Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Глава 2
ДИСПУТ. МАНСИО

Он пока лишь затеивал спор, спор,

Неуверенно и не спеша, не спеша.

Словно капельки пота из пор, из пор,

Из-под кожи сочилась душа, душа.

Владимир Высоцкий

Anno 1399 ab Urbe condita. Июнь.

Моридун и его предместья.

Предместье замерло не сразу. Какие там уши и глаза у проезжающей в колеснице девицы – кому интересно? Вот кого это подвозит Кейр, и не повернулось ли чего в его сердечных делах – это да, это было интересно многим. Были те, кто резко выдохнул – подчас с солёным словцом или присвистом, были те, кто забыл, как дышать. Кто-то ронял вещи, кто – поминал святых, кто закрывал ладошкой распахнутый рот. Вот мальчишка-посыльный врезался в прохожего, и из его корзины выплеснулся на камни узел из шевелящихся серых угрей… Вот в гончарной лавке, совмещённой с мастерской, у подмастерья дёрнулась рука, и послушная глина немедленно преобразилась из кувшина с широким горлышком то ли в неглубокий тазик, то ли в глубокую тарелку.

Тут и сыграла роль местная любознательность.

В иных городах люди глядят прямо перед собой, а жизнь вокруг отметают, точно пыль по углам. От этой жизни не зависит ничего: важные люди живут за глухими стенами, а то и в загородных поместьях. Тогда гражданину остаётся шагать между церковью и домом покровителя, который даже не сам большой человек, а кто-то из его прихлебателей. Настоящий сенатор поздней империи мог даже столицу не самой бедной провинции купить – или продать, а на выручку взять пару городов попроще. Такова судьба римского города, в котором окончательно победили деньги.

В городах, где сохранилась мелкая знать, зависящая от государства, а не соперничающая с ним, граждане живей. Там, как в старые времена, у малых людей и общин не хозяева, а благодетели. Даже император! Именно здесь по улицам скользят созерцатели, получающие от уличных сцен удовольствие не меньшее, чем от самого изысканного пира. Знатоки рода человеческого, ценители архитектуры, знающие, куда, когда и как смотреть. Они всегда достаточно близко, чтобы видеть и слышать, и всегда слишком далеко, чтобы вмешаться. Такова судьба римского города, в котором победила бюрократия.

На юге провинции Валентия, к которой и относятся побывавший Кер-Мирддином Моридун, Вента Силуров и Город Легиона, богатых латифундий всегда было немного, а императорские чиновники неохотно отправлялись в холодную заморскую провинцию, граничащую с ледяной областью Туле и набитой морскими разбойниками Гибернией.

Вот и города вышли совсем иного норова.

Моридун начинал жизнь в качестве поселения при лагере легиона, и остался таким же деловитым и внимательным: кто не таков, того быстро чем-нибудь займут, да проследят, чтобы не увильнул. Моридунец что солдат: должен быть занят, иначе натворит такого… Здесь каждый всё знает, все на виду: от уличного подметалы до Защитника, тут за чужими спинами не спрячешься. Впрочем, «осмотреться по сторонам» здесь тоже считается занятием. Любой случай несёт возможность! Даже отлетевшее у ломовой телеги колесо. А уж поймавший крупную форель рыбак, чужеземный корабль с необычными парусами или не сумевшие разъехаться тележки продавцов копчёной скумбрии и горохового супа – и подавно. Здесь живут люди, готовые не только снять ради соседа последнюю рубаху и рискнуть головой, но и беззастенчиво до наглости потребовать потом награды за подвиг. Это здесь отобранные у богачей поместья не порезали на мелкие участки, а назначили управляющих – вроде Кейра! – и делят прибыль, вместо того, чтобы голодать на скудных полосках, которые по отдельности, вот шутка, могут прокормить в семь раз меньшее население, чем взятые вместе. Здесь сами решают, сколько монет оторвать от семей на городские нужды. Здесь Защитник лается с советом, и если кто зарывается – граждане суматошно бегают по улицам, запирают лавки, а служители божьи, что потеряли божий страх, разом покидают страну. Из соображения сохранения здоровья, не иначе.

Таков город, населённый ветеранами. Здесь каждый, сам того не замечая, шагает в ногу с невидимым строем.

