Текст книги "Глухая рамень"
Автор книги: Александр Патреев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)
Глава V
Сказка и жизнь
Увидев отца, Катя захлопала в ладоши, запрыгала, – белое, с оборками, платьице отдувалось ветерком движенья. Потом подбежала к отцу и, подняв на него серые, материны глаза, спросила нетерпеливо:
– Привез?
Отец не торопился с ответом, должно быть решив ожиданием и неопределенностью потиранить детское сердчишко. Ариша стояла рядом и наблюдала.
– А вот посмотрю… может, привез, а может, и растерял в дороге. – Катя следила за его рукой, опустившейся в карман. – Впрочем, сама поищи.
Шустрые ручонки обследовали один карман снаружи, потом – другой.
– Привез, привез! – громко закричала она.
Действительно, в кармане у отца было много еловых шишек – холодных и бугристых на ощупь. Подставив подол платьица, Катя уже командовала:
– Выкладывай, выкладывай все!
Он зацепил полную горсть и, пересыпая из ладони в ладонь, сам любовался прекрасным подарком, который «прислала белочка».
– Тут сколько? Тыща?
– Немножко поменьше… В дупле у ней лежали… Половину тебе отдала, половину для себя оставила. У вас с ней теперь поровну…
– А ты ей про меня сказал? – допытывалась Катя.
– Все рассказал… Живет, мол, во Вьясе одна маленькая девочка, звать Катей. Говорю, шесть лет ей скоро. На именины приглашал ее, – не хочет.
– Почему?
– Нельзя ей покинуть свою избушку. – Усадив дочку на колени, он продолжал рассказ. – Если она уйдет, то избушку ее займет другая белочка и орешки перетаскает… А орешков-то она запасла себе на всю зиму… И в дупле у ней разных сортов орешки! – Он вынул из портфеля пакет с орехами и пряниками и отдал Кате: – Вот тебе подарок от нее – на именины… Когда я с ней разговаривал, она в дупле сидела; сама в дупле сидит, а носик – желтый, остренький – выглядывает наружу… Хорошо у ней там, интересно…
– Давай к ней съездим? – встрепенулась Катя. – Я не озябну… у меня шапка новая, беленькая, в ней тепло… Поедем завтра?
– Да надо бы, только туда очень далеко… Летом лучше… Мы с ней так и уговорились: летом поедешь к ней в гости…
Маленькими щипцами он раздавливал орехи, а Катя ела, потом занялась опять еловыми шишками: собрала в подол платьица, понесла куда-то в свой уголок – и остановилась, о чем-то раздумывая. Вдруг шишки рассыпались по полу. За одной, укатившейся под Наталкину кровать, бросился из печурки котенок – серый, пестрый, с высоко поднятым хвостом. Поймав одну лапами, он свернулся мягким комочком и перевалился с боку на бок. Отец и дочь принялись собирать шишки, пригнувшись к полу.
Несмотря на приезд мужа, Ариша была рассеянной и задумчивой, но не сразу заметил это Алексей. Он подошел к ней, ласково погладил ее плечо:
– А ты… соскучилась?
– Почему, ну, почему так долго? – Вместо ответа она спрашивала сама, чтобы не выдать своего замешательства…
Но разве она не ждала Алексея с нетерпением? Разве без него ей не казались вечера и ночи бесконечными?.. И вовсе не ее вина, что он часто и подолгу бывает в разъездах!.. То, что случилось ночью в сенях, без него, никогда больше не повторится… Оно пройдет, забудется само собой… Но, прислушиваясь к себе, она с некоторым удивлением и беспокойством обнаружила, что к прежнему чувству ее к мужу примешалось нечто другое, цепкое, постороннее. Попытка изгнать его оказывалась тщетной: оно только забилось куда-то глубже, сжалось в комок и вовсе не собиралось покидать места, случайно найденного.
– Пришлось задержаться, – говорил между тем Алексей, – ставили раму, движок пробовали… Пилы жарят вовсю!.. Теперь на лесопилку можно подольше не ездить. Дело налажено. – Он не замечал и тут, что Ариша, слушая его, не слышит и через все его слова проносит свою, спрятанную от него думу. – Что-то Сотин привез из Ольховки? Он, наверно, приехал?
– Да. Ванюшка Сорокин сказывал… Заведующий там – Староверов – оказался вором. – Это было с ее стороны уловкой перекинуть разговор на более отдаленное, чем то, о чем они заговорили вначале.
