Текст книги "Моридун (СИ)"

Автор книги: Александр Прибылов

Соавторы: Владислав Кузнецов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Он всё-таки смахнул со стола один золотой и выложил на него глухо звякнувший мешочек. Сразу с цепочкой – чтобы с пояса было не срезать. Сковырнул печать, раскрыл – изнутри тускло сверкнуло желтизной.

– Это не свинцовое серебро! – в голосе аргентария звучала гордость. – Двести восемьдесят восемь фоллов, полновесных, один к одному! Это честная бронза городской чеканки, и штампы для них резал я сам!

* * *

Ангарат вела сиду по форуму, крепко сжимая её руку. Так горожане меньше боялись. Она сама? Ни капли! Наверное, потому, что мама ей рассказывала слишком добрые сказки. Например, в них люди не убивали дракона, обращённого Георгием, а потом и самого святого – вместо этого они вместе сражались за Константина, и над рядами святого войска летал настоящий дракон, а не просто знамя… Вот и Немайн к ней пришла именно из такой истории, в которой ушастая сида, прежде чем доверить свой – а значит, волшебный! – мешок людям, взяла с собой самое ценное: священное писание. Всё, целиком. В руках сиды оказался толстый кодекс с крестом на кожаном окладе, и в нём как-то уместились совсем все книги: от Бытия до Откровения. Немайн даже показала, как чудо сделано: раскрыла Книгу. Ангарат удалось прочитать несколько слов, написанных очень маленькими и очень чёткими буквами – сразу ясно, с чьими глазами так пишут и такое читают. Вот она, настоящая холмовая магия! Можно бы и больше прочесть, но написано всё по-гречески. Свои буквы всё же привычней.

Люди оглядывались, косились, но ходить хвостом осмелились немногие. Со временем и из них собралась бы толпа, но идти было недолго и недалеко: фабрику, чтобы не портить вид форума дымящими печами и кучами шлака, отнесли на южную сторону от Виа Декумана, поближе к реке, спрятав за домами повыше.

Дорогу к отцу на службу Ангарат осилила бы и ночью впотьмах, потому могла себе позволить искоса поглядывать на сиду, запечатлевала каждую деталь. Между тем вокруг проявились сопровождающие всякую оружейную фабрику шумы и запахи. Стук механического молота, журчание и плеск воды, запряжённой в приводные колёса, кислая вонь угольного дыма.

Сида на резкие звуки только ухом дёргала.

Отцу сообщили о появлении дочери с компанией. Досточтимый трибун Лорн выскочил навстречу сам: в серых от угольной пыли уставных белых штанах, улыбка до ушей, большие пальцы заложены за пояс, выпячивают военную пряжку. Что-то у него только что хорошо получилось! Выслушал, что передал дед. Хмыкнул.

Вслух ничего не сказал, а чего подумал, Ангарат знает. Наслушалась до и после порки. Боль в икрах, увы, на самом деле способствует запоминанию. «У старика город впереди рода, а дело впереди людей». Как будто, когда речь заходит о его любимом железе, не такой же!

– Немайн? – уточнил. – Сида?

Та кивнула.

Заказ обсуждали недолго – небо уже начинало синеть. Настала пора Ангарат бежать домой, но напоследок она всё-таки обернулась, чтобы увидеть отца, что-то с увлечением рассказывающего маленькой сиде, и холмовую воительницу, которая молчаливо мела главную улицу своим дорогущим, пусть и не украшенным, платьем. Они даже за руки не держались, Немайн свои вообще за спину заложила, но было это как-то…

Приревновать отца Ангарат не успела. Площадь прорезал вопль:

– Отдавай моего ребёночка!

* * *

Вообще говоря, Лорн ап Данхэм всегда считал, что есть глупости похуже, чем кипятить воду в яичной скорлупе или решетом таскать воду. Мужчина, лезущий в бабью свару, совершает самую дурную! Только вот шагающая рядом болезненно-бледная девчушка давно выбилась из категории длинноволосых дур. «Гостья», раз. «Коллега», два. Металл она не чует, как надо настоящему оружейнику, но девушка, которая понимает в рычагах и передачах – это же драгоценность! А ещё она совсем ребёнок, чуть повыше той Ангарат!

