Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Немайн вытянула ноги так далеко, как смогла. Запустила обе руки в свою перекособоченную косу.

– Тут нужно оценивать раздельно церковь и личность, – сказала раздумчиво. – Надо бы выдержать ещё раунд – а потом ты посмотришь, как они отреагируют на моё внезапное отбытие, но, если желаешь получить совет уже сейчас – он есть у меня.

– Желаю.

– Тогда вот что… Базовая аксиома – тебе не нужен кто-то, кто встанет выше тебя, кто будет драть с тебя дань, и с кем тебе и твоим потомкам придётся спорить за власть на своей же земле. Собор в Хвикке уже отверг римскую церковь – и епископы, пусть половина была «невежественными северянами», как говорит Урбан, решили правильно. Ещё можно было продать первородство за защиту, но папы вас защищать не будут, разве чуть придержат тех же саксов за подол туники.

Клотен неторопливо кивнул.

– Что о Теодоре и Урбане?

– Если коротко – оба хуже. Урбан сам на моридунскую кафедру не встанет, пришлёт родича – если сыновей у него больше одного, то младшего сына. Получится тот же папа – не такой влиятельный, зато очень близкий. А вот у британской поместной церкви масса плюсов: меньше монастырей, которые занимают землю, подминают производство и торговлю, тянут пожертвования… и не выставляют ни одного воина. Кроме того, у епископов есть семьи – и это означает, что они вынуждены разделять свою казну и церковную. Первую можно, если что, отобрать, не совершая большого греха, а вторую им не так жалко будет, они ею и будут охотно откупаться от неприятностей. Что же касается самого Урбана… так-то он неплох, но для хорошего церковного деятеля в нём многовато ненависти. Похоже, он давно забыл, что наш Бог есть, всё-таки, любовь.

– У него саксы убили двух младших братьев. За то, что молились за свои войска.

– А должны были надеть броню, да взять в руки палицы. Вот, кстати, что мне в Урбане нравится – он готов драться за своих. Если мы будем для него своими, он – или его родич – сносный вариант.

Екатерина Глантауи пошевелилась в своём кресле.

– Мы для гвентцев уже свои, Майни. Свои! Двести лет стоим спина к спине – мы держим север и запад, они восток и юг. Когда Кунеда изгнал ирландцев из Валентии – кто нас восстановил и вернул? Гвент. Когда корновии заняли королевство моего отца и мы прятались в болотных убежищах, кто прогнал оккупантов? Гвент. Но если на них наваливаются хоть англы, хоть саксы – левый фланг наш. Не потому, что мы младше – потому что там их земля и их бой.

– Тогда зачем вообще выбирать?

– Мы с гвентцами друзья и родня, – сказал Клотен. – Но мы так и не решили, кто старше. Наша вексилляция и так из пятой когорты – а у них из первой. Если ещё и епископы будут младшей веткой их рода…

Немайн вздохнула.

– А церковь Ирландии, некогда страны святых, ныне славна ненасытностью своих монастырей. Да и Теодор подозревает во мне кровожадную язычницу, и желает изгнать или посадить под замок, что меня ну никак не устраивает.

Клотен сел на ручку кресла невесты.

– Тупик. Отец пытался раскормить бриттский монастырь против ирландского… ну, итог ты видишь.

Немайн промолчала.

– Может, послать за епископом на Восток? – спросила Екатерина.

– Ты предпочитаешь монофизита, монофелита или озлобленного ими православного фанатика?

Молчание стало неловким. Немайн принялась поправлять растрепавшуюся косу. Красные пряди, недавно туго заплетённые, упрямо выскальзывали наружу, будто бунтовали против порядка, который пыталась навязать им сида-императрица. Теперь её быстрые пальцы споро подавляли бунт, загоняли непослушные локоны внутрь плетения. Клотен ещё раз отметил, какие тонкие у Немайн пальцы – рукоять её меча окажется совершенно несподручной для кого угодно другого.

– А что за два секретных оружия ты держала про запас? – спросила Екатерина.

– А, это… – Немайн поскучнела. – Первое – вот.

Она отвернула ворот и достала рубиновую печать на цепочке.