Известие ошарашило Алексея, он был поражен.
– Вором?! Как то есть? Что за чертовщина! Надо сходить. – Он торопливо оделся и вышел, не сказав ей, когда вернется.
– Недолго там, я баню буду топить! – крикнула ему Ариша.
А оставшись одна, с досадой – не то на мужа, не то на себя – подумала: «Ушел. Не успел приехать, ушел опять… Ну, живет ли кто-нибудь, как я?.. Ведь это мученье».
Пожалуй, она не сознавала или не хотела понять, что лжет себе: ведь ее нисколько не огорчает уход Алексея – наоборот, сейчас ей хотелось остаться наедине с собой, потому и сказала о Староверове. Стараясь додумать что-то до конца, принять какое-то решение, от которого будет, как ей казалось, зависеть многое, она растерянно глядела перед собой, стоя посреди избы встревоженная, беспомощная, будучи не в силах овладеть своими мыслями. С немым взглядом, обращенным в себя, она в эту минуту чем-то напоминала Катю, неожиданно рассорившую по полу еловые шишки…
Катя никак не хотела остаться дома и пошла тоже.
– Вымоем папку, он у нас и будет чистенький, – рассуждала она, идя мелкими шажками позади матери по узенькой тропке, закутанная в меховую шубку и малахайчик.
Ариша принесла в баню вязанку дров, наносила воды, потом затопила печку. Сырые дрова принимались плохо, гасли, и стоило большого труда разжечь их. Сложенная по-черному, печь ужасно дымила. Точно в неволе, сидела Ариша в предбаннике на лавке и ни о чем не думала больше. Дым медленно выползал из открытой двери – желто-синий, густой, неприятно пахучий, от него кружилась голова – и Ариша почувствовала слабость, вышла из бани, села у плетня огорода на столик, сколоченный Ванюшкой по осени.
Отсюда через плетень виднелась баня – старенькое, закопченное строеньице, показавшееся безнадежно убогим, – с ним она сравнила свою безотрадную жизнь.
От бани кричала Катя:
– Мам… а воры тоже буржуи?.. Они плохие?..
– Да, – ответила она нехотя.
– С ними чего делают?
– Судят.
– А потом? – Дочь одолевала расспросами, на которые и отвечать было не просто.
– Ну, перестань… Тебе не надо это… Ступай домой…
С лесного склада Наталка вернулась перед сумерками, собралась было пообедать, но, заметив в углу на гвоздике чапан, сообразила, что Горбатов приехал и что Ариша для него топит баню. Сунула за пазуху кусок хлеба и ушла помогать ей. Вымыла лавки и пол, еще принесла воды, настелила свежей соломы в предбаннике, потом побежала за Ванюшкой.
В бараке стоял содом, лесорубы галдели, о чем-то споря. Ванюшка сидел на койке и переобувался, Коробов Семен варил на плите пшенную кашу, Гринька Дроздов подкладывал в печь поленья, а Шейкин, помогая ему, чистил картошку в общий котел. Низенький, кривоногий Жиган стоял у дощатой переборки и, размахивая руками, старался перекричать Семена Коробова.
Когда Наталка вошла, Жиган повернулся к ней и смерил глазами с ног до головы – взгляд его был пристальный и тяжелый.
– А впрочем, – сказал он, – мне от того, что подпишутся на заем или нет, ни жарко, ни холодно. Кому охота – тот пускай жертвует… Пускай начнут, а мы… поглядим.
– Да уж начали, – сказал Коробов, помешивая кашу. – Всем подписаться надо. Я – староста, другим пример показать должен. Подписываюсь. Ванюшка, пометь.
Ванюшка – одна нога в лапте, другая босиком – подошел к столу, на котором лежал подписной лист:
– Есть: Сорокин и Коробов. Черед за Дроздовым.
– Пиши, – охотно отозвался Гринька Дроздов. – Вызываю Платона.
Платон Сажин испуганно откинул голову назад, сказал со злостью:
– Не дам!.. Государство налоги берет? Берет… Пусть и строит, а я тут ни при чем. Я получаю какую-нибудь сотню рублей, и если начну строить аэропланты да подводные лодки, то что от меня останется? В таком разе я должон без хлеба сидеть… А с пилой без хлеба зря отощать можно. Охота поесть послаще… И лошадь мне нужно…
Коробов Семен, Ванюшка, Сорокин и Дроздов обступили Платона.
– Не ты один, а все понемножку. Из немножка, глядишь, тысячи соберутся, из тысячи миллионы, – а нам их и надо.