Потому, когда от торговых рядов на сиду бросилась горожанка с перекошенным до неузнаваемости лицом, трибун шагнул вперёд. Ждал, что сейчас бешеная его снесёт – или начнёт рвать когтями, потому что про нож на поясе она явно забыла.

Ошибся. Женщина остановилась. Даже лицо стало почти обычным, так что Лорн её припомнил. Видал в церкви, сколько-то лет назад даже заглядывался – так, что в семье пошли разговоры насчёт того, что пора бы завести Ангарат мачеху, да и братцев с сестрёнками. Сложилось по-другому. Даже мама не особо настаивала. Взять жену из мелкого люда не позор, но и только. Имя, впрочем, в голове засело. Морвел верх… забыл. Что значило одно: её отец не из оружейной коллегии, и муж – тоже. Там он знал всех.

– Пусти, – тихо сказала Морвел. – Пусть фэйри отдаст ребёночка.

Вокруг снова собиралась толпа. Кто-то там, за спиной, присвистнул. Назвать сиду «фэйри», да в глаза – жить не хотеть. Назвать так ту, что считает себя человеком… Вот чем надо думать? Лорн заглянул в глаза женщине, которую когда-то почти любил, и увидел, чем.

Застарелым горем, которое – руку на отсечение! – кто-то недавно старательно разбередил. Понял и то, что переубеждать бессмысленно. Сейчас она просто не в состоянии понять, что высшие сиды как таковые таскать чужих детей не склонны. Крещёные фэйри – любые, даже тилвит тег! – тоже. Лорн оглянулся. Меж колонн храма, среди прихожан, мелькали фигурки римских клириков. Верно, радовались, что народ, который вскоре после полудня был готов считать сиду сестрой, а их – лазутчиками враждебных племён, теперь с осуждением смотрел на ушастую.

Сида не терялась, готовилась. Увесистый том Писания лёг на согнутую в локте левую руку, Немайн придерживала его сверху правой. Морвел как раз тихими шажочками обошла не такую и могучую преграду в виде оружейника.

– Отдай… – попросила ушастую.

Та, не отнимая правую руку от книги, заговорила – словно в ответ.

– Я, известная в этих землях как Немайн, на святых божественных Евангелиях клянусь, что не похищала ребёнка этой женщины, да и её саму сегодня увидела в первый раз. Я сказала.

– Ты фэйри. Ребёнка забрали фэйри. Я тоже поклянусь, и ты отдашь?

Она потянулась ко книге, Немайн шагнула назад, спросила негромко:

– Какое здесь наказание за лжесвидетельство под присягой?

В толпе вспомнили о другом.

– Морвел уксор Ловарх не может клясться!

Значит, вышла всё-таки за человека выше себя по статусу. Заплатила за это тем, что ушла под его руку совсем – она даже зовётся теперь по мужу, «жена Ловарха», а не по отцу, как бывает при более равном браке. Лорн заметил: Немайн не назвала себя сидой и не назвала ни имени отца, ни родового. Изгнанница?

Не он один заметил. Из толпы спросили:

– А ты можешь? Какого ты рода?

Сида открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Удивлённо, точно сама у себя спрашивала, выговорила:

– Флавия?

В толпе заржали. Лорн и сам усмехнулся. Он ведь тоже Флавий.

Фамилия ничем не плохая. Старый римский род, сперва плебейский, потом императорский. Шутка в том, что, когда деметов, жителей будущего Диведа, стали брать на службу, фамилий у них не было. Беды в том не было, для варвара хватало одного имени – не будет же римский офицер вносить в списки полный перечень предков новобранца, который зачастую длиннее, чем гомеровский список кораблей?

Солдат скоро получал прозвище – в деле перекликаться по прозвищам проще. Ветеран получал римское гражданство и фамилию императора, как приёмыш. Его сыновья поступали уже не во вспомогательные части, а в легион, как граждане первого сорта: настоящие Флавии, пусть и норовящие поддеть под лорику тунику из традиционной шерстяной клетки.

Династия пресеклась, в моду входили иные фамилии, но Флавиев уже было много.

Те, кто не служил, со временем тоже получили гражданство по эдикту Каракаллы – вот тогда, одно время, казалось, что Аврелиев станет больше… Не вышло! Потребовались моряки и тяжёлая кавалерия, начали набирать ирландцев, прислали на поселение сарматов, а на престол воссела вторая династия Флавиев, потомки Константина Великого.

