Текст книги "Аппассионата. Бетховен"

Автор книги: Альфред Аменда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

– Но Дода ждёт меня на пароме! – Людвиг заворочался в кровати и прижал ладони к вискам. – Он зовёт меня к себе!

– Что-что-что?.. – Лицо Магдалены стало белым как мел. – Ой, у него опять жар. И снова сыпь выступила.

Госпожа Фишер какое-то мгновение внимательно смотрела на мальчика. Глаза её округлились и застыли, она одёрнула юбку и поправила шаль.

– Бедного мальчика нужно срочно отправить в больницу.

– Никогда.

– Теперь я вижу, что у него за болезнь, – тяжело вздохнула госпожа Фишер. – Вы только посмотрите на его покрытые пятнами лоб и руки. Скоро у него всё тело будет таким. А на пятнах образуются узелки. Нет, нет, немедленно в больницу, иначе он заразит весь дом.

– Бог мой, госпожа Фишер, что вы такое говорите?

– У него чёрная оспа.

Магдалена отчаянно вскрикнула, а затем упрямо заявила:

– Я останусь с ним здесь одна. Поставьте у порога миску и кладите туда немного еды. Но только не прикасайтесь к ней... И я очень прошу вас, госпожа Фишер, никому ничего не говорите.

– Хорошо, пусть это останется между нами.

Магдалена проснулась, когда уже занимался рассвет и с улицы доносилось щебетание птиц.

Звал ли её Людвиг? Жив ли он ещё? Она так ослабела и устала, что забыла о своих обязанностях и крепко заснула.

Озарённые светом догорающих свечей веки Людвига чуть дрогнули. Его необычайно мощная для маленького мальчика грудь мерно вздымалась и опускалась, подобно кузнечным мехам. Коричневые пятна уже покрывали всё лицо, губы, шею и частично тело.

Она повернула голову и замерла.

Вот уже несколько недель она в страхе ждала этой минуты и теперь, заслышав грохот в прихожей, обречённо поникла головой, а затем с неожиданной силой распахнула дверь:

– Не входи, Иоганн!

– А почему нет, ты... дочь повара. – Он с трудом оторвал своё массивное тело от перил и тупо уставился на неё. – Это мой дом.

– У Людвига заразная болезнь.

– Вот как? – Он выдохнул в комнату целое облако спиртных паров.

– Вспомни о своей должности, Иоганн.

– Да что ты вообще понимаешь в моей должности, служанка. – Он широко раскинул руки. – Я вообще больше не желаю служить развратнику-архиепископу и его новому придворному капельмейстеру лизоблюду Луккези. Вот почему...

– Говори тише, Иоганн. Не буди ребёнка.

– А почему это я не должен будить шпаниоля? Он потом может весь день спать, а мне придётся идти на службу. А вообще чихать я хотел на всех: на курфюрста, весь его род, а также на Кеверихов, милостивая сударыня.

Он рухнул на стул, свесил голову и захрапел.

Минуло ещё несколько дней и ночей.

Сжигаемый изнутри жаром, Людвиг метался в бреду, однако у него ещё сохранялись силы, и он не впал полностью в бессознательное состояние, способное рождать только новый бред.

Иоганн тоже метался и в пьяном виде также нёс бред. Больной ребёнок и пьяный муж были мельничными жерновами, растиравшими Магдалену в порошок.

Постепенно пятна начали исчезать, превращаясь в гнойнички, которые, словно навсегда желая остаться в памяти мальчика, довольно долго терзали его лицо и тело, но в конце концов лопнули один за другим.

Однажды утром Людвиг проснулся и слабым голосом позвал:

– Мамочка!

Она мгновенно оказалась рядом с ним.

Он лежал с открытыми глазами, бормоча:

– Дода... Дода...

Господи, неужели опять началось?

Но Людвиг только задумчиво произнёс:

– Что с ним? Почему он так долго не приходит ко мне? Что с тобой, мамочка? Ты одновременно плачешь и смеёшься...

Наступило долгожданное рождественское утро.

– Папа! – Людвиг зашлёпал босыми ногами по половицам, направляясь к столу, на котором уже почти всё было готово к торжественному завтраку. От стоявшей рядом печи исходило приятное тепло.

– Дай отцу поспать, неугомонное дитя. Он ведь очень поздно вернулся со всенощной.

– Но он же...

