Текст книги "Что сказал табачник с Табачной улицы. Киносценарии"

Автор книги: Алексей Герман

Соавторы: Светлана Кармалита
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)

– Ты его больше, Жорж, не дразни, – успел прошептать Чижов, – не дразни, прошу я тебя, и пусть перед командой выступит…

В следующую секунду случилось несчастье, Черемыш ли накаркал, еще ли что, только в следующую секунду вместо «в маске» Макаревич спел «в каске». Так и спел «Всегда быть в каске – судьба моя» и застыл, с изумлением глядя на свои растопыренные пальцы, вроде не зная, что срывать: маску или каску.

Зал замер. Черемыш ахнул. Старенький дирижер отчаянно взмахнул руками, оркестр с места взял две последние строки, и Макаревич громко повторил концовку.

Ему особенно громко хлопали и из сочувствия даже кричали «бис!».

– Пропал мальчик, – убитым голосом сказал о себе Черемыш, будто читая чижовские мысли, – ну что я за трепло такое… а, командир?!

– Офицеров лидера «Баку» на выход! – внезапно объявила трансляция и защелкала, перечисляя корабли и соединения.

За сценой стучали молотки, там ставили декорации к драматическому отрывку, который должен был быть исполнен силами подплава, но офицеров подплава уже перечисляли, и ведущая концерта, краснофлотка, так и стояла перед плюшевым занавесом с бумажкой в руке и тоже слушала трансляцию, наклонив голову к плечу.

– Офицеров патрульного судна «Зверь» на выход, – объявила трансляция.

– А вот и мы, – сказал девушке Андрейчук, – пишите, не забывайте.

– Офицеров патрульного судна «Память Руслана»…

Дежурный со «рцами» перегородил рукой дорогу «доджу» с ребятами из минно-торпедного и поманил на себя пикап Чижова. Это было удивительно.

Город был затемненный, сонный. Дела, видно, предстояли большие.

На флотилии, тем более на кораблях, старшие офицеры – не такое уж частое явление, коридор в морском штабе – длинный, в него выходят гофрированные печи и множество дверей, крашенных серой корабельной краской, если такая дверь открывается, то чтобы выпустить старшего офицера, а закрывается – значит, впустила.

И странно только, что большинство здоровается за руку и заводит разговор. Вот открылась дверь, вышел майор береговой службы из наградного отдела.

– Вы Чижов?

– Так точно.

– Со «Зверя»?

– Так точно. Командир патрульного судна «Зверь» старший лейтенант Чижов.

– Очень рад, – говорит майор береговой службы.

Когда майор из наградного отдела вам очень рад, это, как говорит Черемыш, «на дороге не валяется».

– Вы, – говорит майор, – к завтра готовьте наградные листы на всю команду без исключения за сбитый «Хейнкель-Арадо». Скупиться не надо – результат налицо. Тем более сейчас не сорок первый, сорок четвертый на дворе, сейчас награждать одно удовольствие. – И опять со всеми за ручку, и опять: – Очень рад.

Мощеная улица перед Домом флота, только что пустая, заполнялась народом. Подъезжали «виллисы», грузовики, и газолиновый дым сливался с синим цветом лампочек на массивных с завитушками столбах. Посыльные краснофлотцы выкрикивали своих, а дежурные со «рцами» налаживали очередность отправки.

– Графини Бобринской карету… – сказал чей-то высокий насмешливый голос, и затарахтел мотоциклетный мотор.

С Двины тянуло сыростью, расстроенный Черемыш ждал Макаревича и на всякий случай кашлял, он всегда кашлял, когда перебирал с шуточками, легкие у него и вправду были так себе, но сейчас он кашлял с целью психологического давления на доброго Макаревича и говорил в таких случаях слабым голосом. Застенчиво улыбаясь, прошел к автобусу катерник Селиванов, а его старпом тащил тяжелый меховой реглан и каракулевую шапку. Их провожал Меркулов.

– Это потому, что японский Хирохито, – трепал Меркулову старпом-катерник, – требует какие-то бюсты, а наш командующий, понимаете, ни в какую… что другое – берите, но бюст капитан-лейтенанта Селиванова ни за что. И – бац! – война.

– Эти шутки дурно пахнут, – гневался Меркулов.