– Хорошо, что не пришлось его показывать.

– А второе?

Сида подняла бровь и в упор посмотрела на Клотена.

Тот чуть закатил глаза.

– Августа, ушастая сида, богиня… но в первую очередь женщина. Всё надеется, что мужчина поймёт её танцы и ужимки.

– Мы такие, – подтвердила Екатерина. – Мы продолжаем надеяться.

Немайн пожала плечами.

– Но ты-то понял?

– Я Защитник, мне положено. Вторым тайным оружием был я. Спасибо, что не применила.

– Повезло.

Клотен чуть удивился.

– Мне казалось, ты контролировала ситуацию от начала до конца. Это не просто везение…

Сида перебила его.

– Екатерине повезло.

Клотен захохотал. Всё-таки она его выставила мужчиной, которому не понять…

Под его смех Немайн заставила себя подняться из объятий кресла и спуститься вниз, к камням мостовой и растущим теням зарождающегося вечера. День угасал, а дел у неё оставалось невпроворот.

* * *

Сначала был притихший после её танца форум. Торговцы занимали места – часто наследственные, даже если на брусчатке форума было запрещено строиться, право развернуть на кусочке площади лёгкой лоток или прикатить тележку оставалось, его признавал суд и защищали вигилы. Немайн погрузилась в знакомую любому горожанину суету, слегка поджав уши от неистребимого рыночного галдежа. И всё-таки это не был неистребимый сумбур востока – римляне даже на рынке оставались римлянами, так же, как местный песчаник, сколько ни полируй его подошвами башмаков и сапог, остаётся малость шершавым.

Никакого хаоса – регламент сжимал палатки и лотки в строгие ряды, повторяющие прямоугольную планировку города вокруг. Сине-серые форменные плащи вигилов упорядочивали движение, и временами казалось, что сморгни – и увидишь, как толпа покупателей начнёт шагать в ногу с патрулём. Здесь был не хаос дикой закваски – направленный кровоток. Форум оставался сердцем города, и он методично перекачивал по торговым рядам человечков, которые потом растекутся по венам и артериям больших улиц, просочатся в капилляры переулков, растащив по резиденциям коллегий, зажиточным и благопристойно бедным домам всё, что нанесла на форум округа. Лишнее не пропадёт, выплеснется в предместья, ближние и дальние деревни, брызнет на синеющие над городом гряды холмов.

Трюмы кораблей и караваны ломовых телег заполняют в других местах.

Самое хорошее на рынках-форумах римского типа – на них трудно совсем уж заблудиться. Всегда можно сориентироваться по крышам входных портиков, башенке храма, китообразной туше базилики, которая в солнечный день ловит своими окнами солнечные лучи, подмигивает на все стороны искрами и вспышками, в пасмурный – нависает ещё одной предгрозовой тучей.

Сейчас Немайн интересовал ряд с готовой одеждой. Она ведь собирается в путешествие, и не просто пролететь с курьерской подорожной по одной из последних римский дорог, не замечая ничего по сторонам, и падая почти замертво в казённые постели на станциях. Немайн желает не мельком мазнуть взглядом по обочине, но действительно хоть немного узнать людей и страну. При этом выглядеть очень уж волшебным существом или непристойно богатой чужеземкой не хотелось: что они увидят? Холмы да реки, и те покажутся по-другому! К счастью, у неё есть вполне официальный статус, не настолько высокий, чтобы люди внизу казались муравьями, но и не настолько низкий, чтобы уже её кто-то мог надеяться безнаказанно раздавить башмаком.

Сида намеревалась вовсю использовать образ центуриона баллистариев в отпуске. Вообще-то в Диведе налог одеждами государство получало централизованно, от гильдии ткачих, и так же проявляло дополнительную к жалованию щедрость, выдавая рядовым и командирам положенные одежды в положенные сроки, но… Сказывалось, что диведцы, сколько бы ни оставались бриттами, ирландцами или сарматами, прежде всего стали римлянами. А уж кто, как не римляне, любили покрасоваться!