– Да пропади всё пропадом! – Иоганн ван Бетховен тяжело заворочался в постели. – Вообще-то на Рождество принято здороваться по-другому, ну, да ладно... Что угодно месье Людвигу?

– Покажи, как играть на ней. – Мальчик протянул ему подаренную в сочельник скрипку и смычок.

– Уж не знаю, играл ли кто-нибудь после сотворения мира в постели на скрипке. – Отец резко выпрямился. – Но вообще-то меня в высшей инстанции аттестовали как весьма способного скрипача.

Когда зазвучала музыка, внимательно наблюдавший за отцом Людвиг очень удивился.

– И это всё, папа? Значит, пальцами левой руки так, а правой...

– Пресвятая Богородица! – Отец схватился за голову. – И это твой сын, Магдалена, наш сын! Да он превзойдёт вундеркинда Моцарта! – Он соскочил с кровати. – Однако я голоден, и аппетит мой сегодня на Рождество превосходит по размерам придворную церковь!

– Пожалуйста, завтрак готов, бездельники. – Магдалена указала на стол.

Тут Людвиг в ярости воскликнул:

– Верни обратно скрипку, папа. У меня ничего не получается.

– Боже праведный, если бы ты сказал такое после десяти лет неустанных упражнений! Правда, Моцарт...

– А кто это, папа?

– В музыкальном мире он очень известен, – рассмеялся Иоганн. – В двадцать лет уже превосходно играл на скрипке и сделался даже придворным органистом архиепископа Зальцбургского[2]2
  В двадцать лет уже превосходно играл на скрипке и сделался... придворным органистом архиепископа Зальцбургского. — Моцарт Вольфганг Амадей (1756—1791) был назначен концертмейстером в капелле Зальцбургского архиепископа в 1769 г., органистом в 1779 г. Прекрасным исполнителем на клавесине, скрипке чужих и собственных сочинений он был уже в десять лет.


[Закрыть]. То есть вершина его славы уже позади, но в твоём возрасте он так играл на клавесине, что императрицы и королевы даже целовали его. Одним словом, гений.

– А что это такое, папа? – Людвиг задумчиво наморщил лоб. – И если хорошее, я тоже хочу стать гением и Моцартом.

– Ах ты, мой маленький дурачок. – Магдалена ласково погладила его по голове. – Запомни, Моцартом нужно родиться. Ты же появился на свет Людвигом ван Бетховеном.

– А разве этого мало? – Людвиг вскочил, обежал вокруг стола и положил отцу руки на колени. – Когда начнём играть на рояле, папа?

– Да хоть сейчас. – Иоганн ван Бетховен, смеясь, поднялся со стула. – Готов дать тебе первый урок.

Он подвёл его к роялю, посадил на колени и сказал:

– Давай сыграем обеими руками «до». Бей по клавишам мизинцем левой руки и большим пальцем правой. Так, это называется октавой. Быстрее, мне скоро пора в Доксаль к достопочтенному господину Луккези. Играй, повышая тональность. Только не одним пальцем, а попеременно. Неужели не понятно? Или ты меня невнимательно слушаешь?

– А может, тебе не хватает терпения, Иоганн? – попыталась успокоить мужа Магдалена.

Но одна только мысль, что ему придётся петь в придворной церкви под началом Луккези, приводила Иоганна в дикую ярость.

– У меня не хватает терпения? Да Людвиг попросту нерасторопен и бездарен! А вообще мне пора к твоему дорогому придворному капельмейстеру Луккези.

Он вскочил и бросился к дверям, но на пороге остановился и оглянулся. С каким удовольствием он дал бы сейчас жене оплеуху или даже сбил бы её с ног! Он вытянул дрожащие руки:

– Я, конечно, не Моцарт и, по твоему неавторитетному мнению, даже не Луккези, поскольку не умею сочинять музыку, эти дурацкие нелепые оперы. Сколько раз ты этим попрекала меня!

– Я – тебя?

– Но прямо скажу, я и не такая музыкальная бездарь, как твой Людвиг. Да он просто дерьмо!

– Ты вконец обезумел, Иоганн, если позволяешь себе так гнусно говорить о своей плоти и крови. Выходит, это твоя благодарность за ту... за ту ночь.

Дома в старинном городе, особенно на берегу Рейна, так плотно примыкали друг к другу, что походили на уложенные в ряд коробки.

За многие годы их сносили, обновляли, подстраивали, а поскольку дальнейшее расширение было невозможно из-за построенных когда-то на окраинах защитных валов, в черте города возник самый настоящий лабиринт.