С тех пор в Моридуне назови прохожего Флавием – в половине случаев угадаешь.

А рыжая-ушастая, выходило, совсем своя. Аврелией она могла бы оказаться, не вылезая из холмов. Собственно, дошло до Лорна, большинство местных сидов должны быть Аврелиями: как свободнорождённые, исконно проживающие в провинции Валентия…

– Морвел, – спросил Лорн, – а кто тебе сказал, что наша сида может вернуть твоего ребёночка? И кто вообще сказал, что его забрали фэйри?

Тут его в бок крепко пихнул окольчуженный локоток. Словно рядышком стоит не холмовая дева, а злая и верная жена. Даёт понять: не то говоришь, не то!

– Сказала повитуха, а видел муж. Теперь ты отдашь маленького? Святой отец сказал, что обязательно отдашь, только нужно требовать и стоять на своём.

– Святой отец это серьёзно, – согласилась сида. – Это был ирландский монах, да и говорил давно, верно?

– Нет, это был бретонец, сегодня! Он обещал. Отдавай!

Немайн кивнула.

– Сейчас найдём твоего мужа. Без него вернуть тебе ребёнка не получится.

Развела руками. Возвысила голос:

– Вот так, граждане. Если брат вдруг возненавидел брата, сестра норовит выцарапать глаза сестре – проверьте, хаживали ли они на исповедь к попу из римской миссии. А ещё – покажите-ка дом Ловарха…

– Флавия? – спросили разом несколько глоток.

– Аврелия, дурни! – рявкнул на них кто-то хриплым басом. – А вообще он Ловарх ап Колум, и дома его нет, в мастерской он. Топайте за мной. Провожу…

* * *

Всё оказалось не так страшно, как казалось поначалу.

Старые сказки, в которых кичащейся непорочностью «деве» напоминают, что у неё три ребёночка играют во дворе, ещё три – лежат на кладбище, и ещё три – прикопаны под изголовьем, так и остались пересказом былых недобрых времён. Миновал Моридун и призрак выловленных сетью младенцев, утопленных, как отбракованные щенки, или вынесенных в лес, на корм лесным зверям: если кто и найдёт косточки, что ж, опять виноваты фэйри. Поиграли и бросили.

Всё оказалось просто и печально.

Нашлась даже могила в освящённой земле. Сам Ловарх и привёл. Не воин, не начальник и не герой, зато мастер бондарь. Важное ремесло: воду из акведука разносят по городским домам именно деревянные трубы. Он и рассказал всю историю: ребёночка Морвел успели окрестить, а вот рассказать дурные новости застрявшей между жизнью и смертью матери – не посмели.

Зеваки… были. Отвалились те, кому было лениво ходить да кому подавай кровь и скандал. Зато нашлось кому поплакать с безутешной матерью, которая потеряла уже не само дитя, а надежду его вернуть, и кому сурово помолчать с отцом. Немайн, кстати, ревела в обнимку со своей невольной обидчицей.

– Хорошо твоя сида устроилась, – хрипло пробормотал Ловарх, косясь на плачущих женщин. – Она плачет в тонкий лён, да в ласковую шерсть, да в мягкую грудь. А моей Морвел приходится тискать холодную, жёсткую кольчугу, под которой одни мослы и тыкаться носом в твёрдое темечко под волосами… Правда, волосы знатные…

Лорн не принял шутку. Ни про то, что сида «его», ни про то, что ей, выплакивающей совиные глазищи, хорошо.

– Ваша семейка очень дёшево отделалась, – сухо сказал он. – По доримским племенным понятиям, после публичного обвинения в краже свободного человека, сиды обязаны отомстить.

Бондарь почесал в затылке.

– Понимаешь, я в них вообще не верил.

Скорее, не верил, что доведётся встретиться. Для большинства людей всего, что дальше протянутой руки, как бы и нет. Даже если оттуда приходят гружёные корабли.

– Вот сейчас она проплачется, высморкается, да и подаст на вас в суд. В наш, городской. Знаешь, в чём настоящая шутка? Это тебе придётся доказывать, что ты не виноват или, скорее, не очень виноват. Потому что, во-первых, все знают, что сиды не умеют врать. Во-вторых – она целая Флавия, ты всего лишь Аврелий, а у родни твоей супруги вообще римской фамилии нет.