Вот именно по восточному предместью такого города бодро и целеустремлённо шагало волшебное существо: треугольные уши подрагивали, ловя непривычные звуки, подошвы размеренно стучали по брусчатке, волосы развевались боевым стягом. Вслед сиде пялились распахнутые глаза, выворачивались шеи. Любые дела, что можно отложить, шли побоку. Бросай всё, ступай следом! Иногда – потратив мгновение-другое, чтобы привести себя в приличный вид или прихватить оружие. Без кинжала моридунцу, что без туники.

Заодно можно и обсудить видение с другими любопытствующими.

– Уши-то, уши… Ух как она ими может!

– Только с пращой?

– Неа, под сумкой для пуль что-то мелкое. И такой рукояти я прежде не видал…

– А сапоги?

– Всё равно одноцветное платье – больно уныло.

– Лорика хамата, амуниция подогнана в тютельку, плащ под мешком сложен дельно. Но – всё необмятое!

– За такие волосы убить можно…

Вот и восточные ворота. Над ними среди местного камня красуется мраморная плита с выпуклыми буквами: VICTORIBUS LEGIONIBUS ROMANIS. Вот что-что, а помпезность римляне любили. Ворота – гордость города. В них могли бы разъехаться две большие колесницы, но это не двойная арка – а одна, огромная, точно через дорогу мост перекинули. Над ней сурово смотрят вниз бойницы надвратных башенок. Фэйри восхищённо покрутила головой. Верно, первый раз в таком большом городе! Левое ухо дёрнулось, точно пчелу отогнала. Решительно подошла к стражнику. Что-то спросила. Тот обалдело кивнул, махнул рукой вдоль самой широкой улицы города.

Там, вдалеке – форум.

Что деве холмов нужно на форуме? День обычный, там просто рынок.

Дома вдоль главной улицы стояли, как шеренга ветеранов – небогатые, но крепкие. Старики, что, сидя в двойных креслах у порогов собственных домов, наслаждались тёплой погодой, уже пялились на пришелицу, да негромко обсуждали редкое явление.

Что именно сиды, знали уже все.

Какой-то идиот истошно выкрикнул с крыши входного портика: «Сида на форуме!», и торговцы с покупателями замерли, будто окаменели. Не все. Один из ветеранов в поношенном, не по погоде тёплом сагуме поднял бровь и скептически заметил:

– Дожили. Перед холмовой девчонкой строятся скорей, чем перед префектом легиона…

* * *

Луций Нератий выслушал торопливый доклад брата Марка. Как же не хватало привычного викария! Увы, своего заместителя глава миссии престола Святого Петра в Диведе, Валентии и всей Британии отослал в Рим – с добрыми вестями и за новой верительной грамотой. Что поделать, в предыдущей умники из папской канцелярии написали, что приор Нератий есть глава миссии в Дивед и весь Валлис. Показывать местному королю кусок телячьей кожи, на которой его землю назвали вражеской кличкой, Луций не стал, ума хватило. Спасибо, заранее показал переводчику-бретонцу. Тот сперва проржался – и с его тяжёлым подбородком и длинным лицом был особенно похож на коня. Потом объяснил, в чём дело. Добавил:

– Много же у тебя, святой отец, врагов в высоких местах.

Друзья, и не по счастью, а по трудам неустанным, тоже есть. К ним и пришлось направить лучшего соработника, а пока он не вернётся обходиться… ну, кем есть. Брат Марк, например, вовсе неплох – как диакон. В вере твёрд, к ересям нетерпим, голос – пусть не труба иерихонская, но пламя свечей колеблет и паству пробирает до печёнок. Для миссии к простоватым варварам – прекрасно, только местные ничуть не глупей италийцев или греков. Правда, хитринка у них какая-то своя. Они сами бы сказали: малость вывернутая.

Вот и доказательство: в город явилось «волшебное существо», то есть нечистая сила. Не прокралось в тайне, не завелось, как мыши в пыли, но торжественно вступило через восточные ворота, только что не под медные трубы. Понятно, что это, скорее всего, мошенничество, и Луцию не придётся совершать подвигов духовной борьбы, а всего-то разоблачить устроивших «явление» нечестивцев.