От Гиергассе, где жили в основном мелкие придворные чиновники, в том числе семья Бетховен, длинный переход вёл к стоявшему на Рейнгассе дому пекаря Фишера. Сейчас возле него в сумраке стояли двое двенадцатилетних подростков. Они рассматривали примыкавший к дому маленький сад с сочувственным превосходством людей, познавших все тайны земного бытия.

– Глупо, – пробормотал Бенедикт Бахем.

– Что ты хочешь от девчонок. – Его одноклассник Франц Вегелер презрительно пожал плечами. – А ведь нужно всего три раза раскачаться, чтобы коснуться пальцами ног крыши курятника.

Они охотно показали бы несчастным существам в передниках, как это делается, но считали ниже своего достоинства общаться с теми, кто ещё таскает с собой куклы. В саду маленький мальчик считал:

– Девятнадцать, двадцать! Всё, Цецилия, слезай. Теперь моя очередь!

Он кое-как вскарабкался на подвешенные слишком высоко качели и закричал во всё горло:

– Внимание!

– Ну, у этого маленького уродца точно ничего не получится, – усмехнулся Франц Вегелер.

– Давай подождём. – На добродушном веснушчатом лице Бенедикта Бахема появилось упрямое выражение.

– Но ему же не больше четырёх.

– Ему? Да он уже давно ходит учиться к господину Руперту на Нойгассе.

Франц Вегелер понимающе кивнул. На Нойгассе учились исключительно дети бедняков.

– А отец у него придворный музыкант. Могли бы, конечно, жить лучше, если бы он всё не пропивал.

– Ты говоришь о пьянице Бетховене? – быстро спросил Франц Вегелер.

– Да, а там на качелях его старший сын.

Людвиг втянул голову в плечи и стал похож на горбуна. Его чёрные волосы развевались на ветру, при каждом взлёте качелей он всхлипывал, но продолжал считать:

– Семнадцать!

Он с силой оттолкнулся ногой от края крыши курятника, раскачался, ловко спрыгнул с качелей и крикнул одной из девочек:

– В следующий раз у меня это получится уже на пятнадцатом толчке.

– Людвиг!

Мальчик замер, затем медленно повернул голову и вгляделся в окна второго этажа.

– Ты уже упражнялся на рояле?

Людвиг ничего не ответил. Его смуглое лицо сразу посерело, губы задрожали.

Зазвонил церковный колокол, но его звуки не заглушили шагов мальчика, понуро идущего к дому.

Во дворе всё было отлично слышно.

– Быстро скамейку, Людвиг.

– Зачем? – спросил Франц Вегелер.

– Он сейчас подойдёт к окну, где стоит рояль. Но он пока ещё не может дотянуться до клавиш и потому должен встать на скамейку. А вот и он.

В окне показались чёрная шевелюра и худенькие плечи. Мальчик ещё раз взглянул на скамейку, словно желая убедиться, прочно ли она стоит.

– С какой тональности мне играть?

– Сперва до мажор две октавы и дальше по квинтовому кругу. Стоп. Левой ты плохо работаешь. Ещё раз до мажор. Что это?

– Тональность до мажор, батюшка.

– Неужели? – В голосе отца зазвучали визгливые нотки. – Сколько времени ты сегодня упражнялся?

Мальчик понуро свесил голову.

– Ну да, разумеется, ты предпочёл качели. Выходит, слово отца для тебя ничего не значит?

Иоганн ван Бетховен взмахнул тростью и обрушил на сына град ударов.

– А вон его мать, – испуганно прошептал Бенедикт Бахем.

– Это хорошо! Это очень хорошо! – Франц Вегелер в отчаянии сжал кулаки.

– Но она всё равно ничего не сможет сделать.

– Иоганн... – умоляюще произнесла госпожа Магдалена.

– Лучше заставь своего сына исполнять мои приказания! А теперь сонату Руста[3]3
  Руст Фридрих Вильгельм (1739—1796) – скрипач, композитор, с 1766 г. придворный капельмейстер в Дессау. Автор кантат, песен, од.


[Закрыть]... Видишь, Людвиг, когда хочешь, получается. Так, завтра час играть тональности, а вот здесь, – он порылся в нотах, – новая соната.

Вскоре стоявшие под окнами мальчики услышали, как он вышел из комнаты.

– Даже не вскрикнул, когда его били. – Франц Вегелер тяжело вздохнул. – Как можно играть на рояле, если тебя бьют. Я лично этот день никогда не забуду.