Ловарх развёл руками.

– Морвел красивая и добрая, разве мало? Отвечаю за неё я… и под суд пойду, если что. Извиниться тоже готов – только не знаю, как сделать. У холмовых-то свои законы.

– У некрещёных, – сказал Лорн, – может, и свои. А у нашей Немайн – обычные, христианские. И вообще, имя у неё гаэльское, фамилия римская. Считай, как все тут. Потому просто извинись, как человек…

* * *

То, что почтовую станцию-мансио устраивают вне городских стен – старая имперская традиция, как и красные стены. В иных провинциях их штукатурят и красят, но «Голова Грифона» облицована розовым песчаником. Здесь навеки застыли, сомкнувшись в каре, трактир, гостиница, конюшня, казарма дорожной стражи – и, разумеется, дом досточтимого начальника всех старых имперских дорог, проходящих через город. Их четыре, и все со звонкими именами. Первая, Западная Агриколова, тянется к обрывам и пляжам западного берега и святыне святого Давида, это дорога паломников и прибрежных патрулей, торговцев вразнос, фермерских повозок, везущих в город овёс и ячмень – не столько продавать, сколько менять на пшеницу и всякий ремесленный товар. Ну и солёную рыбу от западного побережья тоже везут. Другая, Агриколова же, но Военная, ведёт на север, этот путь утыкан сторожевыми башнями и остовами армейских лагерей. Отсюда не раз приходила военная гроза. По этой дороге грохочут башмаками центурии Второго Августова легиона, пролетают курьеры, лязгают окованными колёсами двуколки и запряжённые волами стандартные четырёхколёсные повозки армейских обозов. Третья, Домицианова Золотая – петляет сквозь холмы, ведёт к шахтам, в которых добывают железо и свинец со следами серебра, а ещё находят опалы и сердолики. Севернее она заворачивает е западу и сливается с Агриколовой военной. Четвёртая, Фронтинова Прибрежная, бежит на восток вдоль моря, это путь курьерских подстав, торговых караванов и подвижных частей, дорога к союзникам в Город Легиона, путь взаимной поддержки.

Именно с этой, восточной, стороны и пристроилась главная станция всех дорог Диведа, со временем обросшая деревянными домиками предместья. Сейчас в ней было особенно уютно: дневной зной угас, зато хорошо прогревшийся камень щедро делился с людьми накопленным теплом. Запахи конюшни мешались с ароматами грубоватой трактирной кухни: в заведении, как и обычно, гулял малый люд – на сей раз под новости о заглянувшей в Моридун холмовой деве. Христиане со времён, когда за это отправляли ко львам, потомки воинов, поднявших на щите Константина Великого, что и крестил Рим, вспоминали куда более древние сказания.

Сегодня народа тут собралось немало – где и искать свежих слухов, как не на почтовой станции? А то, что вокруг полно частных заведений, где плеснут доброго – а где и не очень – эля, только пуще развязывало языки.

В трактире при гостинице, том, что для почтенных людей, заслуженные ветераны обсуждали, как повлияет явление сиды на противостояние с Кередигионом, войну с саксами, торговлю, приплод скотины и урожай. Здесь аккуратно прихлёбывали из кружек, взвешивали каждое слово, а зачастую многозначительно молчали.

Наконец, в трапезной начальника дорог, Давида ап Ллиувеллина, вокруг пылающего очага из рук в руки шла чаша с разбавленным, как положено, самосским вином. Здесь только что дослушали важного свидетеля – парня, что и привёз сиду в город. Повезло: молодой воин оказался ни безголовым юнцом, только начавшим отпускать бородку, ни полуварваром, не умеющим связать слова в рассказ, ни фантазёром, превращающим быль в сказку. Кейр ап Вэйлин говорил чётко, точно, кратко – пусть и выбирал самые красивые слова, но кто его осудит? Самые важные люди города, несомненно, в состоянии оценить стиль, и больше них – старшая дочь хозяина, прекрасная Тулла, которая и обносила гостей вином и почётными кусками.

Слуг-то ради важного разговора разогнали!