Мысль о том, что от него может потребоваться действительный подвиг в противостоянии дьяволу, Луций от себя старательно гнал.

Возможный будущий примас Диведа, Валентии и всей Британии встал, поправил одеяние. Оглядел своих людей. Вся миссия сбежалась на новость. Беспокойные лица, уверенные, предвкушающие. Не было только безразличных. Хорошо!

– Пойдём, – сказал. – Посмотрим, кому там лавры Симона Волхва покоя не дают.

Врата храма отворились без намёка на скрип: да, петли этим утром хорошо промазали топлёным салом, а то пели громче колоколов. Под ноги лёг камень лестницы, за сотни лет истёртый ногами многих тысяч христиан… Здесь ли слуге божию бояться нечистого?

Первый взгляд на «явление» ответа не принёс. Так называемую «сиду» взгляд нашёл сразу: копна неприбранных волос цвета запёкшейся крови, сквозь неё наконечником копья торчит острый, собранный как бы щёпотью кусок плоти… шевелящийся. К горлу подкатил комок. Как, как это можно подделать?

Скрытый страх сбылся. Луций замешкался. Чуть-чуть. Мгновение. Меньше мгновения – и события покатились без его участия. Брат Марк оказался, как всегда, быстр на суждение и силён голосом.

– Стой! Стой, блудница вавилонская!

Чудовище продолжало свой путь по форуму, не затормозив и не оглянувшись, разве шаги стали чуть чётче. Вот уже и ушей за распущенными волосами не видно, словно и правда непристойная девка по рынку шляется. Вот люди вокруг неё хлынули в стороны, как волны от брошенного в воду камня. Кто и пригнулся. А кто – и пальцем в ухе принялся ковырять.

– Стой, демоница ушастая!

Голосом брата Марка можно было гвозди забивать – и демоница, правда, встала. Повернулась. Теперь уши стали видны очень хорошо – острые треугольники, торчащие вбок. Звериные? Но у кого из зверей уши лысые? И всё-таки это, наверное, возможно создать человеку – не клеить, не красить, но резать и сшивать живую плоть, делать из творения Божия уродство. Зато глаза… Серые блюдца с чуть красноватой усталой каёмкой. За ними оказалось легко рассмотреть ум, волю, злость, решимость. Душу? А есть ли у «явления» душа?

Зверям – не положена.

– Ты мне?

А латынь зверям положена? Зверям с прищуренными глазищами и ушами, прижатыми перед атакой.

Брат Марк открыл было рот снова, но вместо рёва иерихонского издал лишь тонкий, чуть удивлённый писк: переводчик-бретонец ловко и метко ткнул его локтем под ребро, выбил воздух из лёгких. Может, был прав. Луций почувствовал, наконец, настроение толпы. Люди стоят стеной, но они здесь, чтобы развлечься, а не помочь триумфу истинной веры. Они просто смотрят, словно в театре или на ипподроме. Любопытствуют: подерутся ли чужаки, и если да – кто победит? Наверное, так было при Константине Великом, когда христиан уже не приговаривали «ко льву», но и не позволяли им раздавить языческую гадину.

– Не злые, – шепнул бретонец на ухо Луцию. Так же быстро уточнил. – Не все.

Кто – не злые? Те, кто чуть не шипит?

– Он – тебе, – сказал Луций неведомому существу. – Брат наш… поторопился.

Оно… нет, она – чуть потопталась. Поправила правый рукав. Уши чуть приподнялись.

– Будет ли торопливый извиняться за то, что назвал деву шлюхой, христианку – язычницей, человека – демоном?

Выговаривала не торопясь, внятно. Вот переводчик дул в уши захлёбывающейся, едва разборчивой скороговоркой:

– Обидчивы. Честны. Горды. Жестоки. Упрямы…

Казалось, названная сидой тоже слушает громкий шёпот – навела уши, точно стрелу ручной баллисты – по горизонту – головой, вверх-вниз – довернула раструбы.

Бретонец заметил, улыбнулся, продолжил медленней и громче:

– Красивы. Влюбчивы. Верны. Вороваты.

Даже руками чуть развёл. Как бы извинился за то, что пересказал обидное, но известное.

