Текст книги "Глухая рамень"
Автор книги: Александр Патреев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)
Глава VII
На суде
В полдень был суд над Староверовым и старшим ольховским конюхом… В здании клуба собралось более ста человек – лесорубы, коневозчики, сотрудники главной конторы. Свидетели, приехавшие из Ольховки, – их было шестеро – сидели особо и, глядя то на хмурого черноусого молодого судью, то на бледного, ссутулившегося своего сослуживца Староверова, молча переглядывались. Когда судья приступил к допросу, вошел Вершинин с сестрой.
Старший конюх сидел на передней скамье, рядом со своим соучастником, без надобности вертел в руках шапку, нервно оглядывался, косил глазом на дверь, с нескрываемой боязнью поджидая кого-то. В дверях появился Сотин. Конюх наклонился к уху Староверова и что-то шепнул. Тот еще более сжался и, облокотившись на колена, опустил голову. Неподалеку стоял Самоквасов, беспрерывно царапая в рыжей своей бороде и шумно вздыхая.
Бригада Семена Коробова теснилась в углу, держала себя свободно, как на спектакле. Гринька Дроздов улыбался даже, а Платон Сажин, выше всех на целую голову, прислонился спиной к стене и, подняв кверху лицо, пускал облака махорочного дыма прямо в потолок.
Усталый, флегматичный Староверов сбивчиво давал объяснения. Он жаловался, что людей было у него в подчинении много – и не слушались, а за всеми не углядишь; что с большим делом не мог он справиться, что детишек у него «скопилась целая дюжина» и что сено разворовали другие, а он не углядел, – и что сам он не может понять, как случилась такая «проруха». Глядя себе под ноги, он просил суд вникнуть в дело и пожалеть его хоть ради детей.
Вершинин с неослабевающим вниманием слушал его корявую речь и силился определить, что происходит сейчас в душе этих обоих воров. Он разглядел в выражении осунувшихся, пожелтевших лиц мстительную злобу, которая не смела выскочить наружу…
«Волки в клетке, – подумал Вершинин. – А выпустишь на волю – уйдут в лес, и страшно будет с ними встретиться… Сотин попал им в лапы… Счастливец, что вырвался».
Он кивком головы указал Сотину на старшего конюха и тихонько молвил:
– Скажи. Прибавь им.
– Ты бы, наверно, «прибавил», – так же тихо, но холодно ответил тот. – Если нужно тебе, так скажи, а я не буду. – И Сотин быстро вышел из клуба.
Петр Николаевич нагнал его на крыльце.
– Зайдем ко мне, – предложил Вершинин, наружно спокойный. – Ты перед Ольховкой обещал меня без туры обыграть. – Он заставил себя улыбнуться. – Если хочешь, идем… поговорим. Ты у меня уже давно не был.
Раньше схватывались они в шахматы частенько, играли подолгу, с азартом заядлых любителей. Сотина сбивали с толку удивительные маневры и какие-то всё новые и новые методы партнера. Свои поражения он переносил терпеливо, зато, когда удавалось ему припереть Вершинина к стене, уж не давал пощады: шутливо издевался над ним, называл плохим игрочишкой и советовал немножко подучиться у кого-нибудь.
Сегодня он не поддался прежнему искушению.
– Нет настроения. Пойду домой, – сказал Сотин.
– Я замечаю, ты сердишься?
– Да, сержусь… на себя. Эстакаду сделал не так… Досадно, что по плохому чертежу строил. На другой раз сам чертить буду: друзьям доверяться не следует… и в дружбу, видно, тоже верить нельзя.
От крыльца они разошлись по разным дорогам: один – к щитковому дому, другой – к Параниной избе. Вершинин с жестоким равнодушием к себе подумал: «Вот и дружба… надвое… как под топором полено».
Из клуба валил народ, громко переговариваясь; одни ругали ольховских воров, другие жалели их и всяко поносили суд, ошарашенные его решением. Расходились не торопясь, останавливаясь и поджидая своих. Пронька Жиган и Самоквасов вышли почти последними.
– Видал, как кроют? – спросил Жиган. – И детишек в расчет не берут. Понял?