Кто придумал сделать перевязь для спаты чуть не во всю грудь шириной – похоже, лишь для того, чтобы украсить её огромными бронзовыми или латунными бляхами, тиснением и изящными вырезами.

Здесь можно было заказать любую воинскую одежду – при условии, что она «пафосней», чем положенное от государства. Всё остальное торговые точки в рядах предоставляли: тесьму, шёлковые вышитые или тканые ленты для украшения, нашивки – орбикули и сегментумы, златотканые и даже пурпурные таблионы, какие по имперским понятиям даже всадникам – не положены. Виднелись мотки золотого галуна и свёртки позумента, перья и султаны из крашеного конского волоса. Подогнать одежду тоже брались легко.

Чего не было – так это обычной, положенной одежды, сделанной в простоте. Пусть римляне не додумались до унифицированной формы, но регламентировали то, что должен носить легионер и особенно офицер, от и до. В промежутке – самовыражайся, как душе угодно. Вот и не лежат на прилавках простые, кроёные буквой «Т» «рукавастые» туники-маникаты с щелью-прорезью для головы, зато вместо них предлагается немало уширенных далматик, видны и камизии. Сложный крой, ткань куда богаче – и приятней телу, чем уставная. Над иными лавками и вывески пристроены: «Дозволено к ношению в строю при приобретении за свой счёт». Что характерно, к товару приглядывались и мирные граждане, и женщины, и иноземцы. Империя на западе, может, и пала, но слава римской солдатской одежды ещё витала в воздухе. Недорого и добротно. Хотя… ну как недорого? За плащ-бирри из лучшей овечьей шерсти просили семь золотых, и это было немного: массовый экспортный товар. Немайн нужно два: в эльфийском серо-зелёном хорошо подкрадываться к врагам или красоваться на званом ужине, но не ночевать, свернувшись в развилке толстой ветви, и не въезжать в первый раз в клановое селение.

– Хорошо, великолепная, что ты маленькая такая, – сообщает, перебирая предложения на прилавке, торговка-ткачиха. – Пехотные туники на средний рост для тебя превращаются в кавалерийские, длинные, а кавалерийские – в девичьи. Вот только клавии как нашивать? По всей длине, или короткие, до пояса?

– По всей длине, милочка. До самого подола. Можно даже кисточки как окончания привесить. Оттого, что у меня есть должность, женщиной я быть не перестаю.

– С тех пор, как Юлиан, будь он сколько угодно отступник, прогнал струсивших катафрактов по лагерю в туниках с длинными клавиями, иные воительницы предпочитают по-мужски короткие.

– Ну, это для мужчин длинные клавии – позор. Для нас – просто знак того, что одежда, какая бы она ни была – женская! Гораздо лучше нашить длинные клавии и не беспокоиться, чем рисковать церковным осуждением за ношение одежды другого пола или сверкать голыми бёдрами в разрезах туники, не решаясь надеть под неё «мужские» штаны. Так что да благословенны будут длинные сквозные клавии и те, кто додумался подарить их девам и жёнам!

Она чуть понизила голос и спокойно закончила:

– Так что нужно два плаща-бирри, кроваво-алых и пошитых из ткани, что от казны идёт разве на полководческий палудаментум…

– А не желаешь сарматский?

Нормальный кафтан вместо куска ткани на заколках или развитого до уровня плащ-палатки пончо? Надо бы, но… Надо задрать подбородок повыше и сообщить:

– Я сенатор, ты забыла? Так что только бирри, который, по сути, есть положенная сенаторскому сословию пенула – в наши времена она и заменяет нам тогу. Так что – бирри, алый, с белой полосой по подолу. Вот что нашить…

Она вздохнула и принялась перебирать готовые нашивные клавии – синие с белым шитьём, зелёные с красным, серебряные, золотные… Временами оглядывала прилавок и проверяла, есть ли к вышитым полоскам подходящие кисти. На церемонии она собиралась выглядеть нарядно и даже чуточку помпезно.

Глава 24
ЛУЧ

Так пел её голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

А. Блок

Моридун. Домицианова Золотая дорога. Снова Моридун. Далее – везде.