Черемыш в кузове хихикнул, загремел ведром и тут же закашлялся: шел Макаревич.

– Вова, – услышал Чижов слабый голос Черемыша, – ну есть же такое понятие: язык мой – враг мой…

– Вне службы, товарищ младший лейтенант, вам направо, мне налево, – железным голосом ответил Макаревич.

– Это жестоко, – заныл Черемыш.

Зам по тылу задал вопрос, сколько ворвани и пробки может принять «Зверь» в кормовые трюма, и записал примерные цифры в маленькую книжечку с карандашиком на цепочке, а потом говорит:

– Вы же ужин пропустили, товарищи командиры, – и что-то полному младшему лейтенанту с приятным лицом. Приятный младший лейтенант тут же приятно улыбнулся и проводил в салон-столовую, где пошептался с подавальщицей в белой наколке и с маникюром.

Так что Чижов явственно услышал: «И еще две – мою порцию отдайте и подполковника». Тут же исчез, ввел Гладких, его старпома Расзайцева и усадил за соседний столик.

– Сон золотой, – сказал Гладких, когда подавальщица принесла наркомовские сто грамм, но не просто, а в зеленого стекла штофе, и открытую пачку «Северной Пальмиры». А матрос с кухни – натуральную жареную картошку с колбасой и винегрет с маслинами. Маслины с обоих столиков отдали Черемышу, остальных от одного их вида мутило.

В столовой стулья в белых чехлах, на столиках длинные вазочки с цветочками.

Радио передавало песни из кинофильма «Моя любовь». Все они достаточно прослужили, чтобы понимать, что скорее всего предстоит что-то очень тяжелое. Но думать об этом не хотелось.

«Только лишь в подушку, девичью подружку, выплачу свою слезу».

Они не знали, самим следует наливать «наркомовские» из штофа или подождать, пока это сделает подавальщица. Решать это следовало командирам, и Чижов с Гладких стали перешептываться через проход. Но не успели договориться. На слове «любовь» открылась дверь, и высокий каперанг сказал:

– Товарищи офицеры с «Памяти Руслана», товарищи офицеры со «Зверя», к командующему.

Они вскочили, но каперанг развел руками.

– Что ж вы не докушали, товарищи, докушивайте… – и ушел.

Дверь в коридор осталась приоткрытой, и они еще раз увидели каперанга, он провожал двоих из английской миссии, что-то объяснял им по-английски.

Чижов и Гладких разлили всем из штофа и захрустели фигурно нарезанными в винегрете солеными огурцами. Были здесь еще двое – известные на флотилии катерники, и было приятно хрустеть винегретом, и удивление катерников было приятно. Черемыш вылил в стопку Чижова оставшиеся капли из штофа и, ковырнув ногтем мизинца в зубе, сказал для катерников:

– Надоела свежая картошка, ей-богу, – и пустил струю ароматного дыма из длинной «Пальмиры» в латунную с якорями люстрочку.

– Очень приятно, – ласково сказал каперанг, когда они проходили тамбур между двумя обитыми дерматином дверями.

На столе у командующего стояли нетронутые стаканы с кофе и лежали сигары.

– Товарищи офицеры, – сказал командующий, взял со стола и повертел в руках сигару, – хорошо воюете, хорошо бьете фашистов, товарищи офицеры.

Садиться он не предложил, и они стали в дверях «смирно».

– Значит, так, – сказал командующий, – сегодня немцы употребили здесь, на севере, новое секретное оружие, самонаводящую торпеду, возможно, торпеда акустическая и бьет по винтам, возможно, у страха глаза велики, все возможно… Говорят, штаны через голову невозможно надеть. У судов типа «Зверь» и «Память Руслана» задлиненная корма, так я помню, затем сразу погреба, так, загрузите трюма и погреба рванью или капковой крошкой, заварите броняшку так, что в случае действительного попадания останетесь на плаву… Короче, подведете в Дровяное дриферботы, они тоже будут подготовлены… А с Дровяного пойдете с земснарядом и будете ходить, пока не подтвердится… В общем, стих поэта Константина Симонова «Сын артиллериста» слыхали? Говорят, действительно был такой случай, так что будете вроде вызывать огонь на себя, то бишь торпеду.

Двери опять беззвучно открылись, пришли начштаба и замполит бригады Дидур. Радио все передавало песни из кинофильмов. Прошло минут пять, никак не больше.