– Желаю вам светлого и благословенного утра, дети! – С этими словами учитель Руперт вошёл в классную комнату.

Дети дружно ответили на приветствие такими же словами, но Руперта это не устроило. Он схватил указку и с силой ударил ею по кафедре:

– А ну-ка повторить!

– Мы благодарим и желаем вам также светлого и благословенного утра, господин учитель.

– Вот так-то лучше. – Руперт взмахнул указкой, как дирижёрской палочкой. – А теперь мы, преисполнившись смирения, воспоём нашу утреннюю песню.

Он начал первым, и Людвиг вновь восхитился его музыкальным талантом. Руперт мгновенно находил нужную тональность, а голос его звучал так, словно он только что поел слив или выпил сырое яйцо.

Самому Людвигу это «превосходное средство» – так неизменно называл его отец и применял, когда собирался петь, – ничуть не помогало. Как-то он в курятнике Фишеров выпил подряд три тёплых яйца, а потом попытался спеть арию. Но голос его по-прежнему скрипел и дребезжал.

Госпожа Фишер, услышав, как куры не на шутку раскудахтались, пошла узнать, в чём дело, и едва не схватила Людвига за волосы...

– А теперь всем сесть! Продолжим наш цикл библейских историй. Сегодня я расскажу вам о...

Пока Руперт задумчиво рассматривал своих учеников, размышляя, что бы такое им сегодня рассказать, Людвиг обнаружил в нём сходство с петухом Фишеров. Правда, учитель расхаживал по проходу не с горделивым видом, а громко шаркая ногами, и вместо ярко-красного гребня у него на голове вились уже изрядно поредевшие волосы пшеничного цвета.

– Итак, дети, я расскажу вам сегодня о Каине и Авеле. Первый из них был младшим сыном Адама и Евы, второй – старшим. Авель был пастухом, а Каин – землепашцем. Однажды оба они совершали в поле обряд жертвоприношения, и дым от жертвы Авеля столбом поднялся в небо. Это означало, что Бог принял его жертву. С Каином же всё произошло совершенно по-иному. Бог не пожелал его жертвы, и тогда Каин в ярости убил своего брата, а труп закопал в землю.

Людвиг уже слышал эту историю от матери, но тем не менее вновь в ужасе закрыл глаза. Как вообще можно убивать брата?

– Но Господь всё видит, и потому из облаков тут же прозвучал его голос: «Каин! Каин! Где брат твой Авель?» И солгал Каин: «Откуда мне знать? Я не сторож брату своему». И разгневался Господь, и закричал на него: «Что сделал ты? Так будь же проклят, и пусть тебе на земле нигде не будет пристанища!» А чтобы люди знали о наложенном проклятии, Господь поставил ему на лоб отличительный знак – каинову печать. Людвиг, ты знаешь, что это такое?

Людвиг тут же вскочил с места и почувствовал, что весь класс как-то странно смотрит на него. Красновато-смуглый цвет лица, следы оспы, толстые губы и особенно бугристые наросты на лбу – ну, разве это не Божье проклятие?

– Пожар! Пожар!

Послышались тяжёлые удары в дверь. Топот множества быстрых ног слегка приглушал снежный покров, но вот они удалились, и уже издалека снова послышалось:

– Пожар! Пожар!

Кто-то отчётливо произнёс: «Замок горит», а другой голос не менее внятно ответил:

– «Мышь» загорелась с крыши. Я сразу увидел двигающееся яркое пятно, но подумал, что это камердинер со свечой в руках...

Налетевший ветер заглушил конец фразы. Людвиг лишь услышал:

– ...и тут огонь перекинулся на другую комнату...

«Мышью» называлась та часть замка, где жил курфюрст.

Другая его часть, именуемая «Кошкой», была предоставлена в распоряжение канцлера графа Бельдербуша. Граждане с усмешкой поговаривали, что «Кошка» следит за «Мышью» и не позволяет ей тратить непомерные деньги на роскошь, как это делали архиепископ и покойный курфюрст.

Мать уже стояла в дверях со светильником в руке. Струившийся от него слабый свет резко контрастировал с полыхавшим за окном заревом пожара.

– Людвиг, а ну-ка вставай и одевайся. Эй, Гертруда!..

Девочка в ночной рубашке вбежала в комнату, протирая на ходу сонные глаза.

Внезапно дом содрогнулся как от удара. Раздался страшный грохот, мать едва не упала. Гертруда закричала, а братья дружно заплакали.