Ученицу Немайн загнала отсыпаться сразу после ужина. Пообещала:

– Ночь будет беспокойная.

Сама тоже, вместо обычного бдения над книгами, соскользнула в «грёзу» до обычного срока. Когда не до конца проснувшаяся Анна заглянула – уже извертелась и громко шуршала многослойными одеждами, крутя в руках зеркало.

На недоумённый взгляд Анны сердито сказала:

– Ну должна же я хоть немного представлять, как выгляжу сзади!

Оказывается, все замысловатые телодвижения были всего лишь попыткой рассмотреть, не топорщится ли плащ сзади. Подогнанные по фигуре платья Немайн сложила в шкаф и теперь щеголяла в обновках: несшитый с боков алый кавалерийский стихарион, отделанный по вороту и разрезам золотным галуном, чуть длинней обычного поверх белёной льняной туники-камизии. На зауженных рукавах-манжетах красовалось по два золотых сегмента. Поверх всего – тот самый бирри за семь золотых и шапочка-валик с лебедиными перьями, но тоже новый, красный! Как и отливающая медью толстая коса сиды. Смотрелось как последние языки пламени костра на фоне тускнеющих углей.

Анна выслушала сомнения наставницы, фыркнула.

– Будто правда в Сенат собираешься! Да большинство девчонок, кто носит пенулу, на загривке «геркулесов узел» навязывает, чтобы плащ по земле не волочился.

Сида пожала плечами.

– Мне надо привыкать к обычному ношению… А то бирри покусывает шею, камизия холодит хуже кольчуги, и вообще…

На мгновение умолкла – не для того, чтобы собраться с духом, всё она решила, просто – отсекая важное от болтовни про тряпки.

– Анна, нам нужно прогуляться за город верхами. Кратко: здесь рядом есть имперский тайник, вот как раз на мой случай. Небольшой, вещей и денег совсем немного, но нам и столько будет в помощь. Съездим, заберём.

Анна осмотрела наставницу уже другим взглядом.

Бирри за вечер успел украситься синими клавиями с серебряным шитьём и серебряными же кистями – дань сенаторскому статусу. Сам плащ остался красно-коричневым, как у пехотных центурионов. Длинные завязки капюшона свисали на лорику хамату – единственный элемент доспеха, который Немайн надела «в отпуск».

Кольчуга, разумеется, оставалась какой была: серой, тускло блестящей, лёгкой и непонятно как сделанной.

– Красный стихарион? – удивилась ученица. – Разве баллистарии носят алые?

– Только я, – объяснила сида, поправляя свой валик. Обычно служивые женщины прятали волосы под паннонскую шапочку, но Немайн волосами слишком гордилась, чтобы скрыть их совсем. Слегка прикрыла – и хватит общему мнению. – Ну, пока центурия конных баллистариев ровно одна. Так что пришлось тратиться на цвет испанской кошенили, – она провела пальцем по рукаву. – Мне рассказали сколько фунтов этих жучков нужно для одного стихариона! Вот и стоит почти как пурпур, хоть и без царского запрета. Зато не выцветает десять лет.

Анна погладила пальцем нашивки на узких манжетах камизии наставницы. Льняная ткань была тонкой и нежной, позумент гладким, даже там, где нити перевивались в посверкивающем узоре.

– Золочёное серебро, – заметила Немайн. – Так почти вдвое дешевле.

Анна припомнила: две золотых полосы носят рядовые центурионы когорт и сверхштатные, к которым относится и командир конных стрелков. В разрезы стихариона и камизии проглядывали персидские штаны-анаксириды, по-скифски пёстрые. Из-под подола выглядывали знакомые уже кавалерийские сапоги.

– Какие уж нашла на мой размер, – сказала сида, указывая на штаны. – Знаю, что по форме нужны сиреневые, но похожих на мой размер казённых просто нет. Зато все невысокие девицы, практикующие верховую езду, похоже, предпочитают шафранно-жёлтые в красную крапинку.

* * *

Кто была озадачена, так это Эйлет, что опять дежурила ночью. Дочь досточтимого начальника дорог сидела в отцовском кабинете при плаще-палудаментуме и спате… и зевала в кулак.