– На головном с вами, – командующий кивнул Гладких, – пойдет замполит бригады, ну и радисты на дриферботах и землечерпалке. Летающие лодки мы забазируем на Дровяное, – командующий опять повертел сигару, – наградные листы на команду заготовьте, – это уже Чижову, – притом на всю без исключения. Прошу понять, товарищи офицеры, без такой вашей работы конвой мы проводить не можем, что ж, наше море – мы в ответе. Есть у кого что?

– Хочу заметить товарищам офицерам, – сказал Дидур, – мы не империалистическая Япония, у нас понятия смертников нет, и вернуться с победой шансов у нас с вами более чем достаточно.

Командующий кивнул.

– Пойдите там покушайте, назавтра команды на кинофильм сводите, – сказал он. – «Волга-Волга» отличный, я считаю, кинофильм, и жду, как говорится, с победой в родной порт.

И, позвонив в звонок, распорядился вошедшему каперангу подготовить в Доме флота кинофильм «Волга-Волга» на восемь тридцать утра.

– Подробности задания личному составу объясните в море, – добавил он, проводил их до дверей и на прощание каждому пожал руку.

Летняя северная ночь была светлой. Они еще посидели в открытом «додже» и покурили. Толстый нахальный краснофлотец, шофер штабного «доджа», со значением зевал, давая понять, что пора бы закругляться.

Чижовский дом спал, скамья под Тасиным окном была мокрой от росы, накануне рядом со скамейкой жгли костер, он даже дымился.

«Признайся мне в своей святой измене», – насвистывал Черемыш.

Краснофлотец опять со стоном зевнул и почесал живот под форменкой, опустил вниз ноги в расклешенных не по форме брюках. Чижова вдруг захлестнуло раздражение, такое, что стало трудно дышать.

– Вы, товарищ краснофлотец, передайте своему командиру, что вам сделано замечание по форме одежды. Уставную форму, я полагаю, необязательно нарушать, – он соскочил на траву и пошел к калитке. В ноги беззвучно бросился комок шерсти и репейников – пес Пиратка.

Черемыш все свистел, когда Чижов обернулся от калитки, Макаревич сидел на корточках и аккуратно распарывал шоферу неуставные клинья на брюках.

Хлоп-хлоп! – доносилось с реки, там полоскали белье. В распоряжении Чижова было два часа тридцать минут.

Крутая лестница в тишине скрипела, кусок перил был заменен и укреплен откосиком.

– Интересно, – сказал сам себе Чижов и погладил перилу, что интересно, он и сам не знал. Ходить мишенью до Дровяного и обратно было уж точно неинтересно.

Он поднялся в коридорчик и сразу же услышал, как заскрипел сундук, потом рука испуганно отодвинула занавеску на полукруглом окне, и стало почти светло. Тася сидела на своем сундуке, закрывшись стеганым одеялом, он вспомнил: с этим одеялом он школьником ездил на лесосплав, и внизу тетка Глафира вышила метку «Чижов Анастасий 21-я ШАД», что означало: школа антифашиста Димитрова. Под ним они спали вдвоем с Валеркой и называли его буркой.

– Богатое одеяло, гагачье, – сказал Чижов и развеселился. – Это мое… – он завернул край одеяла с красной вышитой надписью.

– Что вы? Что вы? – Тася рванулась на своем сундуке. – Мне хозяин дал! – Мелькнула голая полная рука, плечо с лямочкой, кровь бухнула в затылок Чижову, и захотелось пить. Ему всегда было мучительно с девушками, сейчас же он испытывал незнакомое чувство свободы и уверенности.

– Оно было моим в детстве, насколько я себя помню, – он засмеялся и сел на ступеньку, – мы его с Валеркой буркой звали. – Зажигалка зажглась с первого раза, дым пошел кольцами, так у него никогда раньше не получалось.

– Вы курите? – спросил он. Тася поспешно затрясла головой, хотя и курила.

«Могла ведь вечером накрутиться, – подумала она, – вот корова».

– Здесь метка есть, – сказал Чижов и завернул край одеяла, – 21-я ШАД – школа антифашиста Димитрова. – Ему хотелось еще раз увидеть руку или плечо с голубенькой лямкой.