– Храбры! – крикнул из первых рядов толпы какой-то мальчишка и ввинтился внутрь – не сыщешь. Крикнул на местном, и бретонец перевёл для миссии.

– Шкодливы, – торговец за одним из прилавков ухмыльнулся.

– Хитры! – выкрикнули из задних рядов.

– Простоваты! – возразили оттуда же, но с другой стороны форума.

– Жадины!

– Нет, транжиры!

– Справедливы!

– Взбалмошны!

Ушастая-глазастая подвела итог:

– Люди.

На местном сказала. Бретонец перевёл.

– С такими буркалами? – спросил брат Марк. Латынь у него, вне службы, та ещё.

Подозреваемая в волшебности кивнула.

– Именно с такими!

– А крестик чего надела? – спросили сзади.

– Крещена, – откликнулась как бы сида. – А ты?

– Так я не сид.

– Так я человек.

– А молитву Господню прочтёшь?

– Запросто!

Ушастая вернулась к латыни, прочла Pater Noster.

Только после этого Луций вдруг вспомнил об учении блаженного Августина. Доводилось читывать в папской библиотеке.

«Но какой бы и где бы ни родился человек, то есть животное разумное и смертное, то, какой бы ни имел он непривычный для наших чувств телесный вид, цвет, движение…» – особенно покручивание ушами! – «… голос, или как бы ни отличался силой, или какой-либо частью тела…» – особенно глазищами почти без белков! – «… или каким бы то ни было свойством природы, никто из верующих не усомнится, что он ведёт начало своё от того одного первосозданного человека».

У Августина много мудрого… и спорного, но как же успокоило одно воспоминание о его словах!

Просто ещё один народ… Просто ещё много апостольских трудов. Луций оглянулся, чтобы увидеть, что переводчик аж кулаки сжал и зажмурился, словно миссия повисла на волоске, а он боится подать совет, который услышит… кто? Ушастая дева? Толпа?

Глава римской миссии глянул на тёмные от сырости ступеньки храма. Присесть – так потом спина будет болеть. Остаться стоять, значило говорить с необычной девицей сверху вниз. Переводчик же описывал её народ: «обидчивы, горды, упрямы». С другой стороны… Проклятая спина…

Спина коренного римлянина, пусть и плебея, приора монастыря близ Вечного Города, личного знакомого Папы Римского Теодора, решительно отказывалась страдать из-за какой-то варварки. Страх, что он испытал из-за её глаз и ушей? Какой страх? Вот брата Марка можно заставить повиниться, но и то если…

– Брат Марк согласится принести извинения сестре во Христе, но не еретичке, – сказал Луций твёрдо. – Изложи свой символ веры.

Та, вместо того, чтобы дёрнуть ухом, вздохнула. Скинула с плеч ношу – и точно стала на полголовы выше. Повернулась спиной к храму, заодно и ко клирикам на его ступенях. Уши, впрочем, выкрутила назад, сколько смогла. Смотрелось некрасиво, но не столько уродливо, сколько забавно.

– Римляне, – сказала толпе, – граждане. Слушайте, и не говорите, что не слышали, и не допустите, чтобы меня, Немайн…

Толпа ахнула и шарахнулась в стороны.

– Нет! Нет, не ту самую! – крикнула ушастая. – А именно меня – чтобы не оболгали. Я христианка, и верю я так…

Она снова говорила размеренно, чётко – на языке, похожем на местный, но всё-таки другом.

– Ирландский, – сообщил бретонец. Сначала он действительно бормотал перевод, потом, верно, тоже повторял наизусть, только на латыни, знакомые слова никео-константинопольского символа веры.

Наверное, всё на этом бы и закончилось, если бы нежелание извиниться перед очередной туземкой не охватило и брата Марка.

– Ты не сказала, сколько природ во Христе исповедуешь! – прогудел он.

Рыжая даже не развернулась. Так и осталась – лицом к народу.

– Вот так, граждане. – сказала. – Пива не налили, куска хлеба не дали, присесть с дорожки и то не предложили. Только много вопросов на ногах, да на холодных мокрых камнях под подошвами. Я отвечу и на этот, только потом сама задам один. Честно будет?