– Две верховые и вьючная в аренду… Оплата за полные сутки… – пробормотала она, услышав просьбу выделить лошадей для небольшого путешествия.

Потом, уже звякнув вырученными за аренду почтового имущества оболами об их товарищей в казённом кошеле, проснулась по-настоящему. Подхватила горелку для разогревания воска, которую чуть не спихнула локтем на пол. Уставилась на одетую для верховой езды Немайн, на нашивки центуриона. Отметила, что необмятый бирри сидит на ней неловко. Скосила глаза на свой рукав, на котором была всего одна полоска, но тоже золотая. Спросила:

– А можно с вами?

– А ничего интересного не будет, – сообщила Немайн, дёрнув головой: плащ куснул шею. Поправила. Лучше не стало. – Затемно идём не потому, что тайна, а потому, что нужно успеть до обедни. Но тебе всё покажем. Вот сюда вот явимся и на стол выложим. Это ещё не настоящее путешествие, это подготовка.

Эйлет кивнула.

– Только смотрите. Вы обещали! И это…

Стянула через голову перевязь с мечом и протянула Немайн.

– Мне тут, на станции, кто что сделает? А тебе твою Тови пока не отдали… Держи! Ну и я хоть так в вашем приключении поучаствую. Сейчас-то у меня главная забота – не заснуть со скуки…

До отъезда Немайн развлекла её ещё раз: когда садилась в седло. Было интересно, как маленькая сида будет запрыгивать в седло рослой кобылки. Предложить коника поменьше Эйлет не осмелилась – спина у лошадей не железная, а то, что сида, несмотря на рост, довольно увесиста, подметили уже многие, да и кольчуга у неё, пусть и по-центурионски лёгкая, всё-таки совсем не пушинка. Впрочем, представление оценили лишь те, кто понимал: сида попросту сперва спустила стремена так, чтобы легко до них достать и удобно взойти в седло. Ехать в столь низкой посадке было бы неудобно, но не беда – стремена она опять подтянула вверх. Сидела верхом не то, чтобы совсем привычно и ловко, но точно не словно, по её же выражению, «кот на заборе».

Рядом Анна воздела к небу длинноватое для всадницы колесничное копьё с крюком. Наверху в свете фонарей тускло проблеснула позолота: на красный флажок что-то было нашито золотым галуном – остатками от украшения одежды. Сама Немайн прихватила поводья вьючной лошадки, и две всадницы неторопливо, шагом, тронулись в ночь. Из вьюка торчали рукояти хороших, окованных железом лопат-заступов из запасов шанцевого инструмента станции. Если уж такими дороги чинят, для того, чтобы откопать тайную имперскую закладку на случай чего они точно сойдут!

* * *

То, что ясной звёздной ночью Немайн видит как бы не лучше, чем днём, путешественниц чуть не угробило. Звёзды-то она тоже видела лучше! Стоило поднять глаза – тут-то Анна и наслушалась. Что воздух над Моридуном, который что ни день коптит небо дымом железоплавильных печей, оказывается, очень чистый и прозрачный, что Млечный Путь удивительно ярок и чётко очерчен, что сида, оказывается, видит все большие планеты.

Все восемь, если считать Землю под ногами. А у звезды Антарес наблюдает диск.

– Э? – удивилась Анна. – Но планет всего шесть! С Солнцем как раз выходит семь, идеальное число. Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн. И земля это не планета, это наш мир. Проверяешь, наставница?

Немайн, даром что Флавия, да ещё на самом деле парфянка, хитро прищурилась.

– Но ведь девять гораздо лучше! Это три триады, так? И вон там – Уран. Бледно-синенький такой.

– Уран – это просто «небо» по-гречески.

– Ну…

Заболтались. Концепции безумных греков, что учили императорскую дочь Анна не одобрила, но что-то благородное и логичное в них было: например, предположение, что всё в ближней части мироздания крутится вокруг Солнца. Меркурий и Венера ведь делают это? Что само Солнце крутится вокруг Земли, проныры обошли, просто объявив, что невозможно установить, какое из двух тел вертится вокруг другого, пока не посмотришь на парочку со стороны.