– Лучше расскажите про свой подвиг, – ужаснувшись собственной глупости, хрипло сказала Тася и потянула одеяло на себя.

– Меткая трасса с героического судна под командованием старшего лейтенанта Чижова прошила корпус стервятника, и седое Белое море поглотило его. – Чижов никогда так гладко и красиво не говорил. «Ну жму, – подумал он про себя, – не хуже Жоржа». – А еще один написал, я сам, ну ей-богу, читал: «При виде нашего большого „охотника“ немецкая субмарина трусливо скрылась под водой», – он засмеялся, покрутил головой и опять пустил кольца.

– При виде вашего «охотника»? – Тася тоже засмеялась.

– Да нет, вообще… Это я в смысле, что глупость написана, от незнания… На «охотнике», значит, лопухи, зевнули лодку… А у нее уж такое дело – трусливо, не трусливо, а скрываться…

– Да-а, – сказала Тася.

Дом спал, за стенкой храпели.

– Пойдемте, – вдруг сказал Чижов, сам чувствуя, что голос у него сипнет.

– Куда?

– Ну пойдемте… – он не мог придумать, куда можно сейчас позвать девушку, – погуляем.

– Пойдемте, – закивала Тася, глаза у нее стали такие, будто он звал ее прыгать с парашютом, – только я оденусь.

Почти беззвучно, на одних носках, он слетел первый пролет, съехал второй по тонким перилам, и, как в детстве, перила катапультировали его с высокого крыльца в мягкую пыль, и, как в детстве, он устоял на ногах.

Хлоп, хлоп! – опять донеслось с реки.

Бу-бум, бу-бум! – билось сердце. Чижов расстегнул крючки кителя и сел на скамеечку. На светло-желтое небо наползли тучи, и дом, составленный из бревенчатых кубов с круглыми окнами, встающий над густыми кустами, был похож на загруженный лихтер. Тася все не выходила. По краю железной крыши шел котище с обрубленным, как часто бывает на севере, хвостом. Котище тащил зеленую сетку-авоську с промасленным газетным пакетиком – паек с чьей-то форточки. Чижов запустил в него комком земли.

На крыльце появилась Тася с сумочкой и лодочками в руках – чтобы не шуметь. Платье на ней было светлое, нарядное, с высокими плечиками, сережки голубенькие, на руке часики, а волосы тоже светлые, почти белые. И в черном проеме двери она напоминала картину в раме, и все в этой картине – от самой Таси до серебристого корыта на стене, по которому проходили тени от облаков, до желтой струганой доски и бузины на углу – было удивительно красиво. Опять беззвучными тенями пронеслись две утки. Что уж случилось, Чижов сказать не мог, но легкость, на которую он рассчитывал, ушла.

– Ну пойдемте, – сказала Тася и надела лодочки, даже ложка у нее была с собой, ложку она положила в сумочку.

Он взял ее под руку, и у скамейки они постояли, не зная, кому первому садиться, он не хотел отпускать Тасину руку. Накануне Тася придавила палец на левой руке, ноготь был черный, и Тася прятала его в рукаве. У ног Чижова терся Пират, оставляя на брючине клочья бурой шерсти. Наконец они сели, он все держал ее под руку и кистью чувствовал упругую горячую грудь. Из баньки, сильно кашляя, прошел эвакуированный старичок со свечкой.

– Какие на севере цветы восхитительные, – сказала Тася, – похожие на южные, но без аромата, я в художественной школе училась, и мы все обязательно рисовали сирень, а у меня по сирени была пятерка… Вы любите цветы?

– Люблю, – кивнул Чижов.

– Какие? – спросила Тася.

– Львиный зев, – сказал Чижов. Мыслей особенных не было, в голове был звон. Из-под воротника он видел Тасину шею и чуть продвинул руку вверх и вперед.

– Зачем вы, – сказала Тася, уставившись на запыленные лодочки, – ведь вы меня не любите…

– Люблю, – сказал Чижов и еще продвинул руку.

– Да? – сказала Тася и часто задышала. – Дайте комсомольское…

– Я член партии, – сказал Чижов, и они еще посидели неподвижно.

Тасю сильно колотило, она повернулась к нему, глаза потемнели и показались Чижову огромными.

– Если вы меня любите, и я вас люблю, – ее все колотило.