– А ну, тихо. – Мать как-то умудрялась сохранять спокойствие. – Гертруда, хватит орать. Просто взорвались пороховые склады. Ну-ка, накинь чего-нибудь и давай одевай Иоганна. Карл, успокойся, я иду к тебе. Не нужно ничего бояться. – Она пристально посмотрела на Людвига: – Надеюсь, я могу на тебя положиться?

На улице ветер рассыпал искры. Из окон замка, казалось, вытянулись дрожащие красные руки, из пальцев которых клубами валил дым. По улицам бежали люди с вёдрами, обгоняя их, стремительно пронеслись пожарные повозки.

Колокола и барабанная дробь разом смолкли. Эти звуки были сейчас не нужны, ибо раскаты грома наверняка уже разбудили самого большого любителя поспать.

– Людвиг, когда оденешься, встань у окна и, если увидишь, что огонь движется сюда, сразу же зови меня. Я пойду в кухню, приготовлю для Карла и Иоганна горячую пищу.

Он кивнул, быстро оделся, окинул взглядом комнату и положил приготовленный с вечера ранец с тетрадями и учебниками на подоконник. Пусть он сгорит.

А что же для меня здесь самое ценное? Без сомнения, портрет деда. В музыкальной комнате он с тоской посмотрел на него:

– Тебя, Дода, я, конечно, возьму с собой.

Он перевёл взгляд на лежащие на рояле скрипки и громко захихикал:

– А вот вы останетесь здесь.

На рассвете Людвиг вышел из дома. Вслед за ним вышла Гертруда с Иоганном на руках.

Пламя уже перестало бушевать и походило теперь на развевающиеся на ветру жёлтые полотнища с чёрной каймой сажи. Буря усилилась, но так и не смогла вернуть небу его ослепительную голубизну. На окраине города медленно вставало окутанное дымкой солнце.

На улицах царила полнейшая сумятица. Люди с искажёнными лицами бегали взад-вперёд, и крики их чем-то напоминали Людвигу уносимые ветром клочья дыма.

– Большая мраморная лестница рухнула!

– Воды! Воды!}

– Теперь они пытаются со стороны Бишофсгассе...

– Воды...

– В колодцах ничего не осталось.

– Надворный советник Бройнинг приказал подать воды.

Качалки насосов скрипели и визжали. Люди вокруг тяжело дышали и кашляли. Но из насосов вытекали лишь тонкие струйки воды, и вёдра и бочки наполнялись очень медленно.

У дома Фишеров наступившую было тишину нарушило позвякивание дверного колокольчика. Из пекарни мгновенно появился сам хозяин, принеся с собой вкусный запах хлеба и ароматы кухни.

– О, Господь, Ты караешь меня за грехи. – Он с показным смирением устремил взгляд на потолок. – Беда одна не ходит. Что ж, придётся мне разместить у себя кое-кого из семейства Бетховен. Ну, как ваша новая квартира, Людвиг?

– Мы хотим, чтобы она сгорела.

Тут подошли госпожа Фишер и Цецилия. Девочка, узнав, что её любимцы временно поселятся у них, издала восторженный вопль и вместе с Карлом и Иоганном скрылась в доме.

– А наша квартира ещё свободна, мастер Фишер? – Людвиг взял из корзины посыпанный сахарной пудрой крендель и впился в него зубами.

– Вчера чуть было не сдал её, но люди мне не понравились.

– Тогда я хотел бы взять её в аренду. Я говорю по поручению родителей...

– Ну что, сдадим им? – Мастер Фишер с кислой миной посмотрел на жену.

– А что нам ещё остаётся? – с той же интонацией, глубоко вздохнув, ответила госпожа Фишер.

После переезда довольный Людвиг бросился на поиски отца.

Францисканергассе была уже перекрыта, и солдат дворцовой гвардии велел мальчику убираться прочь. Но тут удача улыбнулась Людвигу. Солдаты расступились, пропуская пожарных, пламя на какое-то время удалось сбить, а когда оно с новой силой вспыхнуло, Людвиг уже был по ту сторону развалин.

Картина поражала каким-то кошмарным великолепием. От замка остались только голые стены, из пустых оконных проёмов валил густой дым и сыпались искры. Портал, перед которым толпились пожарные, напоминал огромную тёмную пасть и одновременно казался входом в какую-то таинственную страшную пещеру.