– Ты башку поверни, – советует ему Сорокин. – Аэроплан стоит, к примеру, десять тысяч или сколь, а нас по Союзу одних лесорубов триста тысяч. По маленькому рублю – и двадцать штук готово… А рабочих сколько, а колхозников, а служащих. Ежели все по одной бумажке дадим – видишь, какая оборона стране получается!..
– А кто мне на лошадь даст? – огрызнулся Сажин. – Николай угодник, что ли?.. То-то вот и оно. В таком разе мне и лошадь купить будет не на что. А Самоквасов вон деньги зашибает…
Наталка заинтересовалась: этот высоченный, костистый Платон, с маленькими карими глазками, отбивался, как норовистая лягунья-корова, которую трогают за вымя.
– У нас нынче, – вмешалась Наталка, мягко улыбаясь, – все бабы подписались, и девчонки – тоже.
Пронька смотрел на нее, не спуская глаз:
– А вы?
– И я подписалась.
– Известно, вы женщина передовая, – хихикнул Жиган. – Коли так – и я… Запишите там. Я хоть не староста, – сказал он ядовито, подмигнув Семену, – ну, все-таки могу соответствовать. Платон, не упирайся.
Сажин пошарил в карманах.
– Я так и знал, – проронил он с сожалением, – придется уделить толику.
Наталка подманила Ванюшку и на ухо ему шепнула:
– Собирайся… баня у нас.
– Ступай, приду.
Она уходила, чувствуя на себе Пронькин острый, завистливо-жадный глаз.
Пока Горбатовы мылись, Наталка катала на столе белье. Первой пришла из бани Катя и начала, как взрослая, не торопясь и молча раздеваться. Ванюшки все еще не было.
– Экий пес, – ругала его Наталка вслух, – придется за ним второй раз идти… Мучитель… Не пойду, одна вымоюсь.
Она так и сделала бы, если бы у ней было пожестче сердце. Не кончив с бельем, она накинула шубу и вышла опять за ворота.
Ванюшка попался ей навстречу. Идя поселком, она беззлобно пожурила его. Но и теперь, в избе, когда он, не снимая красноармейского шлема, сидит на лавке с бельем, Наталка продолжает нападать на него. Брови ее – темные, дугой – сердито хмурятся:
– Не изомни… видишь, припасено. – И указывает ему на белье.
– Вижу.
– Ничего ты не видишь. Припасай ему всё, бегай за ним, ухаживай, а он… Другой раз и звать не буду. – Ее голос, немного огорченный, воркующий, заполнял всю хату. – Звала ведь? Мало тебе? Что долго не шел?
– Ну что ж, – оправдывался Ванюшка, взглядывая на нее с лукавой хитрецой. – А приди не вовремя – прогонишь.
Наталка поняла, что он притворяется, однако спросила:
– Разве прогоняла?
– А как же, было дело.
– Когда это?
– Помним, – уклончиво отвечал он.
– Смотри у меня! – погрозила она тяжелым вальком. – Не расстраивай.
– Да я ж пошутил.
– То-то… не забывайся.
Толстый валек и скалка, которыми она пользовалась, были под стать ее сильным рукам, и Ванюшка не без гордости смотрел, как ловко она работала. Широкая, плотная спина ее сгибалась мерно, легко и, казалось, не уставала. От напористых движений ее дрожал, сотрясаясь, стол.
– Все подписались? – спросила она.
– Все… Жиган расщедрился… видала?
– Что это он?
– Так, из самолюбия: меня с Коробовым укусить норовил, да не вышло.
После Ванюшкиных зеленых брюк Наталка катала себе новое ситцевое, с синим горошком платье. Он сидел у нее под рукой и, от нечего делать перебирая белье, опять капризничал:
– Себе небось белого припасла, а мне…
– Укусить норовишь? Сам ты – Жиган, не умеешь носить, а просишь. Не стоишь и того, что дают… Чего смеешься? Доживи до лета – дам белую… или сатиновую… Сошью, так и быть.
– А из чего?
– Есть. – Она посмотрела на него долгим взглядом. – Купила недавно… Лучше меня тебе вовек не найти!..
– Я не ищу… толстуха.
– А все уходить собираешься. Пожалеешь потом, да поздно будет…
Алексей после бани не торопясь отхлебывал из стакана чай и читал газету. Катю одолевал сон, но она крепилась, молча допивала теплое молочко. Потом уложили ее спать. В избе было тепло, уютно, за стеной шумела метелица.