«Сумасшедшая», – похолодел Чижов, но эта мысль была последняя, через секунду они целовались, вернее, Тася целовала его.

– Милый мой, единственный, – шептала она, целуя лицо, шею и даже уши.

Ничего подобного Чижов предположить не мог и опять растерялся.

– Я как только тебя увидела, поняла, что ты моя судьба, я даже молилась вчера, ты хочешь меня обнять?..

«Кошмар», – опять пронеслось в голове у Чижова, фуражка слетела в пыль, и Пират нюхал ее.

– Пойдем погуляем, – сказал Чижов, оглядываясь и соображая.

– Пойдем, – Тася сразу встала, готовая ко всему.

Чижов обнял ее за ноги выше колен, потянул к себе, она левой рукой уперлась ему в плечо, а правой гладила его короткие волосы.

«Пора будить отца прощаться», – подумал Чижов.

Дверь баньки опять стукнула, они встали и пошли. Пиратка бежал за ними, обгоняя и подкладывал на тропинке палку, чтобы Чижов бросил. И обижался и лаял, что тот не бросает.

– Пшел, – сказал Чижов, Пиратка мог перебудить всех. Привыкшие рано вставать люди и в воскресное утро спят чутко.

– Пшел, Пиратка, – сказала Тася и посмотрела сверху вниз на Чижова, сняла лодочки и пошла босиком.

Когда они дошли до поросшего крупными северными ромашками погреба, Чижов поднял ком земли и швырнул в Пиратку. Они постояли, странно было сразу карабкаться, Тася дышала тяжело, будто после бега, и старалась сдерживать это дыхание. Чижов, не оборачиваясь, пошел наверх и только наверху, у старой деревянной трубы погреба, обернулся. Трава была высоченная, почти до колен, облака – длинные, светлые, как ножи. Тася тоже полезла вверх, ей хотелось подниматься ловко, казаться гибкой, и это у нее получалось. Чижов снял китель, они сели на этот китель, и высокая трава, и огромный куст бузины сразу же отгородили их от домов, Кузнечихи и всего остального мира.

Хлоп, хлоп! – доносилось с реки.

– Англичане считают, – сказал Чижов и взял Тасю за руку, – англичане считают… – он провел пальцем по Тасиной шее, Тася схватила его за палец, и так они посидели, слушая, как бухает кровь у каждого в голове.

– Что считают? – спросила Тася.

– Что когда женщины полощут белье, нельзя выходить в море… Даже к командующему, говорят, ходили. Мракобесие такое развели, – Чижов засмеялся, высвободив палец, и обнял Тасю.

– А командующий? – спросила Тася, на Чижове была белая нательная рубаха, расстегнутая на груди.

Чижов пытался расстегнуть платье там, где пуговицы были накладные, фальшивые, сбоку были крючки, но как подскажешь, никак не подскажешь. И чтобы не подсказывать, Тася медленно, сама дурея, стала целовать Чижову ключицу.

– Что ж командующий? – бормотал Чижов. – Ничего командующий, – он вдруг натолкнулся на крючки, – у нас, говорят, здесь триста лет стирают… – И это было последнее, что он сказал, крючки поддались дружно, разом, и, задохнувшись, они оба опустились в высокую густую траву. Шея, лицо и грудь Таси были белые, Чижов увидел, как она закусила губу, и почувствовал вдруг такую нежность, что в груди заныло и заломило плечи.

– Не бойся, – сказала Тася, – я тебя люблю. Ну что же ты?

– Не знаю, – Чижов сел и растерянно поглядел на часы. – Ты отцу моему не говори, что я заезжал…

– Ну да, – сказала Тася и засмеялась, чувствуя полную власть над ним. Она и не предполагала, что так можно чувствовать. – Приезжали, скажу, но предпочли… смотри, какая я сильная, – она надавила босой ногой на деревянную трубу погреба, но труба не поддалась.

Чижов размахнулся и ударил по трубе каблуком, доска треснула, посыпалась труха.

– Ты сильнее, – сказала Тася, – но так и должно быть…

Голова у Чижова опять кружилась и тяжелела.

– Конечно сильнее, конечно должно быть, – пробормотал он.

Неожиданно Тася взвизгнула и дернула ногой, так что он отлетел.

– Ты что? – не понял он и тут же почувствовал гудение и резкую боль в ладони. Из деревянной трубы, как бомбардировщики, эскадра за эскадрой вываливались осы.