Люди согласно заворчали в ответ – не им же отвечать! Пусть эти пришлые попы выкручиваются. Хорошо, халкидонский символ веры не такой и короткий. Люди должны чуть соскучиться, чуть остыть, а Луций – хоть немного продумать, как быстро снять конфликт.

Увы – для констатации веры в две совершенные природы Христа, божественную и человеческую, ушастой понадобилось полдюжины слов.

– А теперь мой вопрос, граждане! – её голос зазвенел набатом. – Когда крещёные посланцами римского архиепископа саксы или англы пойдут войной на Дивед или наших братьев в Гвенте – за кого будут молиться ЭТИ?

Ткнула за спину кулачком с оттопыренным большим пальцем. Правая рука ухватила мешок за лямки, тут сиду чуть повело вбок от тяжести, но наново впрягаться в свою сбрую она не стала – так, словно потрёпанный бурей корабль, ушла с креном в сторону тяжеловесной старинной базилики – местного городского управления.

* * *

Данхэм ап Моркан услыхал новости, когда отсиживал в конторе обязательные часы: в неуклюжем официальном одеянии на константинопольский манер, зато при перстне-печати. Сейчас, до ярмарки, менялы были не то, что не нужны – хватало частных, уличных. По мелочам городского присяжного аргентария не дёргали, заглянуть в его выгородку в апсиде базилики считалось приличным при сделках ценой хотя бы в фунт серебра. Таких и до разгара торгов случалось немного. Чтобы «досточтимый муж» – таково титулование главы коллегии оружейников – не заскучал, его обязали учить ремеслу аргентария детей тех коллег, которые этого пожелают. Пожелали двое, да удалось уломать собственную внучку. Единственный мальчишка то ли скучной науки не вынес, то ли приятели задразнили из-за учёбы в девчоночьей компании… Уговорил родителей его забрать – иначе, мол, сбежит в Гвент, примет на руку воинскую татуировку и вернётся не раньше, чем выслужит право носить золотое всадническое кольцо. Девочки – бывшие подруги – сперва глядели друг на друга волчицами. Потом одна, вернувшись в отчий дом, сняла со стены образ Господень и бухнулась на колени. Не ревела, с сухими глазами умоляла не отдавать её душу диаволу, заставляя заниматься опасным ремеслом, ибо слаба и податлива к голосу злата. Непременно начнёт обсчитывать, брать лихву и попадёт в ад, на муки и скрежет зубовный.

Другую досточтимый Данхэм со всем уважением к почтенной гражданке города и будущей присяжной аргентарии, высек берёзовым прутом по икрам ног хуже, чем легионный инструктор нерадивого новобранца. Бедняжка ходить три дня не могла, а показала бы, что может – он бы добавил. Не будь она родной внучкой – прогнал бы из учениц. Не за то, что запугала соперницу, а за то, что нанесла ущерб городу. Городу одной аргентарии мало, и совершенно неважно, что вторая будет подсиживать первую, что она плохая, и что она на самом деле очень набожная и боится денежного дела.

– Я тебя бью, чтобы ты лучше запомнила. – повторял Данхэм во время экзекуции. – Падёт город – падём мы. Пока стоит Моридун, мы – почтенный род, пусть наши золотые кольца и нужно заново выслуживать каждому поколению. Придёт Кередигион, нас, кого не убьют, изгонят. В империи или даже в Гвенте мы как-то проживём, но уже как мелкие людишки, грязь под ногами тех, кто отстоял свои города. Придут саксы…

– Живой не дамся, – сквозь зубы сообщила внучка.

– Да и мы раньше поляжем, – согласился дед. – Я, твой отец, бабушка. Стоит это того, чтобы уберечься от соперничества? Да, от потери одной менялы город, скорее всего, не падёт, но ты ухудшила его положение. Не только нашей семьи, всех, кому в Моридуне жить хорошо. Думаешь, никто ничего не понял? Думаешь, мне не намекнули, что будь ты постарше, мне пришлось бы тебя отставить от учёбы, и золотая печать уж точно ушла бы из семьи?

На самом деле в базилике об этом не говорили, зато в «Голове Грифона» под доброе пиво, сам досточтимый начальник дорожной службы, cursus publicus… Довёл.