Привычка берет свое. Весной расцветают сады и в ненастье. Выбившийся из колеи человек опять находит свою дорогу… В этот вечер Ариша успокоилась, нашла себя: то, что недавно мучило и пугало ее, перестало быть тяжелым и страшным. Все устроилось по-хорошему, как обычно говорит Алеша…
На нем синяя сатиновая рубашка с расстегнутым воротом, которую Ариша в добрую пору сшила ему сама. Эта пора не миновала; Арише всегда было приятно помыть его, нарядить во все чистое, и, когда он сидит с ней рядом, ей больше ничего не надо. И пусть он молчит, работает, уходит, куда нужно. Ведь ей достаточно и того, что Алеша знает, как заботятся о нем, как любят его и ценят.
Нежным, ласковым взглядом она погладила его волосы, шею, к которой прижимался узенький воротничок белоснежной сорочки. Алексей, почувствовав это прикосновение, ответно улыбнулся. В новом сереньком платье, которое к ней шло, Ариша была в этот вечер по-прежнему ласкова, молода и красива… В ее душевном саду опять цвела весна и по-прежнему пели птицы.
Ей не хватало только одного – уверенности, что так было и так будет впредь. Хотелось убежденно верить, и, кажется, она верила, не обманывая себя, – нынче удавалось и это. Разбирая на ночь постель, она уже больше ни о чем не думала…
Глава VI
Встречи в клубе
Авдей Бережнов не любил ни часовых речей, ни аршинных резолюций и своим подчиненным, любителям красных слов, частенько говаривал:
– Покороче, товарищ, и поконкретней.
Сегодня на производственном совещании, где обсуждался план дальнейших работ, он выставил только три пункта: открытие курсов для бригадиров, перестройка обоза и перенос большого Ольховского ставежа.
Самая большая комната конторы была запружена народом: лесорубы, коневозчики, собравшиеся со всех участков, работники лесного склада, конного парка, десятники, техники, они заняли двенадцать рядов скамеек, теснились у стен и в углах, напирали к столу президиума, где восседали Бережнов, Горбатов, Сорокин и Коробов. На третьей от стола скамье сидели заведующий обозом Якуб, Сотин, недавно вернувшийся из Ольховки, плотник Никодим, старший кузнец Полтанов, а рядом с ним Ариша, пришедшая сюда от скуки. (Наталка с Катей остались дома.)
Полтанова больше всего интересовали расценки да мягкая сталь, которая ему нужна до зарезу. Вот и пришел послушать – не порадуют ли его чем-нибудь на собрании.
Авдей Бережнов и выступавшие после него обходили эти мелкие дела стороной, Полтанову надоело, и, посидев недолго, он незаметно ушел.
Ариша слушала речи, не вникая в их смысл, и, положив нога на ногу, смотрела на потертый рукав дохи. Ей хотелось справить новую шубку. Заметив на чулке прилипшую черную ниточку, она наклонилась, чтобы нитку снять, и не обратила внимания, что в эту минуту кто-то сел рядом, на освободившееся после Полтанова место. Вдруг над самым ухом ее прошелестел знакомый шепот:
– Привет… и добрый вечер.
Она вздрогнула, смутилась, а Вершинин взял ее руку повыше кисти и легонько стиснул. Ариша кивнула молча. В комнате была всего одна лампа – на столе президиума, и до них едва доходил ее слабый мигающий свет. От курева висел такой плотный чад, что трудно различить лица в президиуме, – должно быть, поэтому Вершинин и осмелился подойти к ней. Именно так подумала Ариша. Чтобы не навлекать на себя ничьих подозрений, она решила не говорить с ним сегодня и, сделав некоторое усилие над собой, приняла вид полного равнодушия.
Он, очевидно, понял и тихонько, вполголоса заговорил с Сотиным. Арише хотелось послушать, о чем говорят они, но разобрать что-нибудь было невозможно: в дальнем углу, у двери, где было темно, послышались возня и смех поселковских парней и девок. Громче всех раздался Пронькин голос:
– Убегла.
Возня стихла, когда поднялся Алексей. Одна рука его пальцами касалась стола, накрытого красной материей, а другая ладонью рубила воздух наискосок. Сухо смотрели глаза исподлобья, на узкощеком, освещенном сбоку лице заметно двигались мышцы – обычный признак его душевной приподнятости. Говорил он просто, толково, вразумительно, но Арише речь его показалась сухой, угловатой, излишне громкой и неспособной разбудить чувства.