Благородного вида человек, возвышаясь над окружающими, обращался к ним с проникновенной речью. Он стоял спиной к Людвигу, и голос его показался мальчику очень знакомым.

– Вам необходимо немедленно выступить. Готовы? А остальные зажгите факелы! Я пойду впереди. В маленьком дворе у дворцовой часовни передние направляют струю воды на её своды. Всё ясно?

Надворный советник поднял горящий факел и двинулся вперёд. Яркий свет дробился и переливался, отражаясь от портала. Внезапно звуки шагов заглушил грохот разваливающейся стены. Её верхняя часть как бы в нерешительности замерла, а потом с треском рухнула.

Через несколько минут из тёмного зева проёма выбежал Иоганн ван Бетховен с криком:

– Стена обрушилась на крышу павильона, и теперь они не могут выбраться! Нужно их откапывать.

Людвиг даже задрожал от счастья. Ведь отец показал себя таким храбрым и стойким. Тут мальчик вспомнил, где он впервые слышал голос надворного советника фон Бройнинга, и ринулся в страшный, опасный для жизни проход, чтобы помочь тому, кто однажды помог ему.

Первым мальчика обнаружил валторнист и музыкальный попечитель придворного оркестра Николаус Зимрок.

– Что тебе здесь надо, чертёнок?

– Хочу батюшке кое-что передать.

– И ради этого ты залез в пасть ко льву? Ну, хорошо. Твой отец где-то там...

Он неуверенно ткнул пальцем вглубь двора и тут же сам побежал туда.

С шумом покатились камни, посыпалась штукатурка, и кто-то закричал:

– Врача! Скорее! Приведите врача!

Вытащенный из-под обрушившегося обломка стены надворный советник фон Бройнинг довольно быстро пришёл в себя. Веки его дрожали, лицо было покрыто коркой запёкшейся крови и штукатуркой. Но голос звучал по-прежнему повелительно. Не терпящим возражений тоном он спросил:

– А где остальные?

– Но первым мы откопали вас, господин надворный советник.

– Тогда пусть никто не бежит за врачом. Нам здесь каждая рука нужна. Ну-ка, прислоните меня к стене и быстро назад. Ищите левее, как можно левее. Да-да, дальше, вон там. Они где-то под развалинами.

Когда последний из его людей скрылся за углом, он громко застонал и снова потерял сознание.

Очнулся он оттого, что маленький мальчик робко дёргал его за камзол. Увидев устремлённый на него взгляд, Людвиг испуганно отскочил назад.

– Чего ты так испугался? Не бойся, подойди поближе.

Людвиг сорвал с головы шапочку и осторожно приблизился к надворному советнику.

– Ты гляди-ка, а мы ведь знакомы, не так ли? Не так давно ты сидел на моём плече. Ты ведь Людвиг ван Бетховен?

– Так точно, господин надворный советник.

– Ну, зачем так официально. Тебе следовало бы поиграть с моими детьми.

Мальчик недоверчиво взглянул на него:

– Но многие дети не хотят играть со мной. Ведь я урод.

– Мои дети будут играть с тобой, дурачок. – На покрытом запёкшейся кровью лбу господина Бройнинга отчётливо обозначились глубокие складки. – Извини, я назвал тебя дурачком, а ты ведь, насколько я слышал, превосходный пианист. Знаешь, где мы живём?

– В доме с каменной шляпой священника над дверью.

– Верно, и ты можешь при случае навестить моих детей. Людвиг...

– Да? – испуганно спросил мальчик, видя, что надворный советник бессильно свесил голову.

– Людвиг, ты не мог бы...

Наверное, ему нужно было бы принести воды? Вот только где её взять?

Тут на него упала тень, и кто-то срывающимся от гнева голосом заорал:

– Что ты здесь делаешь? Бельдербуш, быстро моего придворного врача! А ну-ка, выкладывай, что ты здесь делаешь, парень? Это ворье всюду сует свой нос и тащит всё, что плохо лежит!

Людвиг в ужасе бросился бежать, и развевающийся плащ придавал ему сходство с летучей мышью, вылетевшей из прорезанной светом факелов и заревом пожара тьмы перехода.

Кладбище заполнили толпы людей, колокола непрестанно звонили, священники без устали монотонными голосами читали молитвы. Даже сбруи лошадей были сегодня в траурном убранстве. Пели придворные скопцы. Бесконечные речи производили такое же тягостное впечатление, как серое небо над головами собравшихся. Смёрзшиеся комья земли с грохотом ударялись о тринадцать гробов, а вдалеке всё ещё дымились развалины дворцового флигеля.