Теперь Кейр сидел у огня в настоящем двойном кресле – немалая честь! – и старался, чтобы история из его уст летела гладко, как породистый голубь. Так получилось, что у всякого горожанина уже была своя история о сиде Немайн, только вот их повести повторялись, а его рассказ оказался единственным. Потому, подойдя к завершению, он всё-таки позволил себе чуть украсить концовку, словно сказитель, а не солдат. Даже когда тёплая тишина внимания вдруг обратилась сквозняком, рассудительно, как положено бывалому человеку, договорил:

– Зовут же её Немайн. Она говорит, не та самая. Однако не говорит, которая эта та самая, так что, может и так статься, что та самая не та самая, а вот эта самая как раз и та!

В голосе его звучало неподдельное торжество – ещё бы, такой заворот придумать!

Почтенные люди его восторг не разделили.

Их лица, обращённые к южной двери пиршественной залы, по мере продолжения этой тирады вытягивались все сильнее. С некоторыми чуть колотунчик не случился. Кейр же выдержал приличествующую солидному человеку паузу, и лишь затем обернулся, чтоб увидеть на пороге главную новость дня. Рука об руку с ещё одним досточтимым мужем, Лорном ап Данхэмом, трибуном государственных оружейных мастерских.

– Приветствую вас, всадники, – сказала на латыни сида и дёрнула ухом.

– Это, – Кейр встал, наливаясь краской, как рак в кипятке, – то…

– А ещё там, за дверью, подслушивали. – сообщил Лорн. – К ночи про «та самая, которая не та самая, а самая та», город выучит наизусть. Ну как можно было не выставить караул?

– Это чтобы разболтали сами караульщики?

– Это чтобы разболтали не прямо сейчас, а когда сменятся.

Немайн между тем скользнула на место парня. Пожаловалась:

– День длинный выдался, ноги не держат.

Вытянула сапоги к огню. В глазах рыжей девчонки промелькнуло такое довольство сухим теплом камина в тёплый, но сыроватый июньский денёк, что седые и лысые признали – понимает и право имеет. У сидов по наружному возрасту истинный не определишь. Для усталого путника огонь – наслаждение и зрелище разом. Кейру оставалось отойти в сторонку, в компанию нарисованных на стенах фигур. Роспись была старой, времён постройки станции, за века немного закоптилась. Лица квиритов осунулись и похудели, словно они всё лето с инструкторской палкой в руке гоняли центурии новобранцев по самому солнышку, и только потом нацепили мирные тоги. Их супруги и дочери смотрелись не бездельными матронами былых времён, а боевыми подругами, которые, конечно, пытались убрать с лиц загар, только вышло не очень. Теперь они вместе с Кейром смотрели очередную историю.

Вот Давид ап Ллиувеллин из озабоченного делами чиновника обращается в радушного хозяина. Эта роль ему подходит лучше: толстяку и так несложно изобразить добродушие, а начальник дорог ещё и сущий живчик. Старый служака даже растолстеть ухитрился полезно – так, чтобы меч врага, прорезав кожу, не задел важных органов. Явно, вне пиров, ест обычную легионерскую кашу с бобами и мясом. Вот он хлопает в ладоши – в зал вбегают люди, и этим людям будет не до сплетен – велено нести всё лучшее: вопросы разрешены, лучшие люди городского совета приветствуют дорогую гостью!

Вот досточтимая Элейн верх Иднерф осторожно придерживает живот с нераздельным с ней ребёнком, но встаёт навстречу гостье, быстро и осторожно клюёт сиду губами в щёку. Когда холмовая девчонка успела стать родственницей главе коллегии прядильщиц, ткачих и торговок льняными тканями? Или – патронессой коллегии?

Вот Кедивор ап Дахак – всего-то «достославный» воин в летах, всего-то отошедший от дел командир тяжёлой, кованой сотни, который, что ни год, отправляет в Империю до десятка судов-коневозов, заводит речь о том, что сестра-воительница зря ходит пешком. Хороший холмовой пони – лучшая компания в любом путешествии!

Достославные и досточтимые весело ожидали ужина – сегодня он достался тяжко. Не просто заслужен в трудах на благо людей и славу Бога, сегодня нужно было заесть немало переживаний. Сиде тоже: лицо-то она держала, а уши то подёргивались, то покручивались… Потому – да будет пир! Заодно можно было посмотреть на сиду за столом: интересно всем и всё. Как себя поведёт, какие куски выберет, какие разговоры поддержит?