– Соперничество – это хорошо. На соперничестве растёт город, но оно же может его и повалить. Как только люди начнут рвать друг друга, не оглядываясь на ущерб государству, заканчиваются и государство, и народ. Потому древние и придумали способы соперничать, не нанося государству ущерба. Проходить экзамены. Делать тяжёлое, трудное, сложное дело. Делать подарки городу и людям. А ещё – ввергать в ничтожество тех, кто не соблюдает этих правил…

Кризис миновал, но там, наверху, внучка теперь сидит одна, перекладывает камешки абака. Платит прилежанием и скукой за будущее величие: титул «досточтимой девы» или «жены» и золотую печать. Ту самую, всадническую, только добываемую не по военной, а по классической для римских всадников денежной дорожке. Будет что непонятно – спросит, а пока получается даже и поскучать, да помечтать о том, что после ярмарки можно будет снова созвать подручных, разжечь горн. Нужно создать что-то этакое, а то всё чаще лучшим оружейником в городе называют его старшего сына, Лорна ап Данхэма. Почти правильно зовут, только рано. Нужно, нужно напомнить городу и миру, что магистр коллегии оружейников в роли аргентария-менялы отбывает гражданскую обязанность, которую принял с большой неохотой и после долгих уговоров. Прилипла она, правда, навсегда.

Под такие мысли досточтимого к нему и ворвался запыхавшийся мальчишка лет десяти. Слова еле прорывались меж тяжёлыми вдохами, но что творится снаружи, он объяснил не по возрасту коротко и внятно.

– Я тебя почти взял в ученики, – сообщил вестнику аргентарий-кузнец. – И, пожалуй, вот тебе на гостинцы.

В подставленную ладошку упали две монетки – чёрные с синими разводами и следами золотистого металла на потёртых местах. Одна упала кверху латинским «К», другая – крестом.

– Спасибо, господин магистр. А в ученики – это в менялы или в мастерские? Тут-то, в конторе, скучно…

– Куда сгодишься, туда и возьму.

– Так у вас тут и так есть на кого денежное дело оставить…

Пожилой мастер вздохнул. Подыскать внучке соперников и будущих подчинённых не получается. Юность манит волшебство огненного ремесла, а не оно – так лязг хладной стали. Под старость начинаешь больше ценить, например, мудрость врачей, а взять их и негде, учить-то надо смолоду. В Моридуне на всю коллегию целителей есть лишь один действительно хороший, но медицина только один из его интересов, это раз, а во-вторых, и у него беда с учениками. Все знают: в самые ближайшие годы придётся или схлестнуться с северянами, или посылать подмогу союзникам против германца. Налётчиков же или пиратов можно гонять уже сейчас. Горящая пакля на копье или алый вымпел на мачте – и погоня по горячим следам, а не догонишь – всегда можно сходить в ответный рейд… Что ещё нужно молодости?

Досточтимый Данхэм чуть смежил веки – не спал, представлял, что он, наконец, создаст после своей присяжной службы. Был моложе – бредил мечами, а теперь вот видит добрый шлем. Чаша из двух половинок хорошей стали собрана на профильном обруче понизу, вверху сочленение усилить гребнем… Никаких камней, никакой золотой фольги: ни к чему возбуждать алчность во врагах. Просто стойкая сталь, крепкая, а где надо – гибкая, все соединения сделать на стальных кольцах и прикрыть дополнительными пластинами. Защита носа? Говорят, не по местному обычаю? А раны в лицо, значит, по обычаю? Вон, у африканцев нос стрелкой прикрыт – никто не жаловался… Ещё нужны проймы для ушей, чтобы воин слышал, что творится вокруг. Кто и с чего взял, что всадник должен быть глухим как тетерев? Чтобы в ухо не ткнули копьём, нужно его всё-таки защитить. Как? Взять пластину, и высверлить несколько отверстий? Или…

Аргентарий почуял чужие тяжёлые шаги и открыл глаза. Первой мыслью было понимание: такие уши пластиной с дырками не прикрыть. Нужно думать дальше! А то пробьют голову этой милой сиде, и…

– Чем я могу помочь благородной деве?