Откуда-то взялась сборщица сучьев Палашка, она втиснулась между Якубом и Вершининым, прижав последнего к Арише, – стало тесно сидеть. Палашка сердито отпыхивалась, поправляя сбившуюся на затылок шаль, прятала под нее волосы и неразборчиво на кого-то брюзжала.
Ариша от безделья полюбопытствовала:
– Ты что, Поля, какая растрепанная?
– Вон черти-то… робяты.
– Одолевают?
– Тискают, – призналась простодушно Палашка. – А Пронька прямо проходу не дает. Как увидит, так и – под шубу лезет… Когда-нибудь дождется, кудрявый пес… огрею палкой.
– Это он про тебя сказал «убегла»?
– Про кого же… С ним стоять нельзя – ушла: стыд прямо.
Вершинин опять склонился к Арише и, улыбаясь, дохнул ей в самое ухо:
– Нравы…
– Что? – переспросила она, не расслышав.
– После, – ответил он неопределенно.
– …На курсы, – сказал под конец Горбатов, – пошлем тех, кто отмечен высокой цифрой выработки.
За ним выступал Ефрем Герасимыч Сотин; он не пошел к столу и с места сказал несколько коротких, каких-то буднично-серых слов: на курсах он будет бесплатно читать «Учет и заготовку».
– А вы, Петр Николаич? – спросил Бережнов, отыскивая в зале Вершинина.
Ариша невольно взглянула на соседа с нескрываемым любопытством.
Вершинин встал, подошел к столу и, медленно снимая пыжиковую шапку, оглядел присутствующих. Ей подумалось, что все видят, какой он высокий, сильный, какой у него белый умный лоб. Он должен сказать то, что не тронуто еще другими, и то, чего она ждет. У него богатый опыт и знания. Ариша уже настроила себя услышать нечто красивое, неожиданное. И вот действительно запорхали над головами звонкие, крылатые фразы, острые, как стрижи. Лесную жизнь он красиво расписал узорами фактов, портретно подал старателей и лентяев, о которых вскользь упоминал Алексей, и очень кстати вспомнил о стариках углежогах.
– Крупно шагает новое время, – сказал он, – но в нашей глухой рамени оно идет медленнее, чем нужно: у нас много старого, косного – и в работе, и в быту. Но есть на общем фоне отрадные, радующие огоньки: например, в жизни углежогов Филиппа и Кузьмы уже ясно проступают признаки нового.
На этом месте прервал его директор:
– Покороче, Петр Николаич, и поконкретней.
По мнению Ариши, Бережнов поступил опрометчиво, и уж совсем непонятно, чему улыбнулся Алексей, прикрыв лицо ладонью. Вершинина ей стало немножко жаль, а о муже она подумала: «Господи, как он нетактичен».
Вершинин начал спешить, не выходя, однако, из прежнего равновесия. Конечно, его не могло сбить неосторожное замечание Бережнова, и он продолжал с еще большим жаром. Одна фраза, сказанная лесоводом в конце, почему-то запала Арише в память:
– Роль педагога возьму на себя охотно. Это мой общественный долг.
Сотин, сидевший рядом с Аришей, все время был рассеян и, похоже, собирался покинуть собрание: он часто взглядывал на ближнее окно, за которым стояла темень, шумела поднявшаяся пурга и плакал ребенком ветер… Вдруг громко, тревожно застучали в наличник. Все сразу смолкли, обернулись к окну, в комнату упала мертвая тишина.
– Ефрем Герасимыч здесь? – кричал чей-то голос с улицы. – Домой пошлите! Скорее!
Сотин, тяжело надавив рукой на плечо Якуба, поднялся и медленно пошел к двери, провожаемый сотней понимающих глаз. В сердце Ариши толкнулось беспокойство за Катю, оставленную дома с Наталкой.
Собрание, неожиданно выбитое из колеи, остановилось, точно кадр после обрыва киноленты, потом со стола президиума ударил звонок.
– Товарищи, продолжаем!
Подбирали курсантов надежных, проверенных; все тридцать человек, фамилии которых назвал Горбатов, не вызывали ни у кого сомнения. С задних рядов в президиум пришла записка. Горбатов и Бережнов молча уткнулись в нее, потом передали Семену Коробову. Прочитав, Коробов сощурился, пощипал русую бороду и, посмотрев на Горбатова, черкнул ногтем по красной материи крест-накрест.