– Да-а, припаяли здорово… Почему бы не дать года три условно? Ведь не убили кого, ни что… Эх, человеки-люди, секретари-товарищи! – Самоквасов тряс густой бородой, осуждая и негодуя. – Жалости у людей нету… Нету жалости.
– Политика, брат… У них какая жалость? Ты вон просил у Якуба хорошую лошадь, а тебе – шиш. Хуже Динки на всем свете не сыщешь… Я бы такую, хоть убей, не взял, а ты присмирел… теленок. Как раз, пожалуй, они и на веревочку тебя привяжут.
Самоквасов не замечал подзадоривающего тона. Казалось ему, что Пронька совершенно прав. И Горбатов, и директор, и Якуб – все начальники, кого ни возьми, – будто сговорились против Самоквасова: они к нему несправедливы и не только не хотят помочь в беде, а нарочно травят, затирают. Будто обрадовались все, что над ним насмеялась судьба. Некоторые коневозчики действительно работали на крепких лошадях, зашибали деньгу, а ему дал Якуб старую, слабосильную Динку.
– Не стану на ней возить… пес с ними! – запальчиво вскрикивал он, взбудораженный Пронькой. – Пусть другую дадут!.. Теребить буду, не отступлюсь.
Самоквасов не слышал, что Якуб, заведующий конным обозом, зовет издали, стараясь нагнать.
– Тише ори, – удерживал его Пронька. – Не видишь, твой начальник идет.
Якуб не успел еще подойти, как Самоквасов набросился на него:
– Какого беса ты меня прижимаешь? Смени Динку-то… Другие огребают почем зря, а я – самый пустяк. За что на меня взъелся?..
Низенький, узкоплечий, с веснушками на лице, Якуб остановился и остро взглянул на Самоквасова:
– Я тебя спрошу, а ты ответь: почему Динку бьешь? У прежнего коневозчика она безотказно возила, тот умел с ней… никогда, бывало, зря не тронет… А ты почему?
– Бадро, а не лошадь… не ходит… То и дело кнута просит. Неужто не стегнуть ни разу, ежели она с норовом?..
– Не ври, я знаю ее – она строптивая, кнута боится. Гляди у меня! – погрозил Якуб. – Услышу, что опять бьешь, отберу и эту.
Самоквасов удивленно таращил глаза:
– Это как то есть? Лошадь – и вдруг «не бей». Ты в уме, что ли? Давай Тибета – не трону…
– Научись сперва за Динкой ухаживать, а там… увидим. – И Якуб засмеялся: – Тебе не на конях, а на волах ездить.
Когда Якуб повернул к щитковому дому (он сегодня перебрался тоже на новую квартиру), Жиган нешибко толкнул Самоквасова в бок:
– Получил?.. То-то. Они смирных любят, а не таких, как мы. Людей они хлыщут почем зря – с уха на ухо, а лошадей – скотину – берегут…
– Жалости у чертей нету. Ну погоди!.. Я им тоже кориться не буду.
– А покоришься – замучают. Съедят целиком, как пряник. Нам с тобой надо идти напрямик, наперекор насилию, но осторожно, чтобы не подкопались. Если у тебя разум да смелость есть, должон понять… Так ли я говорю? Краем оврага пройти – и не оступиться.
– Еще бы, – согласился Самоквасов. – Тут дело ясное: свое взять и шкурой не поплатиться.
Пронька позвал его к Палашке попить чайку. Никодим нынче поутру ушел в деревню Вариху, Палашка дома – одна. Самоквасов не отказался.
Глава VIII
С открытым сердцем
Наталкина хата опустела. Кровать уже увезли, стулья тоже. На том месте, где стоял комод, Наталка поставила свой сундучок, маленький, деревянный, без баляс и запора. На лавке стояла немудрящая посуда, на вешалке висело только Ванюшкино короткое пальтецо, зеленый шлем да ее шуба. Короба с куклами тоже не видно: Катя забрала свое, уезжая с первым возом.
Если бы не Ванюшка – он был эти дни с Наталкой особенно ласков, – Наталка, наверное, плакала бы: жаль было расставаться с людьми, к которым так привыкла.
В избе было сумеречно, тихо, Наталка сидела в белой кофточке на лавке, положив на колени руки. Оглядевшись кругом, как лучше расставить то, чем они владели, поднялась и подошла к кровати:
– Давай, Ванюшенька, передвинем ее… на Катино место. Тут лучше.
– Как хочешь. Давай.
Они долго возились с огромной деревянной кроватью, которую называли в шутку рыдваном, сняли старую занавеску, гвозди вколотили в другие потолочины, и Наталка, привязав к ним веревочку, закрыла кровать новой занавеской, потом взбила матрац, поправила одеяло, села к подушке ближе и, улыбнувшись, поманила Ванюшку к себе:
– Иди… синеглазый.
И когда он улегся к ней на колени, она опустила пальцы в волосы ему и тихонько сжала:
– Ты ведь вот не чуешь, пес, как тебя… люблю.
Чуть приоткрыв глаза, Ванюшка продолжал лежать, по-кошачьи щурясь.
– Не знай… Может, и чую.
– Все намеками, – беззлобно брюзжала Наталка, домогаясь ответной ласки. – Мытаришь ты меня этим «не знай». Сказал бы уж прямо. Ну?.. Не притворяйся.
– А чего сказать-то, толстуха?
– Ну, окажи, что… любишь. А то мне все думается.
Он обхватил ее мягкие плечи и крепко прижал к себе.
– Ну, а теперь?.. не думается?
– Кажись, нет…
Она была спокойна и счастлива – больше ничего и не надо. Им и впредь никто не будет мешать, станут жить вдвоем, хата простоит еще долго, – пожалуй, хватит на всю жизнь. Наталка об иной и не мечтает даже: хорошо и тут, лишь бы Ванюшка был рядом. Она радовалась всему, что давала ей жизнь. И вдруг явственно послышался тяжелый Ванюшкин вздох.
Подозревая мужа в новом притворстве, Наталка шутливо потеребила за ухо:
– Ты о чем это, а? Чего тебе не хватает?
Осторожно, чтобы не спугнуть ее радость, Ванюшка ответил:
– На курсы посылают. Скоро поедут за тракторами, а людей – своих трактористов – нет…
Наталка сразу переменилась в лице:
– Это как то есть?
– А так вот, велят ехать.
– Что допреже болтал, то и сбывается. Стало быть, уходишь все-таки?
– Да не навовсе же… Ты умная у меня, должна понять… Дисциплина. Нельзя… я – комсомолец. Как же не ехать.
– Знаю, сам напросился.
– Да нет же… Горбатов да Бережнов посылают. Четыре дня тому назад разговор был.
Это признание еще более опечалило Наталку:
– Почему же до сих пор не сказывал?.. Обмануть хотел?
– Раньше срока чего расстраивать? Жалел тебя.
– А выучишься – найдешь другую, стриженую, – чуть не плача, сказала она и испугалась, что вырвалось для самой неожиданно.
– И искать не буду, – с глубокой искренностью уверял Ванюшка. – Не веришь, а? Не веришь? Чудачка ты эдакая. Вот честное слово…
Несколько минут она молча думала: как же быть теперь? Чем удержать его? Плохо ли то, что посылают на курсы? Если все благополучно кончится, самой тогда приятно будет, что он – ученый, образованный – сядет управлять машиной. А родится, подрастет сынок (она почему-то предчувствовала, что будет непременно сын) – Ванюшка будет катать его на тракторе – и стало от того светло, радостно, даже застучало, запрыгало сердце. Нет, не обманет, не такой уж Ванюшка безжалостный… Пускай идет… Но четыре месяца все-таки большой, непомерно великий срок.
– А поскорее нельзя?
– Чудная ты. Как же скорее, если курсы трудные?
Наталка стремительно подняла его голову, повернула к себе и, глянув в лицо большими полыхающими глазами, поднесла к самому Ванюшкиному носу увесистый кулак:
– Ну, смотри у меня!.. Если что – не прощу… Алексей вон молчит да терпит, волю ей дал, распустил вожжи, а я молчать не стану… У меня – гляди в оба!..
Ванюшка рассмеялся откровенно и весело:
– Молодец ты, Наталка… Решительная. У нас с тобой дело выйдет.
Через несколько минут он послал ее в щитковый дом: сейчас Горбатовы приедут за сундуком, за посудой, за ведрами, которые не уместились на первом возу. Катя не захочет остаться дома, а надо помочь им убраться дотемна. Наталка и сама это знала, надела Ванюшкин шубняк, закутала голову шалью и, молвив: «Не ходи до меня», – вышла на улицу.
Глава IX
Чему улыбались звезды…
Под окнами двухэтажного щиткового дома переминался привязанный к стойке крыльца Орленок. Алексей развязывал вожжи и что-то говорил Арише, стоявшей на крыльце в дверях.
– Ах, вон сама идет, – обрадовалась Ариша, увидав Наталку. – Иди посиди у нас, а то Катю оставить не с кем.
– Езжайте оба, – махнула рукой Наталка, – я подомовничаю. – И поднялась на крыльцо.
Алексей едва сдерживал жеребца: Орленок гнул шею, вырывал из рук натянутые вожжи и никак не стоял на месте, у него ходили бока, словно распирала могучая сила. И едва Ариша уселась в санки, жеребец помчался по улице размашистой рысью, не сбавляя хода на поворотах. Сани раскатывались, Ариша испуганно вскрикивала и хваталась за рукав мужа.
Орленка было трудно удержать. Раздосадованный Алексей стегнул вожжой, – Орленок подпрыгнул, вытянулся, прижал уши и припустил прыти. Теперь он не хотел видеть давешнего своего следа и вместо того, чтобы завернуть к Наталкиной избе, рванулся по дороге в поле, вымахал на косогор и, забрасывая передки снегом, понес к лесу.
С замирающим сердцем Ариша прижалась к Алексею, уперлась в нахлестку ногой, зажмурилась. В ушах свистел ветер, и вдруг над самым ухом ее раздался голос мужа:
– Э-гей, Орленок! Шалишь?!.
Едва опомнясь, Ариша открыла глаза: взбесившийся конь бежал неукротимой рысью, из-под копыт летела буря снега. Через несколько минут он вихрем ворвался в лес и только здесь, на глубокой в сугробах дороге, стал сговорчивей, послушней.
– Вот черт, – дивился Алексей, – не удержишь никак. Полторы версты пропер… Еще час – и на станции Кудёма… к Наталкиному отцу в гости, – хочешь, довезу?
– Что ты! – всполошилась Ариша. – Поворачивай назад, уже вечер, мне страшно… Скажи: почему так случилось?
Муж отпустил вожжи и, резко повернувшись к ней, посмотрел неожиданно в упор:
– Нет, не я, а ты скажи: почему все так случилось?.. Почему?
Она поняла, о чем спрашивали ее здесь, в лесу, с глазу на глаз, и застыла в неподдельном страхе, словно ее поймали на месте преступления и держат за руку.
– Ты что имеешь в виду?
– Не притворяйся, говори правду… Какая бы она ни была, я пойму. Но я не могу – и не буду терпеть лжи… хватит!..
Она не находила слов, чтобы ответить, а уклониться от объяснений было уже нельзя, но, и застигнутая врасплох, искала второпях каких-то оправданий, а они не давались никак, и знала сама, что им нельзя верить. Это еще больше повергло ее в озноб и трепет.
– Ты решила уйти к нему совсем?.. Дочь бросишь?
– О, нет! – вырвалось у ней невольно. – Я не хочу этого.
– А что же ты хочешь? (Она молчала.) Ты же любишь его. И живешь с ним почти месяц… Любишь?
– Не знаю.
– Зато все, кроме тебя, знают. Знают давно… судачат на поселке, кому не лень.
– Пускай болтают.
– «А я, мол, буду продолжать свои свидания»… Вон что!.. Чужим людям позволено «болтать», а вот тебе кто позволил? Где стыд, где совесть?..
– У нас с ним ничего нет… Пустые сплетни, наговоры.
– Не лги! – произнес он гневно, сверкнув глазами. – Когда ничего нет, так ночью на свидания, тайком от мужа, не ходят… А впрочем, ну-ка, объясни причину: почто ты ходишь? Почто?
– Так… За книгами от скуки.
Это было хуже всякой лжи. В нем закипело такое зло, что даже бледные губы перекосились дрожью:
– За кого ты меня считаешь? За дурачка, который ничего не смыслит и не видит?.. Вы с ним «умны» очень… Нечего играть в прятки, нам не по девять лет… Конечно, насильно мил не будешь. Но если он для тебя дороже, иди к нему прямой дорогой, а не виляй по темным закоулкам, не лги. Это унижает… – Молчание жены выводило его из последнего терпенья. – Да говори, наконец, правду!..
– Не спрашивай, не надо. Я все равно не скажу.
– Но я знаю: ты живешь с ним!
– Думай как хочешь.
– Подлее этого нельзя ничего сказать. Если тебе безразлично мое мнение о тебе, так зачем ты нужна мне и Кате?.. Как жить мне? Как работать?.. Смеяться станут… а может, уже смеются?..
– А зачем веришь сплетням? – Она говорила так, будто пробиралась по тонкому льду на глубокой реке.
– Спасибо за признание… На другое ты не способна. – Он глядел на нее в потемках тяжело, мрачно, с презрением и гневом. – Я спрашиваю потому, что пора выяснить наши отношения окончательно: надо решить и судьбу Кати… Говорю прямо: Катю я не отдам! Нечего тебе портить ее… Тебе придется уйти к нему одной… Живи в Паранином уголке, наслаждайся… А когда помрет она, вступишь в права полного «наследства», как «дочь приемная»… и будешь там хозяйкой. – Эти последние слова были полны ядовитой насмешки. – Да, тебе честней уйти на днях… Когда намерена сделать это?.. Сегодня? Завтра? – Она опять молчала, широко раскрыв темные глаза, смотревшие куда-то мимо него, будто не узнавая. Он досказал яснее. – В новый дом переезжать тебе с нами – на одну-две недели – нет никакого смысла: все равно скоро уйдешь… а оттуда уходить труднее будет, – так лучше пока не трогаться тебе с места… Думала об этом?.. Ты как с ним сговорилась?
Даже во тьме было видно ее побелевшее, вытянутое лицо.
– Ни о чем я не сговаривалась. – И вдруг, упав к нему на плечо, заплакала громко, навзрыд. – Я сама не знаю, как все случилось… Не гони, я так несчастна!.. Я не буду больше…
Ее тело – такое маленькое, слабое – сотрясалось в плаче, вздрагивала голова, повязанная пуховым платком, который два года тому назад покупал сам Алексей и был тогда очень доволен такой удачной покупкой, а еще больше радовалась тогда сама Ариша…
С силою натянув одну вожжу, он заставил Орленка повернуть обратно, и тот, застревая в лесных сугробах, легко выбрался опять на дорогу, пошел спокойным широким шагом.
В душе Алексея словно пылал огонь, испепеляя прежнюю горчайшую обиду… Даже такую боль он был готов перенести, лишь бы она сдержала клятву. Он снова хотел верить ей и, пожалуй, смог бы заставить себя позабыть измену, в которой теперь сама призналась, и никогда не вспомнить потом… Крепки, живучи корни, какими сплелись когда-то их жизни в одну жизнь, и разорвать их было обоим не под силу.
Высвободив руку, он обнял ее, тихонько привлек к себе, – и сердцем поняла она, что в эту минуту примирения он брал на себя какую-то – немалую – часть ее вины, хотел загородить ее собою не только от людских пересудов… Конечно, сама она глубоко страдает, и оттолкнуть ее, не простив, – было бы несправедливо и жестоко…
Исчезло отчуждение, растопился лед в ее сердце, страх рассеялся, и она заплакала опять, но это были слезы раскаяния, благодарности к нему – своему мужу, готовности искупить вину и веры в то, что больше не повторится впредь… Как тогда произошло все это?.. Странная, чужая воля подкараулила ее однажды и, чем-то сказочно прельстив, захватила сердце – и оно, к несчастью, покорилось!.. Как хорошо, что прежний чародейский морок свалился, как бремя, с ее души. Теперь она чувствовала себя так, будто выздоравливала от тяжкой, коварной болезни… Да, она обманулась тогда, окутало точно густым туманом, – и вот она сбилась с пути… Ведь любила же она Алексея!.. И любит сейчас… он близок, дорог ей, и никто другой быть для нее таким не может: с ним они прошли дружной парой семь лет: за этот срок она привыкла к нему настолько, что не может не считать его своим, не может не чувствовать его частью своего тела, и нарушить, оборвать эту связь – значит перестать жить, исчезнуть или стать тем, кем она быть не хочет.
Сани медленно плыли в гору, густели сумерки, яркие в небе загорались огни. Захлебываясь слезами, Ариша жалась к нему, заглядывала в глаза, – верит ли он искреннему раскаянию? может ли простить ее вину?..
– Ты понял меня, Алеш? Алеш?.. Господи, какая я была глупая! Ты прости меня, Алеш… про-сти-и… Я больше не буду, – просила она с непосредственной простотой ребенка, которого нельзя не пожалеть, нельзя не простить.
Он не мог выносить таких слез и сказал бережно, с глубоким вздохом:
– Давай не будем вспоминать об этом. – И как прежде, в добрую пору, поцеловал ее.
Притихшая у него под рукой, она молчаливо смотрела вперед, на темную ленточку извилистой лесной дороги, чувствуя благодарность даже к этому капризному Орленку, который насильно унес их сюда. Не будь этого, – кто знает, произошло ли бы такое объяснение? Быть может, жуткое чувство недоверия, унижающих и горьких взаимных обид продолжалось бы долго, росла бы с каждым днем отчужденность, – и мог наступить распад всего, чем они прежде жили… Что было бы тогда с Катей?..
– Ну что ты, Ариша!.. Нет, этого все же не могло быть… Я хотел поговорить с тобой на другое же утро, как вернулся, а ты…
– Мне было стыдно… и страшно. Я боялась тебя, не знала, что ты скажешь…
Мягко хрустит под полозьями снег, вечер тих и ласково нежен… Как хорошо в лесу зимним вечером! Неизъяснимая тишина подступающей ночи, и небо синее-синее. В его бесконечных просторах сияют, будто умножаясь, горние огни. Эти завистливые глаза звезд глядят с непостижимой высоты на землю, где живут, страдают, любят и радуются люди… В любую минуту жизни можно ранить сердце, а болит оно острейшей болью долго, и даже забвеньем лечить его нелегко… Зато когда затихнет боль, какое облегченье, какая радость – быть понятой, прощенной и, может, вновь любимой!.. Ариша опять взглянула в синий, бездонный океан небес, и ей показалось: крупные, как золотые зерна, излучая на востоке яркий, хоть и далекий свет, звезды мигали ей, вспыхивали и чему-то улыбались – радостно, молодо и нежно.
Орленок опять перешел на рысь, Ариша подумала с боязнью, что Алексей забылся, и сама схватилась за вожжу, чтобы сдержать лошадь.
– Не трогай, – сказал он, – мимо не пробежит. Орленок – умница, каких на свете мало.
– А в лес-то умчал нас.
– Тогда – другое дело, – уклончиво ответил муж, и в голосе слышались усмешливые нотки.
Только тут начала догадываться Ариша, что в лесу они оказались вовсе не случайно.
– А-а, теперь поняла я: ты нарочно давеча пустил Орленка мимо? (Алексей молчал, но улыбался.) Что, не признаешься? Ведь так? – И, уличая, радовалась тому, что муж у нее такой догадливый и добрый.
С пологого холма, где хвойный лес кончался, Орленок бежал к поселку ускоренной, машистой рысью. Серый, в темных яблоках, с широким, раздвоенным крупом, он только покосился в сторону конных дворов, навострил уши, но не свернул туда, хотя и видел открытые ворота и Якуба с фонарем в руках: конь знал, куда нужно людям.
Лишь поравнявшись с новым домом, он круто, с разбега, рывком повернул к крыльцу – и стал. Алексей прыгнул из саней и подал Арише руку, помогая слезть.
Наталка выбежала на крылечко – без платка, в шубе, и, держась за скобу двери, смотрела на обоих пытливо, настороженно. А потом умный ее взгляд блеснул удовлетворенно и лукаво:
– Вот и жди их! А они в лесу катаются… Рождественский пост вам – не масленица… Переезжать-то когда будете? Завтра, что ли… Темно уже…
– Придется завтра, – отозвался Алексей.