Кейр остался на ногах – не беда, ноги молодые, а чтобы не держать блюдо на весу, есть специальные переносные подставки. Константинопольская мода! Главный плюс – можно было устроиться с кем захочешь, а не как посадят, потому подставку часто выбирали и вполне именитые люди. Строгие родители оказались слишком заняты сидой, так что Кейр разделил поднос с любимой. Тулла, правда, не столько ела, сколько разглядывала сиду. Потом прошептала на ухо:

– Кого ты притащил в город?

Пришлось прожевать кусочек морского окуня и многозначительно хмыкнуть. Такого ответа вполне хватило.

– Я видала, как трапезничают африканки, принятые при экзархе Карфагена, так знаешь, рядом с твоей ушастой из норы под холмом они дикарки. Посмотри, как она выбирает кусочек: быстро, в очередь, без жадности. Только… знаешь, она всё-таки иногда задумывается над тем, что делать. Самую чуточку! Не так, словно слышала, как надо, но никогда не пробовала, а так, будто давно не была в приличном обществе и теперь вспоминает правильное поведение. Быстро вспоминает!

Кейр пожал плечами. Ему был интереснее голос любимой, чем манеры бывшей попутчицы.

– Ест не как гречанка или там африканка. Как и они, выбирает больше рыбку, но чаще макает куски в подливку, а от рыбного соуса вообще слегка кривится. Грекам в нашей готовке вечно масла не хватает, поверх льют – эта оливковое почти не трогает. Вот, гляди – пропустила чашу с вином. Хмельное пиво тоже пропустит. Перед элем промакнёт губы, чтобы на чаше и следочка не осталось. Вот! Отпила, точно чашу поцеловала. К похлёбкам никакого интереса, а у нас очень хорошие… Нож держит привычно именно для изящной трапезы, но не по-нашему, орудует ловко, но острие водит немного опасно: тесновато ей тут. На двойной скамье тесновато, понимаешь?

– Привыкла есть одна.

Тулла задумалась.

– Тогда она бы куда-нибудь влезла – рукавом или даже локтем. Нет, даже пальцы в соусе не испачкала. А ещё она мало говорит и очень внимательно слушает…

* * *

Давид наблюдал за нежданной и весьма полезной гостьей, и пока оставался доволен. Впрочем, он и не ожидал увидеть пустоголовую болтушку. Первый доклад о «волшебном существе» он получил задолго до того, как на публику опросил Кейра – от свинопаса через мальчишку-подпаска. Парень на своих двоих обогнал двуколку жалевшего лошадиные копыта Кейра – если бы тот ещё делал это от государственного ума, а не от хозяйской заботы! Зато младший дозорный честно заслужил отличие – малое, но достаточное, чтобы через годик-другой попасть не в трактирную обслугу, а, скажем, в пешие письмоносители. По городу-то кто-то должен ходить с толстой сумкой на ремне? Почему не этот, выносливый и длинноногий?

Наблюдатель на дороге – тот самый свинопас – был человек трезвый, доверенный и внимательный. В том, что сида – настоящая, его убедили даже не подвижные уши, а мелкие детали, совершенно потусторонние. Для начала – странный каблук с возвышенной пяткой у сапог – платформа для увеличения роста была у людей низкого роста не редкостью, но так не делал никто. Неудобно же! Сидам вот, оказывается, хорошо. Потом – кольчуга. Прикинуть вес по тому, как она ведёт себя на человеке – нужен навык, но у наблюдателя он был. Лёгкая! И не потому, что кольца тонкие или слишком большие. Сплав такой. Не железо точно. Ну и крестик с рубином – не такой уж необычный, если бы не очевидная имперская работа, причём довольно свежая, а не стародавняя. Никак не то, чего ожидаешь от холмовой сиды!

Тогда Давид и отправил Защитнику Западного берега первый курьерский пакет. Он сообщал, что в город явилось волшебное существо. То, что присутствие высшего магистрата, каким светлейший Клотен числился в Моридуне, очень желательно, прямо прописано не было, но умный поймёт.