– Но у нас осталась Луна! – напомнила Анна. – Луна-то точно вокруг Земли крутится. Это самая большая и близкая к нам планета!

Немайн задумалась. Стоило ли доказывать, что Луна – спутник, или сразу вводить понятие двойной планеты «Земля-Луна»? Так отвлеклась, что ни ушами, ни глазами не заметила приближение дорожного патруля. Только что была мыслями на небесах, а тут – грубый оклик разрывает ночную тишину, свет факела заставляет веки сжаться в щёлки, и кто-то чуть ли не поводья у неё из рук вынимает!

Похоже, эти люди достопочтенного Давида не успели застать её в городе, а потому для них Немайн была ещё одной служилой аристократкой. В дрожащем свете факела, от которого пахло смолой, проверили подорожную, похмыкали на украшающий копьё Анны флажок с золотым хи-ро на нём, поглазели на золотые нашивки.

– Подорожная в порядке, – заключил старший. – Езжайте дальше, центурион.

Покачал вслед всадницам головой. Когда они отъехали довольно далеко, чтобы можно было рассчитывать на то, что – не услышат, один из младших воинов вздохнул.

– Ну какой из этой пигалицы центурион? Безумная книжница или жуткая колдунья.

– Так старшая в выводке девок или вообще последняя в роду, – пояснил старший раздумчиво. – Как у Вивианы, как у нашей Эйлет. Кто-то в семье должен же служить… Да и насчёт безумной книжницы ты, сдаётся, не совсем прав. В седле она неуверена, а вот меч подвесила на уровне подмышки, справа. На старый манер. Штука в чём – так щит руку не прикрывает, так у неё щита и нет. Зато, пока я подорожную проверял, могла выхватить его раз пять. Есть такой приём: просто поднимаешь правую руку большим пальцем к себе, хватаешь рукоять – меч сам становится параллельно земле и точно сам выскакивает из ножен и сразу переходит в рубящий удар. Одно движение, а головы у собеседника уже и нет. Так что не книжницы они, нет. Скорее уж, две жуткие колдуньи.

– Понял. А этот удар… Научишь? И откуда она знает?

– Таблион видел? Сенаторский род. Могли и со старых времён запомнить. А могла – она же «безумная книжница»! – в старинных трактатах о приёме прочитать да разучить. А насчёт научить…

Окончание речи старшего по патрулю утонуло в вязком, прохладном ночном воздухе.

Анна была даже в чём-то с ними согласна. Тема для ночной дискуссии на римском тракте была та ещё. Но…

– Наставница, а почему они не увидели, что ты сида? Ты им что, глаза отвела?

– Нет, просто я уши прижала. А глаза… Ночь, блики, тени. Ну, показались большеватыми – так обозвали за глаза ведьмой, да и забыли.

Анна кивнула. Забыли до поры, служба есть служба. Но байки у костра о встрече с колдуньей-звездочётом будут рассказывать годами… Причём три разных версии.

* * *

Место, где нужно было свернуть в лес, Немайн вспомнила ясно. Деревья окружили дорогу, обещая честным путникам укрытие от Солнца, грабителям славное место для засады, а скрытным сидам место, где можно прикопать вещи, которые не хватило сил дотащить до города. Рисунки коры, расположение ветвей – Немайн тогда пожелала запомнить всё, и вспомнила многое, но главным оказался рельеф – каждый бугорок и корень под ногами, а ещё запахи… Один из них, злой, но слишком слабый, чтобы быть действительно опасным, Немайн тогда просто запомнила. Теперь затхлая, душная нотка, пробивалась сквозь прелый дух лесной подстилки, щекотала ноздри. Напоминала кровь… но отличалась. Не ржавое железо, но, быть может, окислившаяся медь?

– Воткни здесь копьё… – попросила сида ученицу. – Ага, оно ещё и неглубоко. Закапывали впопыхах… и это не тот клад, о котором я тебе говорила. Заметь место. Обязательно и его проверим.

Анна принюхалась, но, похоже, ничего не учуяла – зато заметила, что лошади почему-то не желают обгрызть у деревьев веточку-другую, на что обычно весьма горазды.