Под обломками рухнувшей стены погибли двенадцать человек, тринадцатый – надворный советник фон Бройнинг – скончался ночью. Таков был счёт, предъявленный страшным пожаром.

Толпа задвигалась, и монсеньор быстро зашагал к своей карете. Кучер на козлах отсалютовал бичом, один из лакеев распахнул украшенные гербом дверцы, а затем вскочил на запятки.

Людвиг уже собрался спрыгнуть с могильного камня, чтобы всё хорошенько рассмотреть. Человек с княжеской звездой на груди мельком взглянул на него и тут же проследовал дальше.

Но зато Людвиг сумел внимательно разглядеть красивую женщину, шедшую между курфюрстом и графом Бельдербушем. Её лицо напоминало маску, ни единой слёзы не скатилось по её щекам, и Людвиг знал от матери, какая это мука, когда нельзя плакать, даже если тебя постигло великое горе.

За руку она вела маленькую девочку и мальчика примерно одних лет с его братом Карлом. Людвиг уже успел разузнать кое-что о них у матери, поскольку ему разрешили играть с ними. Но теперь это было совершенно невозможно, и он медленно побрёл домой.

Там он сыграл сонату Руста и вскоре услышал шаги отца, стремительно взбегавшего по лестнице, а затем его взволнованный голос:

– Людвиг упражняется?

– Да, и очень прилежно, Иоганн.

Тогда отец буквально вбежал в музыкальную комнату:

– Упражняйся, упражняйся дальше, счастливое дитя. Тебе ведь предстоит завтра сыграть перед самим монсеньором!

– Мне, батюшка?

– Даже не знаю, как это получилось. – Иоганн нервно забегал взад-вперёд. – Вроде бы перед смертью надворный советник замолвил за тебя словечко. Во всяком случае, завтра тебе отводится роль Давида, играющего на арфе перед царём Саулом[4]4
  ...роль Давида, играющего на арфе перед царём Саулом. — Давид, царь Израильско-Иудейского государства, был провозглашён царём Иудеи после гибели Саула.


[Закрыть].

Иоганн поразился равнодушию, с которым Людвиг слушал его, а потом с таким же безразличным видом заиграл вторую часть сонаты. Лицо отца покраснело от ярости.

– Да я бы на его месте целовал мне руки и танцевал бы от радости. Лишь благодаря моим усилиям и терпению...

«Людвиг действительно ведёт себя странно, – подумала Магдалена, – но если я не вмешаюсь...»

– Людвиг! Поблагодари скорей отца! Иди поцелуи ему руку!

Мальчик чуть коснулся губами ладони Иоганна и еле слышно сказал:

– Я очень рад, батюшка. Большое вам спасибо.

– Значит, это ваш сын, – равнодушно произнёс монсеньор, даже не посмотрев на Людвига.

Отец присел в глубоком поклоне. Он сделался внезапно необычайно гибок, словно тряпичная кукла маленького Иоганна, которой дети иногда бросались друг в друга. Потом он как-то странно, будто прихлёбывая, втянул в себя воздух.

– Ваш покорный слуга, монсеньор. Позволю себе заметить, что моему Людвигу уже пять лет.

Людвиг смутился. Пять лет?..

Молодая дама с красивым кукольным лицом зябко повела плечами. Людвиг понял, что это внучатая племянница монсеньора госпожа фон Тиксис.

– Здесь, в галерее, очень холодно.

Монсеньор распахнул дверь в зал и галантно пропустил даму впереди себя. За ними последовал длинноногий полковник дворцовой стражи.

Дверь снова захлопнулась, и на пороге застыл камердинер. В зале заиграли чудесный квартет Гайдна, который едва не заглушили вялые хлопки, звон посуды и громкое звяканье столовых приборов.

Отец горделиво выпятил грудь и взволнованно заявил лакею:

– Вообще-то монсеньор хотел, чтобы мой сын сыграл уже за обедом.

– Мне монсеньор отдал совсем другое распоряжение, – равнодушно ответил лакей. – Пусть подождёт.

– Отлично! – Отец вновь уподобился тряпичной кукле, не постеснявшись низко поклониться ему.

А ведь дома он с таким презрением отзывался об этих людях. Поэтому Людвиг и преисполнился глубоким сочувствием к матери, ибо она была родом из такого же низкого сословия.