– Ой-ой! – кричала Тася. – Туфля, где моя туфля?!

Чижов схватил китель и, отбиваясь им от ос, искал туфлю. Но стоило ему взмахнуть кителем, как из кармана веером вылетели и рассыпались в густой траве документы.

Теперь Тася стояла над ним и бешено вращала китель, покуда он на четвереньках выгребал из лопухов и ромашек удостоверение, аттестат и деньги, потом они скатились с погреба и побежали.

Только на углу Почтовой у Валеркиного дома они остановились и послушали: осы улетели, с холма открывалась река, небо над ней розовело.

– Теперь буду верить в приметы, – сказала Тася и попробовала вытащить жало, ладонь у Чижова уже опухла, пальцы были длинные, тонкие, сильные, на каждом по буковке: «Ч-И-Ж-О-В» и якорек у большого пальца. – Что там говорят англичане?..

– При чем тут приметы? – предполагая в Тасиных словах намек, Чижов напрягся.

– Ты самый лучший, – быстро сказала Тася, – я про ос… – и зубами вытащила жало.

– Теперь я, – сказал Чижов, и в эту секунду они оба одновременно услышали машину, идущую от города, где-то уже на Коминтерна. – Ты отцу скажи, что разбудить жалел, – он помолчал, – лучше вовсе не говори…

– Я фотокарточку принесу, – быстро сказала Тася, – чтоб при тебе была, тебя в школе Чижик звали?

– Нет.

– Пыжик?

– Нет, – засмеялся Чижов, – Тося, от Анастасия.

– Тося и Тася, – сказала Тася, – я тебе так и подпишу: Toce от Таси…

Они быстро шли задними дворами к дому.

За калиткой уже стоял «додж» и приплясывал невесть откуда взявшийся Киргиз в трусах, майке и сапогах, наголо побритая голова была большой.

– Пишите письма, – сказал Киргиз и провел ладошкой по бритой голове, – отправляемся, между прочим, в морскую пехоту, – и попрощался с Чижовым за руку.

Макаревич перебрался назад, уступая место Чижову, тот сел, в «додже» похрипывал приемник. Таси не было, и Чижов вдруг почувствовал, что это хорошо, что ее нет, и сухо приказал водителю трогать.

– Я Жоржу говорю: жена прислала письмо, – сказал Макаревич, – от ихнего климата у нее волосы лысеют и что она страдает… Я пошел к начмеду, но у него таких таблеток нет, – он пожал плечами, – а лысая женщина, я даже не представляю…

– Ну редкие, ну густые, – сказал Черемыш не скоро, когда въехали на Виноградова, – смехота переживать… Папаша здоров?

– Спит папаша, – ответил Чижов и подул на руку.

– Ну и ладно, – Черемыш сперва не понял ответа, поверил так, потом вдруг удивился, покрутил головой и засмеялся.

– Ты чего?

– Если потонем, папаша тебе этого факта не простит, пришел, скажет, и не разбудил, как гад…

Для секретности «Зверь» был ошвартован у пирса подплава, и в начале пирса стоял дополнительный часовой. Пахло печным дымом от газогенераторов, ворванью, бочки с ворванью уже завезли, и вокруг них гудели мухи.

«Витязь», портовый буксир с медной трубой, отрабатывал задним ходом и сильно, как на картинке, дымил, он приволок спасательный вельбот с «амика», в цинковые банки на таких вельботах запрессовывались не только НЗ и медикаменты, но и глупости вроде валериановых капель, всех это почему-то сердило, и вельботы звали «ресторанами». На пирсе, раздраженно попыхивая длинной папиросой, широко расставив ноги, стоял Пеночка, лейтенант Пунченок – помпотех бригады.

– Ну где я вам возьму лист, – сразу напустился он на Черемыша, – заварите броняшку, а лист зачем?!

– Сми-ирна! – крикнул Андрейчук.

«Смирно» следовало командовать в тот момент, когда ботинок командира ступал на палубу. Андрейчук запоздал, Чижов недовольно покачал головой и отдал честь кормовому флагу.

«Витязь» подработал винтом, чтобы не царапнуть иностранный вельбот.