Данхэм всё-таки не только мастер-оружейник, но и глава коллегии. В состоянии отличить благородную воительницу от напялившей хороший доспех ополченки. Тем более, след от кольца-печати на указательном пальце левой руки холмовой девы есть, пусть и слабый. Зачем-то сняла… Вот доспех – оставила. На первый взгляд, кстати, вполне привычный, даже простоватый: лорика хамата без наплечников, плотного плетения, рукава до локтя, длина до середины бедра. Из сколько-то заметных людей такое носят в основном центурионы. Короткий рукав показывает нашивки на тунике, сам доспех сравнительно лёгок, а служба у них подвижная, да и в возрасте многие, в полновесной чешуе за молодыми солдатами им и не угнаться. Потому оружейные мастерские – точней, фабрика – Моридуна похожие кольчуги и делает… но только похожие. Стоит чуть приглядеться – начинаешь видеть удивительное. Незнакомый сплав. Плоские кольца – штамповка это правильно, в Моридуне тоже так делают, чтобы кольчуги лучше держали стрелы. Неясно, как её сплели целиком из отштампованных неразъёмных колец. Каждое пятое ковали прямо при плетении? Ни заклёпок, ни следов сварки тоже не видно. Истинно колдовская вещь: начинаешь разглядывать и понемногу сходишь с ума.

Досточтимый Данхэм вскочил – недовольно скрипнуло тяжёлое кресло, казённый стол сдвинулся молча.

– Погоди, не отвечай. Сам догадаюсь! Мешок пристрой вот сюда, не пропадёт… Теперь пройдись-ка. Повернись. Сделай замах – как бы оружием. Укол? Прямой удар, в зубы охальнику? Обухом, значит – или, скорее, пятой. Клинковое, а я-то думал… Так, теперь обычная атака. Ох ты, а если с коня? Конечно, не полумеч, наоборот, длинное, но не по-варварски длинное. А если рубануть? Не хочется? А если надо? Вот как ты так сжала кулак? Кольчужная перчатка же не даст!

– На мне нет кольчужных перчаток, – заявила сида, показывая свои полупрозрачные ладошки, – самое большее – тонкой кожи или суконные.

Данхэм кивнул.

– Должен был сам догадаться. Длинное, маневренное, колющее и самую чуточку режущее. Такого теперь даже девки не таскают, подавай им чего потяжелее, да ещё, дуры, требуют, чтобы с отвесом… Загоняют баланс в кончик клинка, чтобы рассекать доспех – так это хорошо, чтобы рубить бегущих, а не драться. А у нас сейчас враги серьёзные…

Данхэм показал, как держали старинную спату. И обычно – не голыми пальцами. Только – кольчужное полотно не передаст точно ни ощущение от рукояти, ни усилие с подушечек пальцев. Но тогда… так. Он сложил пальцы в тот же хват, что и сида. Получалось ловко: если руку чуть расслабить и позволить яблоку навершия устроиться в основании кисти, можно удобно колоть, но достаточно сжать пальцы – и вот клинок готов к рубке.

– Только тебе нужна защита для пальцев, – заметил Данхэм. – А то отрубят…

Наконец, обратил внимание на сиду, что смотрела на него очень-очень большими серыми глазами. Уши её, кажется, пытались переползти на макушку.

– Я это… – сказала озадаченная холмовая. – Я, почтенный мастер, деньги разменять. По крайней мере, над входом написано латинскими буквами: аргентарий.

– Аргентарий и есть. И, раз уж желаешь титуловать, так не почтенный мастер, а досточтимый магистр. Кстати, я золото фей с порога вижу.

– Лезть с обманкой к оружейнику, тому же кузнецу? У меня волосы длинные, но и ум не короче.

Довольно поправила растрепавшуюся копну на голове. Полезла в пояс, по-солдатски. На столе рядком улеглись новенькие номисмы – шесть золотых, бочок к бочку. На всех неподдельное изображение нынешнего императора, но это неважно: золото принимается исходя из пробы, а не чеканки. Это должно означать фунт доброго серебра… или полторы сотни чёрных от свинца милиарисиев Клотена, Защитника Западного Берега. И вот их велено принимать и выдавать словно полновесную монету!

Сида посмотрела на эти жетоны, вздохнула.

– И по какому реальному курсу их принимают?