И почему он сказал, что ему пять лет? Это ведь неправда. А ещё он сказал: «Ваш покорный слуга». Так ведь выражаются именно плебеи, если, конечно, он правильно запомнил это слово.

В зал их впустили после очень долгого ожидания.

Его сразу же поразили роскошная мебель, ковры и огромные картины на стенах, которые были гораздо больше, чем казавшийся ему огромным образ святой Цецилии, висевший когда-то в квартире деда. Отец уже давно пропил его.

А как себя вели почтительно отошедшие в стороны музыканты и особенно всегда похвалявшийся своим талантом скрипача дядюшка Риз? Подобно остальным, он прерывисто кланялся чуть не до самого пола. А отец даже не знал, куда поставить ноги в туфлях с пряжками. Ещё вчера Людвиг вместе с ним долго разучивал придворный шаг. И тут Людвиг увидел возле рояля скамейку и забрался на неё.

На противоположной стороне зала за круглым столом сидели монсеньор и молодая дама с высокомерным кукольным личиком. Рядом с ними у окна неподвижно застыл полковник дворцовой гвардии. Курфюрст азартно бросал кости, ибо триктрак был его любимой игрой. Наконец полковник кивнул, и отец прошипел в ухо мальчику:

– Начинай...

Людвиг взял первый аккорд, получившийся у него слишком гулким. Но он не стал поправляться, и следующие аккорды получились более звучными. Но он же должен был заглушить стук костей в стакане, который как раз переворачивала дама.

– Десять!

Теперь маленький человечек с княжеской звездой на груди потряс стаканом и метнул кости.

– Двенадцать!

Людвиг усилил темп. Он злился, и соната тоже получалась злой. Уже пошла третья часть, он играл очень быстро и наконец взял последний аккорд.

Вокруг как ни в чём не бывало бегали лакеи, а за столом продолжали увлечённо играть в трик-трак.

– Отлично, шпаниоль! – прошептал отец, положив ему руку на плечо. – А теперь давай на бис. Помнишь, что я сочинил для сиятельных особ?

Лицо Людвига исказила злобная гримаса. Затёкшими пальцами он принялся извлекать из инструмента звуки, напоминавшие звон колокола. Блим-блям-блим-блям.

Он играл увертюру к опере Монсиньи[5]5
  Монсиньи Пьер Александр (1729—1817) – французский композитор, один из основоположников жанра французской комической оперы.


[Закрыть] «Дезертир», которую было сложно исполнять даже в стенах рухнувшей придворной церкви. Лакеи разом прекратили свою беготню, курфюрст уставился на рояль, ибо только сейчас начал воспринимать музыку, дама с кукольным личиком уважительно слушала, а полковник дворцовой гвардии замер с таким видом, словно ему в сердце попала пуля.

– Прекрасно! Прекрасно! – одобрительно отозвался курфюрст, когда отзвучали последние аккорды. – У мальчика истинный талант. Дайте большой пакет сладостей и, – тут он повернулся к полковнику, – вручите отцу десять талеров из моей личной казны.

Вслед за отцом Людвиг низко поклонился, не понимая, почему в его душе такая пустота, как и в выжженном насквозь дворцовом флигеле.

Людвиг пел, закатив глаза от восторга, хотя обладал довольно скрипучим голосом. Его правая рука брала один аккорд за другим, а левая играла в трёхдольном ритме.

– Как ты мне надоел! – Иоганн ван Бетховен с шумом распахнул дверь. – Такое позволять себе в доме, где каждая половица насыщена истинной музыкой.

Слова эти он, однако, произнёс довольно радостно и вдобавок ещё весело подмигнул Людвигу. Он был явно в приподнятом настроении, о чём свидетельствовали уголки рта, как всегда опущенные в таком состоянии. Но пахло от него на этот раз не дешёвой акцизной водкой, а шампанским.

– Я тут прихожу с целым ворохом хороших новостей, а мой сын, видно в благодарность, пытается погубить меня рёвом почище, чем иерихонская труба. Хватит, Людвиг, не зли меня. Я хочу пролить бальзам на твои раны. Во-первых, я говорил с Рупертом и сообщил ему, что в школу ты больше ходить не будешь.

– Батюшка...

– Вот так-то. Начинай завтра упражняться прямо с утра. И ещё. – Он бросил на рояль бумажный свиток. – Прочти внимательно на досуге. Те десять талеров, возможно, вскоре превратятся в дукаты.