– У них в НЗ, – почему-то шепотом сказал Чижову начхоз, – есть валериановые капли и трубочный табак, – и хихикнул, – комедия при нашей работе, а? Ресторан, а?

– Что ты цирк устраиваешь, – заорал Пунченок Черемышу, – ну где я тебе возьму лист, ну хочешь, мной заваривай, ну эх! Что мне, листа жалко?.. Я тоже боевой офицер…

Чижов спустился вниз, в каюту, и сел на диван. Гудела вентиляция, пахло нагретым маслом, сырой ветер задувал в открытый иллюминатор, шевелил бахрому плюшевой портьеры, и четкий солнечный круг отпечатывался на клепаной двери. Чижов откинул голову и сразу же представил белую Тасину шею, которую он целует, затем сунул голову под кран, вода была ледяная, заломило затылок, но он терпел, вытерся жестким полотенцем и взял лоцию Белого моря, подаренную друзьями к дню рождения. Титульный лист был разлинован красным карандашом. Синей тушью друзья написали здесь жизненные рекомендации: «Будь краток, точен, тверд. Андрей», «Береги обнову снову, а честь смолоду. Никита», «Жизнь дается один раз… Вадим». Последнюю написал Валерик и размазал: «Давай пожмем друг другу руки и в дальний путь на долгие года».

Надо было работать, а он все видел, как Тася снимает туфли с крепких белых ног.

– Начхоз, а, начхоз, – слышал он стонущий голос Макаревича, – вы рыбу приказали загрузить, а, начхоз?..

– Вестовой, чаю, – крикнул он в коридор, – покрепче!

«Валенки, валенки, не подшиты, стареньки», – пела трансляция.

Чижов сел на лоцию и уже не отвлекался.

В восемь подали автобусы прямо на пирс – команды поехали в Дом флота. Утро было жаркое, на Двине купались. В доме флота было пусто и гулко, в затемненном фойе Чижов поглядел на свой белеющий бюст. Команды сели тесно, и в большом зале Чижову его команда показалась совсем малочисленной.

Замполит бригады Дидур – местный, как и Чижов, помор – небольшой, голубоглазый, в прошлом из политотдела Рыбфлота, пришел с женой, тоже маленькой, крепенькой, в зеленой кофте с оленями. И смеяться она стала сразу же, еще до того, как началось смешно. Из всех не смеялся один начхоз.

– Товарищ замполит, – обратился он к Дидуру, серьезно глядя на экран и сделав брови домиком, – я прошу, чтобы песню про валенки по трансляции никогда не исполняли, ее исполняют в том смысле, что я задерживаю обмен обуви… А я обмен обуви никогда не задерживаю.

В половине десятого того же погожего воскресного дня Тася шла тем же путем, которым несколько часов назад проехал на «додже» Чижов, в сумочке лежал вызов на телефонный переговор с теткой из Рыбинска. Тетка была единственная оставшаяся Тасина родня, не пробросаешься, хоть и жаль воскресного утра, а иди. Никогда она не чувствовала себя такой ладной и красивой, как сейчас, и поглядела в спину старичка с судками, чтоб тот обернулся, так она проверила силу своего взгляда, старичок обернуться не обернулся, но совсем неожиданно споткнулся, в судках плеснуло, старичок испугался. Тася же смутилась и перешла на другую сторону. Был выходной, окна двухэтажных домов были открыты, и в одном играл патефон. Там сидел матросик с козьей ножкой и глядел на улицу, а в комнате танцевали.

С крыльца Валерик с тревогой следил, как Молибога гонял по тротуару на его коляске, коляска день ото дня становилась шикарнее, ручки на передачу теперь были наборные, полосатенькие.

– Ну, – одобрительно сказал Молибога, подъехав. Только что помытые доски крыльца еще парили и пахли чистотой.

– Два, понимаешь, ХВЗ, – сказал Валерик Тасе, – а направляющее чкаловское, – такая уж у него манера говорить, будто всю неделю они только и обсуждали его коляску. – Ох-хо-хо, – заохал он, разглядывая Тасю, – золотые, без пяти серебряные, – это про часы.

– Я на переговорный, – строго сказала Тася, – тетка двоюродная вызывает к десяти ноль-ноль, вся моя родня – не пробросаешься, – и показала зелененький вызов с печатью.

– Лопай, – сказал Молибога и протянул Тасе пакетик халвы.