Сида оглянулась.

– Да, – сказала. – Не любят металлический запах. На лужке с залеганием болотной руды, например, если пастись и будут, то неохотно и с большой голодухи. Кстати, так можно определять места, где есть железная или медная руда.

Пока объясняла, успела забраться глубже в лес. Нашла корень, что выступал из прошлогодней листвы сильней прочих. Попинала: чем-то он ей не угодил. Шагнула вбок, ещё и ещё, явно отсчитывая шаги.

– Здесь, – сказала.

Пока ученица привязывала лошадей, достала лопаты.

Анна разгребла лесную подстилку.

– Тут, похоже, недавно копались. Листья переворошены.

Сида в ответ только ухмыльнулась.

– А кто сказал, что клад древний?

Спрашивать, почему тогда ей просто не передали деньги или вещи в городе, Анна не стала. Вероятно, свергнутой сиде-императрице помогает опытный агент, который не желает раскрывать своё лицо даже перед ней.

Всё равно стало приятно.

С поддержкой за спиной всегда веселей.

Лопата легко вошла в рыхлую землю.

Над головами колыхались чёрные руки деревьев.

Немайн поводила ушами – почти как лошади.

Наконец, железная оковка лопаты негромко звякнула о что-то металлическое.

А потом у Анны дыхание спёрло. Грудь сжало, будто обручем, а в висках застучало и в глазах потемнело.

О том, что в Валентии вообще есть столько золота, она не подозревала. Вот Защитник – он, конечно, богаче. Но его казна – слитки свинца с содержанием серебра, бронза, запас мрамора, запасы тканей и шитой одежды. Стада скота и земли, наконец.

Здесь было золото. Пригоршни и пригоршни номисм. Оплечье с каменьями. Диковинные самоцветы. Её пальцы непроизвольно сжали горсть монет, будто проверяя их реальность. Монеты были холодными и тяжёлыми.

Золото в таких количествах деньгами – тем, что можно взять и потратить – уже не казалось. Это был инструмент. Оружие. Овеществлённая власть.

Но сида, перебирая содержимое, больше радовалась сохранности простых вещей: щипцам для выдавливания печатей на воске, свинце или золоте, песочным часам, хирургическим инструментам – но особенно маленькому топорику и странноватому, но явно качественному и удобному шлему с вырезами под подвижные уши. А как она перебирала и гладила набор гребней! Анна видела у сиды один почти такой же. Оставалось заключить: фамильные вещи, и память, в них заключённая, куда ценней слоновой кости. То же оплечье Немайн спешно завернула в тряпицу и спрятала на самое дно одного из вьюков.

Монеты под звёздным светом подмигивали колдовскими огоньками – и стоило побыстрей спрятать их в сумы на боках вьючной лошади. Кожаный мешок, похожий на почтовые подняли в четыре руки, пристроили на лошадиную спину. Та лишь фыркнула, привычная к тому, что двуногие вечно вместо того, чтобы угостить хлебом или яблоком, громоздят на неё всякие тяжести. Сегодня – не такие уж и увесистые, бывало хуже. Подношение лошадка тоже получила – горсть слегка обжаренного ячменя.

– Сколько там? – вышептала Анна.

– Кентенарий, – как-то равнодушно бросила… Августина-Ираклия? Дочь императора, для которой кентенарий – сто фунтов золота – обычная счётная единица, в каких исчисляют бюджет. – Стандартная упаковка. С другой стороны, что такое кентенарий? Клотен только с ярмарки поднимет никак не меньше.

– В номисмах сколько?

– Ха, ты ещё в денариях или фоллах спроси… Не так много, как кажется. Номисмы чеканят семьдесят две штуки из фунта. Так что – семь тысяч двести. Вот, всё пристроили. Ну что, возвращаемся к отложенному? Вот там, кажется, будут действительно старые вещи. Судя по запаху, медь или бронза, которую я почуяла, основательно истлела.

* * *

На этот раз подстилка из листьев была целой, а лопаты не справились с корнями, что проросли поверх клада. Августине-Немайн пришлось пускать в ход топорик. Выходило, что была она кругом права, когда решила сперва раскопать первый тайник и радовалась инструментам.