– Поступила записка, – объявил Горбатов. – Прокофий Жиганов просит записать его на курсы. Я полагаю, что мы…
– Воздержимся! – громко выкрикнул Сорокин. – Пусть он на работе докажет, а потом поглядим.
Вслед за Ванюшкой выступил Коробов:
– Мы все за то: как есть наша новая власть, так и новая работа. Теперь вот как надо: вперед сколько хошь, а назад – ни шагу. А Пронька – наоборот всегда, потому и качество его пока невысокое.
– Я не напрашиваюсь, – ответил из угла Жиган.
– А почему же писал? – спросил Горбатов с недоверчивой усмешкой.
– Это не я.
– Кто же о тебе позаботился?
– Не знаю.
Горбатов покачал головой и при общем смехе сказал:
– Вот и пойми его, ерша щетинникова…
Решено было курсы открыть через неделю, завтра же начать паспортизацию обоза, а в начале декабря перенести ольховский ставеж и проложить к нему ледяную дорогу.
Принесли киноаппарат. Авдей Бережнов оповестил, что картина обещает быть интересной. Молодежь грудилась к передним скамейкам, шумно толкаясь, наперебой занимая места. Старички и пожилые двинулись по домам. Взобравшийся на стол Якуб приколачивал к стене простыню. Арише хотелось посмотреть картину, она любила кино, но, подумав, все же решила уйти: нынче весь день она стирала белье, устала, затянувшееся собрание утомило еще более, вдобавок к тому же ей после ухода Сотина стало почему-то боязно и за Катю.
– Домой надо, – сказала она себе. – Пришлю Наталку… пусть посмотрит.
Она поднялась, застегнула доху и пошла к выходу. На широкой площадке крыльца в темноте стояли трое и негромко разговаривали. Она недолго посидела на перилах крыльца, пережидая бушующую пургу.
– Ты, Прокофий, не обижайся, – сказал один. Судя по голосу, это был Семен Коробов. – Смотри, не начни буянить.
– А что мне курсы-то? Наплевать только. Я знаю больше, чем лесорубу полагается… Затевают много, да испекут мало. Угонят людей в Большую Ольховку, а кормить будет нечем.
– Нет, брат, на это не кивай. Авдей Степаныч сказывал, что продуктов запасено на целый квартал.
– Запасено? – переспросил Жиган.
– А как же. Иначе нельзя. Надо вперед прикидывать.
– Наперед прикидывать трудно: ошибиться можно. Не такие головы, и то мажут.
После этого Коробов и еще один, высокий, в малахае – наверно, Платон Сажин, сошли с крыльца и молча зашагали по тропе к бараку. Пронька же остался тут; он сел на перила напротив Ариши и закурил. При свете огня она увидела белобровое мрачное лицо, старую кепку и кудрявую волну волос, свисавшую над левым прищуренным глазом.
– Товарищ Жиган, – обратилась она к нему, – говорят, вы в Красном Бору убили лося?
– Говорили да перестали.
– А правда это?
– Убил, конечно, что за вопрос, – ответил он грубо и мрачно. – Во всякой охоте я мастер. А лося мне – проще простого.
Ариша больше не спрашивала: его злой глуховатый голос испугал ее. В темноте она не могла видеть его лица, но ей казалось, что сейчас глаза у него тяжелые, решительные, наглые и глядят на нее в упор. Инстинктивно она подалась к сенной двери, притихла, – ей захотелось скорее уйти отсюда. «Зачем я завела с ним разговор?» – подумала она.
Пронька спрыгнул на пол, напугав ее еще более, – она чуть сдержалась, чтобы не вскрикнуть, – бросил окурок в сторону и исчез в темноте сеней.
В двери появился Вершинин. Ариша узнала его сразу и облегченно вздохнула; узнал и он ее. Пурга улеглась, кругом было сине и тихо. Из комнаты доносился мягкий стрекот киноаппарата.
– Вы не ушли еще? – спросил Вершинин.
– Я жду… мужа. Какой у вас этот… Жиган… право. Он сидел тут, и мне почему-то было страшно.
– Жиган? Парень он с норовом… но вам бояться его совершенно нечего… Как понравились сегодняшние выступления?
– Скучно.
– Спасибо, – не без упрека сказал Вершинин. – В таком случае, желаю доброй, приятной ночи. – И он ушел, крепко пожав ей на прощанье руку.
Ариша постояла еще немного, а когда Вершинин скрылся в темноте, пошла по улице, не дожидаясь Алексея.
