ван Бетховеном, – успешно парировал Шуппанциг.

После него появился Герхард с двумя тяжёлыми посылками в руках. Он снял варежки, подул на замерзшие пальцы и пробормотал что-то невнятное.

– Что ты сказал, Ариэль?

– Это стоит гульден, синьор.

– Возьми два. Ты знаешь, где лежат деньги. Твои старания стоят дороже.