На этот раз звяканья не было. Снова кожаная сумка, на этот раз точно почтовая – с проржавевшими насквозь железными кольцами, с распавшейся прямо в пальцах Анны в труху свинцовой печатью. Немайн рядом разбирала проеденные насквозь зелёной окалиной фоллы. Бурчала:

– Была бы это чистая медь…

Увы, старинные фоллы чеканили из невесть чего – правда, грязь в которую они превратились была всё-таки зеленоватой. Зато ниже всего этого безобразия нашёлся плотно закупоренный и залитый маслом горшочек.

– Здесь вскрывать не будем, – сказала Немайн. – Берём с собой!

Она обёртывала горшочек тканью с неожиданной бережностью.

– Судя по остаткам инструментов, догадываюсь, что там может быть… Говорить вслух, смешить судьбу, не буду. Потому и не вскрываем сейчас: вдруг я ошиблась и там что-то хрупкое?

Мыть руки пришлось сдобренной уксусом питьевой водой. Плохо для кожи, но не искать же родник в ночном лесу? Немайн сливала на руки ученице из своей фляги, и всё хихикала, представляя, как весело было бы, если бы она взяла с собой яблочный отвар, как и собиралась изначально.

Обратный путь запомнился плохо: долго, скучно, нервно. Огням фонарей главной почтовой обрадовались как родным – да и прижилась Немайн в феодосиевых покоях. Нашлись и дюжие помощники, что помогли затащить вьюки в кабинет досточтимого начальника. Служащие немного огорчились, когда Эйлет, получившая назад свою спату, всех выгнала и закрыла дверь на засов, но не обиделись. Римская почта постоянно работала с дипломатической перепиской и военными перевозками, так что к секретам тут привыкли.

– Ну? – спросила. – Уже вижу, что получилось.

Покивала полезным вещицам, подняла брови, приветствуя мешок с золотом. Проверила номисмы: настоящие. Зато, увидев оплечье, сползла по стеночке.

– В арендованное хранилище, в сундук, на самое донышко! – выдохнула, поспешно заворачивая поблескивающую красоту обратно в тряпицу. – Отцу ни слова! Просто ты сняла хранилище для вещей и денег. Сейчас всё оформлю…

«Сейчас» не получилось. Пришлось ждать, пока Эйлет снова начнут слушаться её же пальцы, а по спине перестанет стекать холодный пот.

* * *

Эйлет стучала зубами по краю чаши с вином.

– Ну у вас и сюрпризы! А это… – она поднесла руки к голове, точно хотела обхватить её, но остановила ладони в вершке от головы, – у вас тоже где-то есть?

Немайн… да какая Немайн? Августина Ираклия продолжала тоненько хихикать, точно и сама только-только поняла, что приволокла на почту.

– Это… нет, это невестка моя под подушкой хранит и племянничку выдаёт по торжественным дням.

Поминая родственников, императрица как никогда походила на чудище из-под холмов: глаза-щёлки, лицо заострено, зубы оскалены. Вот, сообразила, чем смотрится, провела ладонью по лицу – перед Эйлет снова божественная сида, невозмутимая и величественная. Только уши прижаты.

– Отцу не говорите, – повторила Эйлет.

– Что не говорить-то?

Анна чуть ли не впервые с детских лет выяснила, что чего-то недопонимает: рядом говорили на совершенно понятном языке – непонятно о чём. Ладно это были бы тонкости шлифовки самоцветов, литья стали или охоты на вепря, пусть бы. Здесь был не профессиональный секрет, здесь было то, в чём хорошей, тем более, лучшей колдунье следовало разбираться: вопрос власти и потустороннего, которому власть неизменно противостоит, и с которым так же неизменно сливается.

Августина между тем принялась делить деньги. Не отсчитывать каждую монетку, а нагребать пригоршни на весы. Уравновесив, ссыпала чью-то долю в очередной почтовый мешок. Золото глухо, недовольно звякало. Никакого «мелодичного золотого звона», только бряканье увесистого ценного груза.