– Здесь, да на ярмарке – как полновесные. Без ярмарки, в общем, тоже, разве попросят подсластить свинец свинцовым же сахарком. В Брихейниоге и Гвенте – за половину местной силиквы. В дальних странах – по весу серебра, то есть за пару фоллов. С Кередигионом мы не торгуем.

Сам вздохнул.

– Похоже, что это я тебе золото фей впариваю… Негоже так с крещёной душой. Поступим так. Тебе нужно хорошее оружие, тебе нужны наплечники, что ещё?

– Поддоспешник. Платье на подмену. Нормальный кинжал – то, что у меня на боку, это хвороста нарубить, а не врагов. Поесть. Отдохнуть. Переночевать.

Данхэм, впервые за разговор, улыбнулся. Ужасная холмовая дева со страшным именем, хотя христианка и не та самая, оказалась совершенно понятной, пусть и не для клириков папской миссии. Зато в этом городе хорошо понимают солдат! Воин не внушает опасения, если он одет, вооружён, обут, сыт, имеет кое-что в поясе – и занят делом. Вообще любым, но лучше – интересным и полезным для себя.

– Вот и славно. – сказал аргентарий. – Главы коллегий у нас могут принимать пожертвования от патронов в любой монете, хоть эфиопской. И никто не может запретить коллегии поднести своей гостье в подарок оружие или новое платье. Потому скажешь, что ты от меня… Хотя нет! Есть идея понадёжней. Ангарат! Ангарат, почему я тебя ещё не вижу? Ангарат верх Лорн, если ты немедленно не спустишься, то не увидишь настоящую сиду!

Наверху – зашуршало, заскрипело, затопало. Что поделать – после давних городских боёв базилика выгорела. Мраморные колонны на подмену рассыпавшимся от огня нашлись, а вот полы на втором этаже настелили временные – в одну доску. Из года в год в городском совете, что заседает в иные дни вот в этой самой апсиде, обсуждают: где найти деньги на достойный ремонт базилики? Из года в год находятся более важные дела, а деревянный настил подновляют по мере износа третью сотню лет…

Впрочем, Ангарат верх Лорн, кажется, считает простой деревянный пол под ногами само собой разумеющимся и совсем не страдает от того, что не попирает ногами искусную мозаику. Другие у неё беды. Сейчас вот, возмущается:

– Досточтимый магистр, я уже не маленькая, чтобы меня на добрых соседей выманивать или пугать букой… Аааа! Она настоящая!

Внучка, чернявая и сероглазая, как галка, по-птичьи склонила голову и разглядывает диковину – то одним глазом, то другим, то обоими.

– Точно настоящая… Дедушка, ты лучший на свете!

Со времён порки Данхэм был для внучки только «господин», «досточтимый муж», в лучшем случае – «дед». Теперь, кажется, прощён – за то, что не пришлось переставать верить в сказки. Сида, кажется, испугалась больше. Развернула уши назад, отшатнулась. Глаза, и так слишком большие для человека, снова стали что блюдца. Так и стоят. Девочка рассматривает волшебное существо. Волшебное существо пристально рассматривает внучку Данхэма ап Моркана. Показывает на неё пальцем.

– Она настоящая?

Они оказались почти одного роста. Если вычесть невысокий, но заметный каблук сиды… Выходило, что грозная воительница уже чуть ниже. Пару минут назад, когда она показывала работу со своим оружием, так не казалось. Уменьшилась, или показалось? В холмах умели многое.

– Надеюсь, что так. – отвечал Данхэм. – А потому Ангарат перестанет играть с тобой в гляделки, а возьмёт тебя за руку и отведёт к отцу, заказать оружие и броню. Он у нас начальник фабрики и целый трибун, и тоже «досточтимый муж» – вот так его и зови, чтобы не обиделся. Потом к тоже досточтимой Элейн, она глава коллегии ткачих. Потом внучка тебя подождёт, и проводит обратно к отцу: будет слишком поздно, не дело малой девчонке по вечерам бегать за стенами. Мешок тоже оставь тут, при городском правительстве довольно служителей, чтобы было кому таскать тяжести вместо благородных девиц. А вот он пусть отведёт нашу гостью к Давиду и проследит, чтобы досточтимый начальник дорог устроил её словно римскую императрицу. А ещё…