Второй пакет доносил подробности события, которое досточтимый начальник дорог для себя обозвал «диспутом на форуме», хотя, формально, у сиды просто спросили её исповедание. Увы, сделали это без уважения. Результат: сида одной фразой уничтожила плоды трёхмесячных стараний миссии римского архиепископа по завоеванию доверия горожан. С одной стороны это было хорошо, приезжие клирики должны были стать куда сговорчивей в вопросах десятины и, возможно, даже инвеституры. С другой, если они вместо того, чтобы договариваться, уйдут – город опять останется без пастырского окормления. Плохо.

Третий пакет должен был дойти до Защитника к ночи, и нёс ещё худшие вести. Италийцы вместо продолжения диспута решились на интригу… и попались. Это было действительно плохо – потенциальная духовная власть в государстве показала склонность действовать по своему усмотрению, не советуясь с властью светской. Это было хорошо: ушастая девочка вскрыла проблему, которую можно было решить.

Насколько Давид знал светлейшего, Клотен не будет устраивать ночной скачки в столицу, не будет бегать по шатру ночь напролёт. Хмыкнет, велит к утру приготовить лошадей и эскорт, да завалится спать. Нет смысла готовить четвёртый пакет, но что вкратце доложить по сиде и ситуации в городе, продумать стоит. Теперь же пора заканчивать пир и лично проводить гостью в императорские покои – там и правда много лет назад останавливался Феодосий, тогда, впрочем, всего лишь магистр конницы.

Из пиршественно-совещательной залы гости расходились по рангу. Сначала исчезли те, кто просто стоял в соседних комнатах и ел, держа блюда в руках. Малому люду тоже интересна сида, так пусть уж рассказывают что видели, а не что примнилось. Каждый мог пройтись мимо распахнутых дверей и посмотреть, как лучшие люди города принимают холмовую деву, которая, может, всё-таки та самая.

Конечно, в иных домах сочли бы, что само зрелище стоит того, чтобы собралось достаточно видоков, и не стали бы кормить простонародье, но досточтимый Давид не таков! Позвать человека на пир, и не дать доброго эля, доброго сыра или мяса и, конечно, хорошего хлеба – сущее свинство. Кроме того, народу стоит помнить не только что показали, но и то, что хозяин дорог Диведа – неизменно хороший человек.

Те, кто ел с подставок, в общем-то, и не ушли – это были всё больше домочадцы Давида, да кое-кто из почтовой службы. Они вообще или жили на станции, или обзавелись домами тут же, в предместье.

Начали вставать те, кто сидел в одинарных креслах. Вот Амвросий Аврелий, врач, философ, человек, знающий хоть немного обо всём, становится рядом с двойным креслом своей супруги. Их проводит жена Давида, Глэдис, хотя в другое время хозяин устроил бы пару досточтимых лично, как равный равных. Сегодня его дело – та, что выбивается из обычных рангов.

Сида выбралась из-за стола с заметным сожалением. Одарила хозяина лёгкой улыбкой и добрым, в меру лукавым прищуром. Поблагодарила за гостеприимство на том греческом, которым написаны труды отцов Церкви, а не том, на котором болтают во всех портах мира, не исключая Моридун. Восхитилась предоставленными покоями. Вот только больше всего ей, так уж показалось Давиду, понравились пристроенный в ногах роскошного ложа дорожный мешок и крепкий засов на двери. Во всяком случае, стукнул он едва ли не торжествующе.

В отсутствие посторонних глаз улыбка истаяла. Сида погладила ткань мешка, точно шёрстку любимого питомца.

– Рада тебя видеть, дружище, – сказала на неизвестном никому в этом городе и на этой планете языке. – Ты здесь мой самый старый товарищ, хотя и с тобой мы познакомились только утром.

Тяжело плюхнулась на кровать. Вытянула гудящие ноги. Руки опустились на колени. Уныло скрючилась спина. Вся фигура превратилась в единый знак усталости.

– Занятный выдался денёк, – сообщила сама себе. – А ещё более интересно, как там остальные обретаются…

Она сердито фыркнула, вспоминая разговор, окончившийся каких-то несколько часов назад. Поднявшаяся на мгновение злость дала ей достаточно сил, чтобы швырнуть подушкой об стену, но даже злоба у неё вышла усталой.