Валерка же поехал ее проводить, он любил провожать и беседовать дорогой.

Пропылил грузовик с реэвакуированными, худенькие дети с узлов махали руками.

– В Ленинграде кошка стоит четыре тыщи, – объявил Валерка.

С Валеркой можно было говорить о Чижове, и от предчувствия разговора у Таси сладко сдавило грудь.

– Ты в школе с кем сидел? – приступила Тася.

– Со Слоном… – Валерка вспотел, кроме того, он прислушивался к одному ему слышному скрипу в коляске. – Не сидел я с Тоськой, – вдруг заявил он, – и не подбирайся…

Тася угостила его Молибогиной халвой.

– Я не люблю, – наврала она про халву.

Валерка не спорил и халву съел.

– Вообще-то ты ему не пара, – важно сказал он, но Тася только засмеялась в ответ. Он порылся в кармане, дал Тасе сухарик и опять послушал коляску. – Трет, – озабоченно сказал он.

На деревянном тротуаре поспевать за коляской было трудно, Тася попросила его ехать потише и тут же увидела мгновенное счастье у него на лице и уже нарочно для него заругалась:

– Разогнался тоже, я ж на каблуках… У него девушка была?

– У кого?

Тася сбилась, не зная, как назвать, не по званию же, ей-богу…

– У Анастасия Ивановича.

– А как же, Фаинка. Она замуж вышла, за летуна…

– А он переживал?..

– Летун?

– Ладно, – рассердилась Тася и замолчала.

– Дико, – ликовал Валерка, но дразнить Тасю, идущую сзади, и одновременно ехать было сложно, он обернулся и застрял колесом в щели забора.

– Понастроили, кулачье… – ругался он, пытаясь выбраться.

Почтамт был рукой подать. Тася опаздывала, но ждала, когда Валерик сдастся, грызла сухарь.

– Ладно, – сказал Валерка, – ты лучше…

Тася вытащила коляску.

– Но любил он ее страстно, – чесанул от нее Валерка, он хохотал так, что чуть не свалился с тротуара.

– Фаина, помнишь дни золотые, – пел Валерка с той стороны улицы.

– Не знаете – не говорите, – сказала бледненькая телефонистка с выщипанными бровями и тонкими сердитыми губами, – какой такой Рыбинск, когда это ленинградское направление, ноль-третье, а не ноль-седьмое.

У Таси подкосились ноги, сумочка не закрывалась, она зажала ее пальцами. Почтамт был гулкий, холодный, там, где «До востребования», клубился народ, здесь же открыли недавно, пускали по уведомлениям, и народу было всего ничего. Какой-то худой майор береговой службы с замотанной в одеяло пишмашинкой и с Трудовым Красным Знаменем, нынче редким, начфин из управления порта, да девочка, похожая на телефонистку, делала уроки за скошенным столом.

– Идите же к аппарату, – крикнула телефонистка, – да идите же!..

И Тася пошла к лакированного дерева довоенной будочке. Каблуки стучали по каменному полу, и Тася боялась громких своих шагов.

«На время разговора удостоверение личности остается у администрации» – было написано на будочке. Тася два раза прочла, но не поняла и стала глядеть на телефон, ожидая, что он зазвонит.

– Ну возьмите же трубку! – закричала телефонистка, и все, даже девочка, посмотрели на Тасю.

Она сняла трубку и услышала какой-то гул, что-то завывало в трубке: воу-воу, и вдруг через это «воу» Тася услышала мамин голос.

– Я же слушаю, слушаю! – кричал где-то мамин голос. – Я же слушаю, ну господи, ну я же слушаю…

– Это кто?! – закричала Тася. – Это кто?!

– Тася, – кричала трубка, – Тася, ответь, Тася!..

– Мама, – кричала Тася, – мама, мамочка!..

– Тася, – кричала трубка, – ты где, Тася?!.

– Я на почте, – в отчаянии кричала Тася, – я на почте!..

– Тася, – закричал вдруг мужской голос, – Тася, девочка моя! Говори, говори, нас могут разъединить!

– Папа! – кричала, ничего не соображая, Тася, топая ногами. – Папа!..

– Ну скажи: экий же ты дурак, – папин голос вдруг прорвался, как через пробку, и стал совсем близко, и так же близко детский голос сказал: