Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Глава 7
ПОРФИРОВАЯ ВАННА

Далёко отступило море,

И розы оцепили вал,

Чтоб спящий в гробе Теодорих

О буре жизни не мечтал.

Александр Блок

Коллегий в Моридуне оказалось много, но пригласить в гости холмовую деву решились не все. Диспут на форуме разделил горожан. Ещё вчера все были готовы поддержать пусть даже нечисть, но свою, против освящённых саном, но чужаков.

С утра вновь поползли слухи – например, что дьявольское ушастое отродье явилось в город, чтобы оставить его без причастия. Кое-кто говорил, что Немайн – имя гаэльское, и что сида, конечно, заодно с рассорившимися с Защитником монахами, а счёты с ними были не только у Клотена Гулидиена. Монастырь активно двигал локтями, забирал под себя землю и торговлю. Соперничать с ним было тяжко. Налог? Какой налог со святых людей? Бойцы в войско? Никак не возможно, дело монаха молиться. Не идёшь навстречу в смиренной просьбе? Торгуешься? Значит, великий грешник…

Многим, очень многим десятина в пользу римской апостольской церкви казалась куда меньшим злом.

Вот и вышло, что на долю Немайн выпали приглашения от записных храбрецов, профессиональных рационалистов, яростных патриотов, и тех, кого тронуть не посмеют никак и ни при каких обстоятельствах. Не помогли даже последовательные превращения ушастой холмовой из волшебного существа в единоверную соотечественницу и благородную римлянку. О последнем, впрочем, пока мало кто знал.

Четыре коллегии, и приглашение от главы пятой, как от частного лица.

Давид, сообщая дурные вести, с интересом ждал реакции не столько сиды, сколько носительницы печати с рубином. Благородная дева ненадолго задумалась, после чего спокойно расставила приоритеты.

– Сначала вигилы. Потом нанесу визит досточтимой Элейн, поболтаем. Потом механики. К ним я просто не могу не заглянуть! Потом оружейники. Под конец – врачи. Последние две – даже если потом пойду искать себе другой город.

Начальник дорог кивнул – мол, распоряжусь. Поинтересовался, почему так. Получил в ответ список приоритетов:

– Закон. Общее мнение. После этого – решаю, уходить или оставаться. Если остаюсь: сырьё, разработка и производство, ну и здоровье – моё и моих людей. Если ухожу – нужно поблагодарить друга и поговорить с мудрыми людьми.

Подумать только, час назад начальник дорог ещё смел предполагать, что эта дама вылезла из волшебного холма! Теперь он не знает, что и думать, зато ни капельки не удивлён. Волшебное существо с такой печатью вовсе не подобно волшебному существу без печати.

Осталась мелочь – разослать гонцов с уведомлениями. В четыре здания коллегий, один частный дом и – главное – в резиденцию Защитника.

* * *

Когда Клотен Гулидиен объявил свите, что сопровождать сиду-с-кольцом по городу будет кто-то один, а остальным придётся не то, что смотреть со стороны, а вообще сидеть в резиденции, господа всадники пригорюнились. Одно дело – участвовать в ристалище или колесничной гонке, другое – следить за ней с трибун, и вовсе третье – ждать, пока явится счастливый очевидец интересного и расскажет историю.

Приказ светлейшего не обсуждали, всадники, верные, но любознательные, обдумывали выполнение. Те, кто достиг хотя бы титула «достославного», предложили назначить сопровождающим человека заслуженного, такой лучше представит государство, лучше разрешит затруднения на местах, лучше расскажет о виденном.

Иные, способные похвалиться лишь долгой службой без особых заслуг, замечали, что нужен, скорее, человек в возрасте, умеющий ладить со взрослыми дочерьми, которого холмовая дева не слишком бы опасалась.

Бывшие скорей витязями, чем командирами, ратовали за то, чтобы устроить состязание – раз уж дело завидное, пусть послужит призом.

Наконец, не выделившиеся ничем примечательным, настаивали, что бросить жребий – быстро, просто и благочестиво, ибо отдаёт решение на волю Господа.

Клотен выслушал своих ближников, словно отец малых детей, спорящих за игрушку. Знал – как делят игрушку, при случае будут делить и государство, потому нельзя им позволить сыграть в такую игру. Больше того – нужно наказать само стремление достать что-то важное, соперничая друг с другом.

Тем важней было всем уделить внимание – и чтобы никто не был обижен, и чтобы всякий показал, что у него на уме. Тех, кто не поощрял соперничества, Клотен похвалил.

– Бросить жребий, и верно, дело недолгое и никому необидное, сказал он. – Ошибка ваша лишь в том, что метод этот применять можно и нужно тогда, когда и впрямь всё равно, кто сделает дело, а у нас случай не тот. Опять же – Господь не для того дал нам разум, чтобы мы подменяли его игральной костью. Глядишь, обидится Вседержитель и попустит определить результат старой слепой Тюхэ, а то и пробегающему мимо чертёнку… Что до тех, кто предложил оставить дело высшим чинам – они забывают, что выбрать среди них трудно, ибо каждый из них в чём-то лучший, но никак не в сопровождении по городу подобных нашей гостье.

Он недолго помолчал, давая время не только услышать себя, но и понять.

– Потому я сделаю вот так!

Палец короля, окончательный и не подлежащий обжалованию, ткнул в достославную Вивиан верх Лаврин. Защитник со страхом ждал общего разочарованного выдоха, но, по счастью, не дождался. Его всадники, всё-таки, не глупы – просто они себя не забывают, а учить их не забывать и общий интерес – забота вождя. Как легко и красиво с этим справлялся его отец!

– Я не обязан объяснять свой выбор, – сказал Клотен, – но на этот раз сделаю это. Во-первых, на фоне печати с рубиновой камеей разница между «достославными» и «досточтимыми» невелика.

Тут он словно невзначай показал собственное кольцо, сенаторское. Продолжил:

– Во-вторых, Вивиана Деция Сагиттария, если вы не заметили, молодая незамужняя девушка. Примерно это мы можем сказать о нашей гостье – судя по тому, как она выглядит, и по тому, что у неё на руках нет иных колец, кроме личной печати. В любом случае, одна женщина может поделиться с другой несколько большим, чем с мужчиной. И да, Вивиан, я прошу тебя – когда дело дойдёт до коллегии врачей, пройти все те же процедуры, что и Флавия Немайн, и по возможности – вместе с ней.

– Она всё равно расскажет не всё!

– Боюсь, светлейший Клотен, я смогу рассказать не всё.

Весёлый всадник, чья сила в меткой стрельбе, а не в уме, и дева-воительница откликнулись почти хором. Переглянулись – и покраснел отчего-то парень.

Защитник же был доволен: по крайней мере его амазонка понимает, что её всадническая честь – не между ног, и не готова на подлость сразу и без уговоров. Клотен знал: будет надо, он сможет уговорить её и на бурную ночку в постели, и на пересказ девичьих тайн всех подруг и знакомых. Только зачем? Готовых на всё развратниц и подлюк и так слишком много, чтобы создавать ещё одну, ломая хорошую девочку… римлянку и солдата, как говорит она о себе сама. Это всё равно, что размолоть камею из его перстня ради того, чтобы получить немного абразивного порошка.

– Мне не надо, чтобы Вивиан рассказала всё, – объяснил Клотен. – Мне надо, чтобы она поняла как можно больше, и рассказала достаточно, что можно сделать, не вредя ничьей чести. Ну и, напоследок. Если бы я предпочёл ей, скажем, «досточтимых», начался бы новый спор, уже между ними. Я не желаю раздоров между вами, и потому отдаю эту службу достославной Вивиан, которая, надеюсь, со временем пополнит число моих «досточтимых».

Глаза Вивиан полыхнули таким огнём, что Клотену пришлось себе напомнить о другой воительнице, такой же яркой, только ещё более обжигающей. Он уже любит, раз и навеки – а прекрасная всадница… Она просто похожа на его возлюбленную, Кейндрих верх Риваллон.

* * *

Она вылетела из ворот дворца первого префекта, словно птица из клетки – не веря, что вырвалась на свободу улиц, словно героиня песни после испытаний: без коня, без приросшей, казалось, к телу чешуи, без токсофаретры с дремлющими в ожидании полёта стрелами. Как она привыкла к тому, что даже «оденься красиво» значит не забыть пристегнуть к портупее единственный фалер, набросить новенький, «львиного цвета», плащ поверх доспеха, да особенно ярко начистить латунные чешуйки своей узорчатой брони!

Теперь, когда понадобилось нарядное платье, выяснилось: их у Вивианы два. Зелёное, почти не ношеное, вышитое младшими сёстрами в четыре цвета и восемь рук, и второе, на подмену, о котором не стоит и говорить. Вот и выходит, что Форум слепо и равнодушно поглядывает на обычную девушку средней наружности сотнями почти безразличных глаз.

Быть любимым украшением конвоя Защитника Западного Берега почётно и, больше того, интересно. Когда Флавий Гулидиен ведёт суд в холмах – кто стоит у него за плечом? Когда Флавий Гулидиен объезжает войска – кто скачет сразу за телохранителями? Когда он спорит с городским советом, принимает послов, охотится, беседует с мудрецами – всегда и непременно рядом нужна гордость, и, главное, краса конвоя, всадница Вивиан. Букву «а» на конце римского имени потомки деметов и гаэлов успели куда-то потерять – и не отдают!

Когда Защитника слишком много, от него устаёшь. Особенно от того, что приходится напоминать себе, что симпатичный юноша, на фоне которого все прочие лучшие люди королевства – усердные, но недалёкие слуги, не твой и твоим быть не может. Сенаторское кольцо – прах, крестьянки рождают наследников царств не хуже, чем принцессы. Беда в том, что Защитник, даже когда смотрит на Вивиану – видит другую, далёкую. Иной раз мечталось: вот приедет его королева из плоти и крови, тогда можно будет помериться… Чем? Кейндрих – почти такая же, как Вивиана, только лучше. Красивей. Богаче. Образованней. Она даже из лука стреляет дальше и точней! Она добрей и благородней – в позапрошлом году сама помогала крепить на перевязи возможной соперницы фалер с изображением козерога – за то, что хорошо хранила её жениха в очередной сече с Хвикке в холмах близ Крепости Легиона.

Могла себе позволить. Клотен на ней женился бы, будь та отродьем крокодилов, а не принцессой, совершенной настолько, что плюнуть хочется. Соединить два государства не войной, а свадьбой – случай редкий, даже драгоценный. Вивиана слушала из-за плеча повелителя достаточно речей, чтобы понимать: дело даже не в лесе, мёде и прославленных стрелках Брихейниога. Дело в том, чтобы обратить распад, начать, пусть понемногу, по крохам, собирать земли. Сначала, вот, Западный Берег – Дивед-то, надо признать, только кусочек владений, которые записаны за Защитниками в старых императорских разрядных списках. Потом, глядишь, соберётся вся Валентия, весь британский диоцез, вся Империя… Вивиана горда стоять возле начала великого дела, дела на столетия, только ей грустно, что её судьба – стоять за плечом великого человека, и украшать собой его охрану. Долго, сколько хватит сил – и красоты. Когда седины в волосах и морщин на лице станет достаточно много, придётся уйти – в сече, в набеге, в случайной стычке. Хорошо, если удастся совершить подвиг – дольше будут помнить, больше песен споют…

Сама не заметила, как радость от интересного задания и возможности сбежать от двора Защитника, превратилась в печаль от придуманной себе судьбы. Сама не заметила, как дошагала от дворца до предместья. Вот и «Голова Грифона», оплот досточтимого начальника дорог. Здесь её знают достаточно хорошо, чтобы узнать и без доспеха.

Знакомый пол непривычно звонко стучит под башмачками, знакомый поворот заканчивается ударом в бок – чем-то тяжёлым, мягким, быстрым, живым.

Всё-таки у Давида ап Ллиувеллина слишком большой дом: ни стражи, ни слуг не хватает, чтобы призвать девочку-подростка вести себя прилично. Теперь, сколько ни отряхивайся, верхнее платье не станет свежим.

– Я опаздываю и тороплюсь, – сообщил живой снаряд, словно это всё объясняло и извиняло.

Эта про стряхнуть пыль и не думала. Как встала на ноги – рванула дальше.

– Стой! Куда⁈

Разве ухватишь за рукав ветер? Разве всадники Диведа не могут его догнать?

Увы, в переходах «Головы Грифона» случилась обычная для ипподрома интрига, когда тяжёлая колесница соревнуется с лёгкой. Наглая чернявая девчонка отлично набирает ход с места, в ней полно детской резвости, но ноги у неё короче, да и не учил её с отрочества суровый отец, на фоне которого самый суровый из кампидокторов легиона – ласковая нянюшка. Ноги у Вивиан длинней, дыхание сильней, казалось бы – десяток шагов по прямой, и орлица схватит галку! Только где их взять, прямые-то? А вот в повороты всадница вписывается хуже.

Слуги, стражники, важные люди – всем пришлось раздаваться в стороны и вжиматься в стены. Вслед летели слова, злые и не слишком. Кто собирался жаловаться Давиду. Кто – родителям. Кто просто не слишком грубо ругал дурами, кобылами и оторвами. Кто желал споткнуться. А кто-то, отшатнувшись, попросту качал головой:

– Расшибутся!

Верно, после одного из поворотов синяк на плече у Вивиан точно будет.

И когда, наконец, тяжкая лапа львицы всё-таки впилась в плечо добычи…

Распахнулась последняя дверь, и навстречу явилась она – огромноглазая, звероухая, с чуть укрощённым пожаром на голове. Флавия Немайн – не обознаешься.

Конечно, мелкая успела выпалить свою правду первой.

– Я от деда! А меня…

Вивиана поклонилась.

– Меня прислал король.

Сида шагнула назад. Уши чуть повернулись – одно чуть вниз, к черноволосой, другое вверх – ко всаднице. Она улыбнулась.

– Дамы, меня делить не стоит: если даже разорвать пополам, двух сид не получится всё равно.

Вивиана Деция слышала про рубиновую камею на пальце сиды, но только увидев кровавую каплю, осознала – изрядно поднадоевший, мудрый, ненаглядный и недоступный Клотен стал от неё ещё на одну бесконечность дальше.

С другой стороны… Она хотя бы могла вообразить лицо Кейндрих инген Риваллон, когда та поймёт, что у неё появилась новая соперница. Настоящая.

* * *

Стоит включить в свои планы других людей, как они идут кувырком. Не планы, нет. Что-что, а учитывать человеческий фактор Жрица умела. Немайн же после разговора с Давидом ощущала себя космическим кораблём, выбравшимся из гравитационной ямы: летишь, только что в звёзды не врезываясь, ни тебе сопротивления атмосферы, ни тебе поводка притяжения центральной массы, и даже опоры живому телу не нужно. Вместо неё – полные баки реактивной массы, и ты уже на полпути куда угодно. Теперь каждый шаг будет уменьшать её свободу, пока не поставит на жёсткие рельсы избранной траектории. Потому он, каждый шаг, должен быть выверен и сделан вовремя.

Например, нужно позволить коллегии вигилов приготовиться к встрече – собраться, хотя бы. Немайн им не начальница, а только возможная патронесса, и ей совсем не нужно проверять готовность стражников и пожарных. Им положено просто посмотреть друг на друга, проверить, сможет ли она ужиться с такими вот людьми. Маленькими, но организованными. Коллегия означает, что входящие в неё люди содержат собственную штаб-квартиру – то есть гостиницу, столовую и кассу взаимопомощи. Ещё коллегиатам нужно, чтобы их шествие по улицам в дни праздников внушало гордость простым горожанам и опаску большим людям. Обидеть маленького человека – легко. Обидеть маленького человека из солидной коллегии – чревато. Особенно, если в числе коллегиатов – вигилы, разом полицейские и пожарные. Эти сами кого хочешь обидят, ну или устроят пирушку в час, когда будет гореть дом их обидчика. И ему ещё повезёт, если он не будет вопить изнутри!

Другое дело – экипаж. У них из-за отсутствия силы тяжести прилила кровь к голове, их вестибулярный аппарат не может понять где верх, где низ, возникает чувство оторванности от земли и затерянности в бесконечности или эйфория от безграничной свободы и ощущение сопричастности всему миру…

Вот стоят две девицы, одна догнала другую, но та, что на голову ниже и лет на десять младше, совершенно не собирается сдаваться. Даже смотрит – на сиду, не на поймавшую. Сверлит в упор двумя серебряными кружочками с живой искрой. Ангарат, дочь присяжного аргентария и магистра оружейников.

Вторая – незнакомка. Собрана, глядит исподлобья – сверху вниз это надо ещё исхитриться! – но чуточку вбок. Левой руки не видно, а Немайн уже так привыкла к подсказкам!

Они снова начинают говорить, и снова хором. Хотя их историю можно прочитать по их одежде, дыханию и жару, который, если его не смыть, через считанные часы превратится в запах.

– Вы должны меня сопровождать. – констатировала Немайн и резко спросила: – В таком виде?

Потом начала громко жаловаться на слуг, которых в огромном доме не сыскать днём с огнём, впрочем, не столько из их нерадивости, сколько из огромности особняка… Все нашлись, а давешняя служанка с печаткой, извиняясь, заметила, что вполне достаточно громко обозначить потребность в услугах – если почётная гостья дома, конечно, не испытывает всамделишного недовольства.

– Я всего лишь хочу привести в порядок… – Немайн скосилась на двоих бегуний. Пусть временно, да своих. – Нас.

Так они и познакомились с ванной в «Голове Грифона» – скорее с небольшим бассейном, высеченным из египетского порфира. Отчего-то вспомнилось, что в похожей ванне похоронили остготского короля Теодориха, тогдашнего владыку Рима – пару самых приближённых римлян он казнил, а остальные дружно промолчали, когда готы решили, что монументальное сооружение – это королевский саркофаг. Но сначала… Да, сначала Немайн бодро перешагнула порог, вступила на узорчатые набортные плиты, чуть сощурилась на широченные окна, на потолок, из которого, сквозь тяжёлые переплёты, падали колонны солнечного света. Повернула голову на шум журчащей воды, сбегающей по ступенькам небольшого фонтана. Довернула ухо на похвальбу старшей спутницы:

– Тут хорошо… Я тут как-то отмокала после патруля…

Потом по ушам резанул чаячий крик, глаза выхватили в окне – мачты, палубы, борта, лебёдки, крюки, тюки, людей, исходящих потом в летней дневной работе, бочки, шершавые доски пристаней, камень набережной и слипов, по которым на берег втаскивали корабли поменьше.

Сердце сдавило тоской. Хотелось бежать – самой, подальше, и, наоборот, кого-то срочно спасать, вытаскивать, забирать с этой высоты над суетой… Времени вдруг стало недостаточно, даже эльфийских столетий. Особенно эльфийских столетий!

Во рту пересохло – не от вранья, но слова выдавились не легче.

– Это… Можно закрыть? – она повела рукой в сторону окна.

– Далеко же! От предместья нас закрывает первый этаж, а из порта ничего не разглядеть, – заявила старшая.

– Далеко… – протянула сида в ответ, после чего подробно описала одного из портовых грузчиков, молодого человека с обнажённым торсом, блестящим подсушенным обильным потом, плечистого, жилистого, с играющими от работы мышцами, с весёлой ухмылкой, которую тяжёлый труд не превратил пока ни в унылую мину, ни в злой оскал.

– Далеко… – повторила сида. – Для того чтобы пересчитать родинки и волоски на теле.

Зато натянуть верёвку и завесить половину окна простынями – быстро.

* * *

Сброшенную одежду утащили служанки – её следовало выколотить горячими железными прутьями. Вивиана краем глаза поглядывала на сиду – ничего у неё под платьем особенного не обнаружилось, кроме нечеловеческой красоты. Длинная выразительная шея, не спрятанная в нескольких слоях одежды, грациозный стан, невозможная белизна кожи, аккуратная грудь, которая не будет слишком топорщить одежду, разрушать пошлой телесностью образ подобия Божия… Художники так рисуют, на картинах и фресках, и то не всегда, а когда пытаются показать величие души – у святых, императоров или заказчиков, которым желают польстить! А у сиды всё своё. Оставалось расправить желающие опуститься плечи, задрать подбородок повыше да лезть отмокать.

Потому два завидущих взгляда Вивиана почуяла спиной – или, скорее, полтора. Мелкая дочь главного оружейника, кажется, ещё не решила, какой ей хотелось бы быть. Надмирным образом, который можно – хорошенько задрапировав! – поставить в церкви и молиться, или совершенно земной воительницей, не больно и красивой – но, безусловно, взрослой. Со всем, что требуется мужчинам не для платонического обожания.

Вивиана прикинула, что сказал бы по этому поводу Защитник. Получилось что-то вроде: «Женщины редко видят красоту в зеркале или водной глади, чаще в соседке, знакомой, сестре. Ненавидят, не понимая, что отвергают прежде всего собственный образ. В этом трудность – женщин приходится учить любить себя, не маленькое „я“ внутри, спрятанное за тыльной стороной глаз, а всю себя, целиком, от нервной складки на лбу до ногтей пальцев ног. Ты знаешь, что многие недовольны пальцами ног?»

Говорить всё это командир должен был со спокойным и чуть озабоченным лицом, словно обсуждая неурожай ячменя в западных пределах…

Вивиана попробовала было с таким же спокойным и деловитым лицом доложить великолепной, кто она и зачем прислана.

– Стоп, – сказала сида. – Не тянись. Я сторонница порядка и субординации, но не в ванне же! В старые времена, говорят, императоры мылись в банях рядом с рабами и беседовали, как с равными…

В старые времена, если верить книге, которая есть у отца, императоры наряжались рабами и шастали по старому, первому Риму с дубьём, грабили прохожих, лупцевали вигилов, а добычу продавали прямо во дворце. Да, ещё отправляли христиан ко львам. В менее давние времена за один взгляд на священное тело императора могли и голову снести.

Увы, в полном согласии с трудами Платона и Аристотеля, объявление демократии немедля привело к падению нравов – в масштабах большой порфировой ванны. Ангарат, оса несносная, немедленно принялась жужжать, жалить…

– Вивиан, а пока ты отмокала после патруля, тебя хорошо рассмотрели морские сиды? Ну, кроме родинок и волосков на теле?

…и булькать.

Ухватиться правой рукой за чёрную гриву да макнуть поглубже оказалось недолго. Не отпуская, приподнять, дать вдохнуть. Спросить:

– Будешь про меня гадости говорить?

Не услышав ответа, Вивиан окунула мелкую обидчицу снова… Так заканчивается демократия.

Тут опора – гладкая, мокрая, скользкая – рванулась из под ног вбок, по левой руке что-то слегка стукнуло – так, что пальцы разжались, и Вивиана сама погрузилась в воду с головой. Вынырнув, увидела напротив очень сердитые совиные глазищи.

– Не сметь. Трогать. Ребёнка. – отрезала сида. – Учить нужно. Наказывать можно. Бить и топить – нельзя.

Так в ванне закончился период военно-аристократического правления.

Сида развернулась к мелкой.

– Теперь ты. Желаешь после ванны отправиться к отцу, объяснять, что для его задания ты не подходишь, потому что слишком маленькая?

– Нет!

Вивиана кивнула. Ангарат – гордячка.

– Тогда сейчас сама вымоешь свой грязный рот мылом. И всё, будем считать, очистилась. Так, что ещё… Вивиана, не прикусывай губу. Наша ядовитая девчонка – несносная, но хорошая. Почему? Потому, что вывалила тебе все гадости в лоб раньше, чем они расползлись бы по городу. Думаешь, у стен мыльни нет ушей? Ангарат сейчас фыркает пузырями и полощет рот не потому, что сказала тебе неприятное, а потому, что постаралась сделать это побольней. А теперь слушай: сидов-мужчин в порту наверняка не было, а если и были, то…

Немайн осеклась. Вивиан аж поёжилась – настолько цепким и сосредоточенным стал её взгляд. Сейчас её разглядывали в упор, каждый маленький кусочек отдельно и подробно, без торопливый мазков и мечтаний вроде: «а вот бы и мне»… Её изучали, как ценитель – статую на городской площади, разве кругом не обошли.

– Дева-всадница, роста не чрезмерного, но такого, чтобы любой богатырь мог быть уверен в том, что его бок будет надёжно прикрыт – а надо, будет с кем встать спиной к спине. Изящно очерченные цепкие стопы, стройные голени лучшей бегуньи, крепкие бёдра, обещающие надежду на рождение здоровых детей, гибкий и подтянутый живот, который можно охватить, не пробивая в поясе лишние дырки. Грудь, которая есть, а не как у некоторых… – тут сида показала большим пальцем на свою. Рядом печально то ли фыркнула, то ли всхлипнула Ангарат. – А ещё – твоё лицо. Не кукольное, да, зато им вполне можно любоваться и издали, пушистые ресницы, волосы светлее чёрных. Серо-зеленоватые глаза, не ведьминские изумрудные, не мои, слишком холодные, да ещё совиные… У тебя – домашние. Это должны ценить не только мужчины холмов. Так что… Вот итог: мужчины поистине насладились бы таким зрелищем, но не подали бы вида и никому о нём не рассказали бы, а сохранили воспоминание в сердце, как драгоценность. Сиды-мальчишки… а у них бы сразу уши наружу вылезли, сквозь любую маскировку! У девчонок, кстати, тоже, от ревности. Об ушастых моряках судачило бы полгорода, так? Были такие слухи, нет?

– Нет…

– Значит, и не было никого.

Повернулась, погладила по мокрой голове маленькую сероглазку.

– Учись завидовать по-белому. Тем более, ты-то ещё растёшь. У тебя всё ещё будет…

Ангарат задумалась. Внимательно рассмотрела, как Августина вытряхивает из ушей мыльную воду – последствие недавних маканий. Сида совершенно не по-человечески быстро крутила головой и так же стремительно дёргала ушами, отчего с их кончиков слетали тяжёлые, но быстрые капли.

Вивиана мудро прикрыла глаза рукой – а вот внучка аргентария получила-таки мыльной воды в глаз и недовольно зашипела, протирая его кулачком. Правильно было промыть чистой водой из ковшика, но так было жалостней.

Августина бросилась помогать – и немедленно услышала:

– Уши.

– Что уши? – Августина остановилась.

– Можно, я уши твои потрогаю? Дёргать или мять не буду, правда-правда!

* * *

Врать сиды не могут, но, слава Богу, что в латыни, что в местном есть сослагательное наклонение. Даже сейчас серо-зелёные глаза Вивианы недоверчиво прищурены. Скажи ей, что никаких холмовых мужиков не то, что в крохотном Диведе – на всей планете нет, а появятся ли – зависит от шагающей рядышком ушастой-глазастой – не поверит же!

Когда в прогулке по предместью и городу к ушам, не различающим тонкости уличного шума, и к глазам, зорким лишь к тому, на что их доведётся довести, прибавляется скороговорка сероглазой дочери Лорна и раздумчивые замечания лучницы-всадницы, замечать получается гораздо больше – но именно то, что считают примечательным сопровождающие.

Слушая непрерывный щебет Ангарат, стоит помнить, что она – даже по местным меркам ещё ребёнок, и ни ей, ни при ней о многом говорить просто не положено – а о многом сиде не говорят просто потому, что и так ведь всем понятно.

Вот молодая дама, статью смахивающая на Вивиану, разве пониже, и разряженная куда ярче, быстрым шагом догоняет мужчину – и хлоп его ладонью меж лопаток. Тот обернулся, ни говоря ни слова, отвёл-поднял полу военного плаща – тут в них все ходят! – словно пригласил: заныривай! Дальше по улице вместо двух разных людей продолжила гулять уже парочка, одно существо с двумя головами и четырьмя ногами, скреплённая неокрашенной шерстью, переплетёнными руками – а чем ещё?

Жена догнала мужа? Невеста встретилась с женихом? Сестра с братом? Может, такое позволительно добрым знакомым или давним любовникам, которые не скрываются? Малознакомым людям, которые решили скоротать ночку вместе – без обязательств и претензий?

Исключить Немайн могла только продажную любовь и рабство: у женщины не было печати, зато на поясе висел настоящий старинный легионерский кинжал-пугио, антикварный даже по нынешним временам. Мужчина мог похвастать железной печаткой. Римский гражданин, хотя и не всадник, и гордится этим больше, чем деньгами – или небогат.

Глаза выхватывали сцену за сценой, картину за картиной. Вот типичная сказочная ведьма в войлочной шляпе с широкими полями – разве не остроконечной, пристроила плетёную корзинку со всякой всячиной у ног ярко раскрашенной статуи воина с оружием слишком старинным, чтобы сойти за святого Георгия, и слишком римским чтобы изображать Давида или Самсона, да ещё и сложившего руку в ораторском жесте…

Она достаточно долго задержала взгляд на статуе, чтобы его проследили и сделали выводы. Собственные. Ну, правда, не может же такого быть, чтобы существо с рубиновой камеей на пальце удивлялось статуе Марка Аврелия?

– Верно, – сказала Вивиана. – К вигилам же идём! Все всё понимают, в Африке и с босой головой до замужества можно бегать, и лента в косе за покрывало сойдёт, и шнурок в хвосте за сетку для волос. Но если соблюсти наш обычай, вигилы оценят. Точно оценят.

– Точно, – согласилась Ангарат.

– А дом Шеймуса рядом. Через двор.

Немайн подхватили с двух сторон и повлекли к проходу между домами, совсем не по-средневековому широкому. Город знал чуму и пожары, как и то, что узость улочек не спасает от ворвавшегося врага – только правильно построенные баррикады и доблесть защитников. Мелькнула белёная стена – и вот перед глазами два сомкнувшихся внутренних сада, отцвётшие уже яблони пожимали друг другу ветви через низкий забор. Сиде вспомнилась старинная судебная сказка о тяжбе за плоды с ветвей, висящих над чужой землёй. В Моридуне, очевидно, есть обычай, позволяющий соседям жить в мире. Интересно, какой?

– То, что продают в лавках на Торговой – для иноземцев. Форум – для всех, кому некогда или лень побегать по улицам, – объяснила Вивиана. – Сама туда хожу иногда, всё рядом, но за это надо платить. А у Шеймуса ты купишь только шляпы и покрывала, зато дешевле – и то, чего на его лотке на форуме не бывает.

Ангарат сморщила носик.

– Почему его не выгнали в предместье? – спросила. – Шляпники же воняют! Почти как кожевники!

Немайн и Вивиана переглянулись. Пока ребёнок, да. Как жить-то будет, когда это «пока» пройдёт?

– У него тут только дом, – объяснила Вивиана. – Мастерская, как положено, в предместье. Шеймус промолчит, если услышит чего про вонючих, что кожевники, шляпников от покупательницы, особенно от маленькой девочки, но накинуть к цене десяток фоллов, а то и денарий, не забудет.

Ангарат снова скривилась. Ну, хоть язвить не стала.

Немайн сняла с пояса мешочек, запечатанный ещё дедом сероглазой. Не удержалась, подбросила в руке – было очень приятно ощущать понимание траектории движения подброшенного снаряда, точно чувствовать, куда он прилетит, когда опустится в точно подставленную ладонь…

– Одна номисма фоллами, – сказала. – Этого хоть на что-то хватит?

Мнения сопровождающих разошлись.

– Можно полностью, и прилично, одеться, – это Вивиана.

– На твой уровень, великолепная… Покрывальце сыщем, – Ангарат. – Кстати, Шеймус твой – он как, греческий закон о запрете вывоза узорнотканого шёлка из империи чтит?

Она-то не просто видела шелковую нижнюю рубашку, и серое платье, и ткань рясы – довольно профессионально оценила, и в отличие от служилой всадницы, отмерила не по себе, а по наряду холмовой.

* * *

Шляпник был в мастерской, его супруга – в лавке, старший сын-вигил, убежал в коллегию встречать ужасную и интересную то ли сиду, то ли константинопольскую аристократку… Младший ему слегка завидовал, но надо же кому-то и за домом присмотреть, да если явится кто из правильных людей, продать достойный товар за достойную цену. Правильные же с точки зрения Кермита ап Шеймуса – те, с кем ему жить в одном городе, и кто не поленится и не побрезгует явиться за хорошим товаром к семейству шляпников на дом. Со своим родителем Кермит решительно расходился только в определении «один город» – Шеймус отказывался считать предместье чем-то, кроме скопища вонючих времянок или огородов, местом, где горожанину не зазорно трудиться, но жить без канализации, водопровода и защиты городских стен, чтобы, случись что, голым, босым и без крыши над головой просить укрытия у настоящих граждан… Такое старик понимать отказывался, и прямо говорил, что собачья конура внутри священных стен – достойней, чем дворец снаружи. Кермит не то, чтобы был совсем не согласен, просто считал, что жить друг у друга на головах – тоже ведь не дело, и если кто готов опроститься ради того, чтобы остальные вздохнули свободней – так тому и быть.